Юстейн Гордер

Лягушачий замок



При свете луны

Никак не могу вспомнить, как именно началась вся эта история, помню только, что светила луна, и я шел по снежному насту. То, что маленький мальчик, один, разгуливал ночью в лесу при свете луны, похожей на огромный воздушный шар, конечно же, было удивительным.

Но в ту ночь произошло много еще более удивительного.

Когда я проходил мимо заболоченного пруда, с берега которого, улегшись на живот, мы с папой любили наблюдать за головастиками, я вдруг заметил гномика. Это было бы, наверное, не столь невероятным, если бы он тихонько вышел из-за деревьев или откуда-то еще, но он появился совсем по-другому.

Я уселся прямо на снегу и задумался о чем-то. Вдруг, откуда ни возьмись, прямо передо мной появился гномик, он вырос как будто из-под земли, или проступил из воздуха, одним словом, проник сюда каким-то совершенно неведомым путем. Кроме обычной, красной, в виде колпачка, шапочки, которую носят все гномы, на нем был зеленый костюм. Хотя ростом он был ниже меня, сразу было видно, что это совсем взрослый гном.

— Ну, вот, — сказал он, когда стал таким же отчетливым, как и деревья вокруг. Произнося это, он одновременно вытаскивал руку откуда-то из другого пространства, находящегося за воздухом, окутывающим все вокруг нас.

— Ну, так вот, — произнес он решительно.

Так начинают разговор те, кому в общем-то и сказать особенно нечего, и они надеются только на отклик собеседника.

— Что значит вот, — спросил я осторожно.

Он взглянул на меня и зажмурился, как будто бы лунный свет слепил ему глаза.

— Ты тоже не спишь, а гуляешь, — произнес он.

В этих словах тоже особого смысла не было, ведь и так все было ясно: мы оба стояли на берегу замерзшего тритоньего пруда.

Чтобы подразнить его, мне так и хотелось сказать: «Нет, я не гуляю». Вместо этого я произнес: «Да, мы оба гуляем».

Мне такой ответ показался весьма подходящим, а ему не понравился.

— Да, мы оба гуляем, но только один из нас расхаживает при лунном свете в ночной одежде.

Я посмотрел на свою голубенькую кофточку, всю в таких картинках автомобильчиков и мотоцикликов. Оказывается, я был в одной пижамке, и мне захотелось спрятаться. Но куда там, когда гномик застал меня на месте преступления.

— У природы нет плохой погоды, — сказал я, изо всех сил стараясь говорить как взрослый. — Тебе кажется странным, что я сейчас в пижамке, а по-моему, быть гномом еще более невероятно.

Но ему, видимо, было важно во что бы то ни стало одержать надо мной верх, и он показал на меня своим пальчиком.

— Все-таки, самое странное из всего возможного — это ходить босым по снегу. Ты, наверное, совсем бедный, раз у тебя нет даже пары башмаков.

Тут я взглянул на свои ноги и смутился еще больше, чем в первый раз, когда обнаружил, что одет в ночную одежду. Я вдруг почувствовал, что и в самом деле стою босиком и пальцы на ногах совсем окоченели. И подумал, как хорошо было бы прикрыть их теплым одеялом, но сама мысль была такая безумная, что я даже не решился высказать ее вслух. Кому придет в голову разгуливать по лесу, по снежному насту, сгибаясь под тяжестью одеяла, при свете полной луны.

— Мои папа и мама очень богаты, — сказал я. — У нас есть свой большой дом с верандой и шезлонгами. Если родители только захотят, то хоть тысячу пар башмаков купят, но они просто считают, что ходить босиком полезно, и еще они несколько раз называли меня маленьким принцем.

Последнее его как-то особенно заинтересовало.

— А позвольте узнать имя маленького принца, — спросил он, отвесив глубокий поклон.

— Меня зовут Кристоффер Поффер, — произнес я торжественно. Не мог же я сказать, что меня зовут Кристоффер Хансен, ведь тогда бы он ни за что не поверил, что я настоящий принц.

— Очень интересно, — заметил он. — Мне достоверно известно из одной старинной книги, что именно такие принцы очень любят блинчики с земляничным вареньем, а я как раз напек их целую гору. В моем саду полным-полно земляники.

Я ему не поверил. Знаю я этих взрослых, когда хотят поважничать перед детьми, начинают хвастаться тем, что умеют печь блинчики и всякое такое. Я опустил глаза и стал пристально рассматривать снег у себя под ногами, размышляя о том, что и земляника сейчас не растет. Но возражать не осмелился, ведь мне было прекрасно известно, что гномы гораздо умнее детей.

И, если бы не его красная шапочка-колпачок, я бы вполне мог принять его за ребенка, такого же мальчика, как я сам. А еще я заметил какую-то печаль в его синих глазах, похожих на огромные черничины.

— Ну, так хочешь попробовать? — спросил он.

— Черники? — испуганно спросил я.

Он замер и покачал головой.

— Ну вот, я приглашаю ночного странника отведать свежих блинчиков с земляничным вареньем, — произнес он. — Приглашаю, несмотря на то, что он тут топчется босиком по снегу. И что же делает в ответ на это наш принц Поффер? Он начинает расспрашивать о чернике. Вот именно такие впечатления и огорчают нас, гномов, и сделали нас грустным лесным народцем.

Я принялся вспоминать, говорил ли я что-нибудь подобное, мне показалось, что об этом я только подумал, а не сказал, а это ведь не одно и то же.

— Мы с тобой решаем весьма простой вопрос. Будем ли мы лакомиться блинчиками с вареньем из земляники, которая выросла у меня в саду или ты предпочитаешь бродить здесь в полутьме? Вопрос стоит именно так, потому что сегодня в нашем меню стоят блинчики с вареньем.

— Точно так же говорит обычно мой папа. Он вечно спрашивает, что там у нас «стоит в меню». Я всегда думал, что меню это то же самое, что плита, ведь еда обычно стоит на ней, но здесь, в лесу, при свете луны, никакой плиты не было.

— У тебя нет плиты, — произнес я.

Гномик стоял и глазел на меня в изумлении. А потом принялся прочищать себе уши пальцами.

— Прошу прощения, принц Поффер, но, вероятно, у меня в ушах скопилась сера, и я не совсем расслышал, что ты мне сказал.

— У тебя нет плиты, — повторил я.

— Но ведь не будешь же ты ее тащить всякий раз с собой, когда вздумаешь прогуляться по лесу и полюбоваться луной.

Теперь пришла моя очередь схватиться за уши, чтобы проверить, не завяли ли они у меня и не отвалились ли совсем после услышанного. К счастью, они прочно держались на своем месте, также, впрочем, как и нос. А вот кончики пальцев на ногах продолжали зябнуть.

— К сожалению, здесь немного сквозит гномик, помотав головой в своей красной вязаной шапочке. — Собственно говоря, это не удивительно, ведь лес стоит над огромной проПАСТЬЮ.

Когда он сказал слово «проПАСТЬ» я испугался — вдруг сейчас выйдет волк или лев. И вообще, мне стало страшно: если долго стоять тут и разговаривать, можно договориться до чего-нибудь ужасного. Поэтому я торопливо пробормотал:

— Я с большим удовольствием буду кушать блинчики с земляничным вареньем, если они все еще стоят в меню.

Тогда гномик широко заулыбался и провел языком по губам сначала в одну сторону, потом — в другую.

— Это очень Зрелое решение, особенно учитывая тот факт, что у меня в саду полно Зрелой земляники.

Но никакого домика и никакой земляники я не видел. Передо мной были деревья и сугробы, освещенные лунным светом.

— Где же твой домик в земляничнике?

— Он — среди лета, — сказал он. — Это недалеко, прямо за углом. Но туда нельзя идти в нижнем белье.

Он еще не закончил фразу, как я весь преобразился: на мне появились зеленые шелковые брюки и шелковая рубашка, красная как земляника.

Я был поражен, но сделал вид, что ничего особенного не произошло.

— Держись за мою руку, Кристоффер Поффер, — сказал он.

И тут меня осенило, я ведь еще не знаю, как его зовут, а мама говорила, чтобы я не ходил домой к незнакомым людям. Наверняка, это относится и к незнакомым гномам.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он протянул мне руку и учтиво поклонился.

— Зови меня просто Умпин.

Он взял меня за руку, и мы вместе вышли из зимы. Здесь, на другой стороне, был жаркий летний день. Взявшись за руки, мы стояли на том же самом месте, на берегу тритоньего пруда. Только теперь светило солнце.

Блинчики

— Что будем делать сначала, — спросил меня гномик Умпин, — ловить головастиков, а потом кушать блинчики с земляничным вареньем или наоборот?

Правильный выбор тут было сделать совершенно невозможно.

— Давай-ка поскорее скушаем эти аппетитные блинчики, пока кто-нибудь не убрал их совсем из меню, — сказал я.

— Терпеть не могу, когда клянчат, — сказал он. — Это единственное, чего мы, гномы, не выносим. А вообще-то, мы привыкли вытягиваться в струнку перед подлинными принцами Пофферами, мой прадедушка однажды так вытянулся, что сломался пополам.

Я молча уставился на него.

— А вообще, думай, что говоришь, — сказал он. — Однажды моей бабушке довелось услышать такую чепуховину, что от удивления у нее глаза на лоб полезли, да так, что совсем вылезли. И долго-долго катались по лесу. Вот почему здесь так много черники. А гномы никогда не едят блинчиков с черничным вареньем. Ну что ж, пойдем, мой домик тут неподалеку.

Мы углубились в чащу леса. И вскоре подошли к невероятно толстому дереву, такого я еще никогда не видел. Оно было очень толстое и в то же время гораздо ниже других деревьев вокруг. Наконец, я понял, что передо мной ствол или пень. Вокруг этого толстого ствола алело множество земляничек. Тут я догадался, что это и был домик гнома Умпина, а все эти кустики земляники и были его садом, но убедился в этом окончательно только тогда, когда он открыл дверцу в стволе.

— Кристоффер Поффер! — произнес Умпин торжественно. — Если можно так выразиться: добро пожаловать в мой дом!

Мы вошли, и я увидел, что внутри все очень маленькое. Только один раз в жизни я видел такой домик, это был кукольный дом в саду у Камиллы, моей двоюродной сестры, которая живет в Телемарке. Все здесь так напоминало обстановку внутри ее кукольного дома, что я даже испугался, а вдруг гномик пришел ночью и украл всю ее кукольную утварь. Но ведь отсюда так далеко до Телемарка. Нужно ехать много часов в машине, а гномы не могут водить машину. Нет, наверняка это просто случайное сходство.

Тут я заметил и большую гору блинчиков. Но они стояли не в каком-то там меню и даже не на плите, а на маленьком столике, рядом с банкой варенья.

Мы уселись на зеленые стулья и взяли себе по блинчику. Поскольку было столько разговоров о лесной землянике, мне захотелось узнать, было ли и вправду что-нибудь лесное в этом земляничном варенье. Лучше бы я об этом не спрашивал, потому что гномик погрустнел.

— Должен уточнить: я ем землянику только из своего сада. Но время от времени случается, что среди ягод попадаются такие зелененькие иголочки…

Он покачал головой.

— Кристоффер Поффер, — сказал он. — Я заключил торжественный договор со всеми лесными иголками, чтобы они держались подальше от моего садика. Одновременно я дал им разрешение залетать в нос и в уши всех маленьких принцев, которые откажутся кушать мое земляничное варенье.

Я тут же поспешил пообильней полить блинчики вареньем, потому что, как мне показалось, у меня зачесалось, засвербило в носу.

— Ну, как тебе понравились блинчики? — спросил он после того, как мы скушали по четыре, а может быть и по пять блинчиков.

— Очень вкусно, — ответил я.

Но гномику мой ответ не понравился.

— Ты кажется не расслышал, что я сказал, — заметил он.

— Как понравились блинчики, — ответил я. — И если кто-нибудь меня спрашивает: «Как тебя зовут?» Я отвечаю: «Кристоффер». Нельзя же ответить, например: «Мама обычно зовет меня домой по многу раз».

Если честно признаться, мне и в самом деле было невдомек, как я должен был ответить на этот вопрос.

— На пять с плюсом, — попытался было исправиться я.

Умпин бросился убирать со стола.

— Тогда ты кушаешь здесь блинчики в последний раз, — проворчал он. — Совсем недавно у меня в гостях был другой принц Поффер и сказал, что я — настоящий волшебник в отношении блинчиков, прямо на все сто.

И тут меня осенило.

— Конечно же, я имел в виду, что ты — волшебник на пять с половиной сотен.

Тут Умпин заплясал вокруг стола, подскочил ко мне и поцеловал в щеку.

— Ну, вот и хорошо, а теперь мы можем выпрыгнуть прямо в летний день и начать ловить головастиков.

И он схватил банку из-под варенья, которая стояла на лавке.

Головастики

Мне доводилось множество раз бывать в лесу у тритоньего пруда, но сегодня здесь все казалось необычным. Деревья были ослепительно зелеными, а небо синее-пресинее, как на картинке. Кроме всего прочего, никакие веточки и иголочки не кололи меня, хотя я шел босиком.

Гном лег на живот и принялся смотреть на головастиков.

— А ты и раньше знал, что из головастиков могут получиться лягушки? — спросил он меня, наклонив голову близко-близко к воде.

На это я даже не стал отвечать, это и так ясно. Вместо этого я сказал:

— Нужно поймать очень-очень много головастиков, чтобы получилась целая лягушка.

Тут Умпин поднял вверх свою банку и показал, что трех головастиков он уже поймал.

— Но тебе, наверное, неизвестно, что если лягушку поцеловать, она станет принцем, а принцы живут в больших замках, в которых всегда случается много необыкновенного.

И это мне было известно. Однажды дедушка рассказал мне сказку о том, как одна лягушка стала принцем только потому, что какая-то девчонка-воображала поцеловала ее в мордочку. Но если бы я признался, что и это мне известно, ясное дело, гномик обиделся бы из-за того, что я знаю не меньше его, если же сказал бы, что не знаю этого, он считал бы меня совсем глупым. К счастью, отвечать не пришлось, так как в это время Умпин вытащил банку из воды. В ней было множество головастиков.

— Надо пошевелить в банке волшебным прутиком, — сказал он.

Я пошел по тропинке и нашел подходящий прутик. Правда, я не знал, волшебный ли он. Пока не испытаешь, не узнаешь.

Прутик оказался волшебным. Не успел Умпин опустить его в банку, как все головастики превратились в одну большую лягушку.

— Вот это да! Красота! — воскликнул он и помахал прутиком в воздухе.

Мне лично никогда лягушки не казались особенно красивыми. Мне всегда гораздо больше нравилось смотреть на головастиков.

Лягушка выпрыгнула из банки, уселась на камень и уставилась на нас. Сердце у нее так бешено колотилось, что животик у бедной лягушки все подымался и опускался: туда-сюда, туда-сюда. Рядом стояла банка с водой, там теперь оставался только один головастик.

— Но мы сделали только полдела, — пробормотал Умпин.

Сначала я не понял, о чем речь.

— Кто из нас поцелует лягушку? — продолжал он.

— Чур, не я! — закричал я, потому что у меня не было ни малейшего желания целовать мерзкую лягушку.

— Мы ОБЯЗАНЫ ее поцеловать, если хотим, чтобы она превратилась в принца. Весьма странно, что тебе противно поцеловать лягушку.

— Почему это?! — спросил я, чуть не плача.

— Потому что когда-то ты и сам был лягушонком, — сказал Умпин и коснулся меня волшебным прутиком.

Тут я расплакался.

— Я… никогда… никогда не был никаким лягушонком, — смог я произнести, наконец.

Вместо того, чтобы успокоить меня, гномик только покачал головой.

— Кристоффер Поффер, — произнес он. — Разве мы не договорились, что ты настоящий принц? Или я угощал тебя своими замечательными блинчиками по недоразумению?

Я так и замер на месте.

— И разве мы не договорились, откуда берутся принцы? — продолжал Умпин нетерпеливо.

Эти слова поразили меня как громом.

— Разве не ясно, что когда-то ты был лягушонком?

Капитан идет по следу

И он посмотрел на меня своими черничными глазами. Я не удивился бы сейчас, если бы они вышли из орбит и покатились бы по лесу.



— Я появился из маминого живота, — сказал я. — А туда я попал, потому что папа поцеловал ее. Ведь когда он поцеловал ее, к ней в животик попало несколько таких маленьких штучек.

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА



Мне и самому было ясно, что объяснение такое длинное, что смахивало на оправдание. Наверное, поэтому Умпин уселся на пенек и потер себе лоб, как будто бы очень устал. А лягушка важно восседала рядом на камне и продолжала пульсировать.

Случалось ли тебе, дорогой читатель, совсем одному ночевать у костерка в лесу, далеко от людей? Если хоть раз случилось, ты, конечно, запомнил эту ночь.

— Мы сразу же должны решить один важный вопрос, — сказал гномик. — Какие такие еще штучки, если не головастики, приплыли в животик твой мамы, когда твой папа ее поцеловал? И разве ее поцеловать лучше, чем лягушку? Кроме того, разве папа с мамой никогда не называли тебя, купая в ванне, своим лягушонком? И как ты думаешь, мог бы ты умудриться жить у нее в животе, если бы не умел плавать как лягушка?

Однажды на весенней охоте я задержался до темноты, потерял тропу и вынужден был заночевать в урмане. Было это в начале мая в горном лесу.

Но расскажу по порядку.

Возразить мне было нечем, но я почувствовал, что ненавижу и эту мерзкую лягушку и упрямого гнома.

Весь день просидел я у озерца и все понапрасну. Хоть плачь — ни одной утки! И там летят, и вон там летят, а мое озерцо, как заколдованное! Одни лысухи посередке озера на волне толкутся. Но какая же это дичь — лысуха? Для новобранцев первого года охоты.

И вдруг к вечеру повалило! Да не к раннему вечеру, когда и положено полетывать утке, а к полной темноте, к звезде ночной, к туману холодному.

Умпин снова прикоснулся ко мне волшебным прутиком.

Сгоряча пострелял я, да потом сообразил: пустое это занятие. Где в такой темноте дичь соберешь? На лису работать, завтрак ей готовить — не затем ехал.

А тут еще морозец задирается, за ворот лезет.

«Нет, пойду, — думаю, — в деревеньку, у печки обогреюсь, а на зорьке за дело».

— Конечно же, ты можешь сколько угодно ненавидеть лягушку, — сказал он. — Но я хочу сказать тебе, что тебе нужно только совсем слегка чмокнуть ее в мордочку. Потому что, если ты не сделаешь этого, то мы никогда не доберемся до большого замка, в котором живет принц, и никакой сказки не будет!

А до села верст пятнадцать с хвостиком. Местных — пятнадцать, хвостик — немереный.

Решил — прямиком через лес, вдвое путь короче.

Я понял, что выбора у меня нет. Если я не послушаюсь гнома, он может дотронуться до меня своим волшебным прутиком и превратить в лягушку. Ведь если лягушка может превратиться в принца, то, наверняка, и принц может превратиться в лягушку.

Ну, и забрел, конечно. Поди сообрази направленье в непроглядной этой тьмище.

Шел, шел — плюнул со зла! Сумку — наземь, топорик — из чехла, хворосту нарубил, костерище разжег.

Тогда я лег на землю и поцеловал гадкую лягушку в саму мордочку, ощутив при этом губами слизь.

Хорошая это штука — ночной костер в майском горном лесу! Сосны будто из позеленевшей меди вокруг тебя стоят, тяжелыми черными ветками чуть вздрагивают. А за ними, за соснами, кажется, густым мазутом все залито. И там, в мазуте этом, мерещатся злобные морды волков, длиннющие спины лисиц, застывшие в удивлении глаза медвежьи и тысячи тысяч птиц, зверушек, насекомых.

Земля вокруг костра подтаивает, от зимней зяби отходит, парок от нее поднимается.

Каролюс

Сижу у костра, консервы кое-как доедаю. Ложка из рук валится. Не восемнадцать лет все же — намаешься за целый день, наволнуешься, хоть подпорки в глаза ставь, — закрываются.

Не доел я эти консервы, заснул.

Самую малость спал, — так казалось.

— Приветствую вас, господа, — произнес принц.

Проснулся — будто толкнул кто-то. И сразу — палец на предохранитель, — вперед его. Оба ствола «Зауэра» к бою готовы.

Смотрю, и не вижу ничего. Костер-то совсем поник. А чую: вот она — опасность. Рядом. В чаще лесной.

Медведь? Волк? Бродяга, бежавший из заключенья? Что я ему? Ружье? Документы? Ах ты, беда, какая: в стволах-то у меня дробь утиная — тройка.

Лягушка исчезла в то же самое мгновенье, как только я поцеловал ее, и прямо перед нами стоял настоящий принц. На его плечи была накинута бархатная мантия, на голове была маленькая золотая корона, усыпанная рубинами, а на серебряном поясе висел настоящий меч.

Лихорадочно соображаю: где яканы? Где они спрятаны у меня, эти свинцовые пули с ребрами, что и медведю голову разворотят начисто?

Вспомнил: в правом кармане!

Тут я совсем смутился. Оказаться в таком обществе, с одной стороны — гном Умпин, с другой — этот принц. Сам-то я — всего-навсего обыкновенный лесной принц, а это был настоящий, из тех, что живут в королевских замках, я это сразу понял.

Тихонько руку тяну к карману, нащупываю патроны.

И вдруг голос в мертвой тишине:

— А позвольте узнать имя принца? — спросил Умпин.

— Опустите ружье! Не валяйте дурака!

«Ах, черт! Если худой человек, так это и волка хуже».

— Вот я тебе как «опущу» сейчас, своих не узнаешь!

— Меня зовут Каролюс-рекс, принц Каролюс, — ответил он с важным видом. — Но это было давно.

А из тьмищи лесной в ответ только: «Ха-ха-ха!» Будто огромный филин потешается.

Я ничего не понял, и Умпин — тоже.

И чего смеется, бестия?!

Поднял я «Зауэр», пальцы — на спусках: ткнись, попробуй!

Только чувствую — позади, на плечах моих — руки.

— Когда-то я был наследным принцем в большом замке, — объяснил он. — Но в один прекрасный день меня превратили в тысячу головастиков. Это случилось потому, что я не хотел отдавать свое сердце злому гному, который жил в пне под замковой горой. Но теперь вы снова собрали меня в единое целое, и я вас отблагодарю за это.

«Тот, что смеялся?! Или другой? Сколько их?»

А голос позади:

Я повернулся и посмотрел на Умпина: теперь он в своей высокой шапочке-колпачке уже не казался мне таким рослым. И на этот раз он уже не предлагал никаких блинчиков с земляничным вареньем. Вместо этого он произнес:

— Бросьте вы, милейший, хорохориться!

Не успел я нож из-за пояса вырвать — полетел нож в темень лесную, к соснам из тусклой меди, к волкам с хищными мордами, к длинноспинным лисицам, к медведям любопытным.

— Давайте знакомиться, — говорит голос. — Смолин.

— Очень интересно! Только совершенно невозможно, чтобы это был мой родственник, потому что в нашем роду нет таких бессердечных.

Оборачиваюсь — в упор на меня глаза строгие смотрят. Человек смеется, а глаза у него суровые какие-то. Будто отдельно от лица живут.

«А, была не была!»

— Чепуха, — возразил принц.

Называю себя. Рекомендуюсь: стихотворец.

— Знаю, — говорит неизвестный. — Вы даже по уткам стихами стреляете.

— Ни у кого из гномов нет бьющихся сердец, как, например, у людей и лягушек. И поэтому гномы постоянно охотятся за сердцами людей. И чаще всего это происходит среди сугробов при свете полной луны…

— Это как так?

— А так. На пыжах бумажных — рифмованные строчки. Я несколько стреляных стишков подобрал.

«Ох, — думаю, — следил за мной».

— Ой, неужели блинчики с вареньем были только приманкой, а на самом деле Умпин стремился украсть мое сердце?

Но виду не подаю.

— Вот, — говорю, — не успел до деревни добраться.

— Давай-ка лучше поговорим о замке, — произнес Умпин решительно. — Если ты и взаправду настоящий принц, наследник престола, то наверняка живешь в белом замке с высокими башнями и множеством слуг.

И называю деревеньку.

Принц Каролюс важно кивнул головой, и мы тут же увидели его замок справа от тритоньего пруда.

— Знаю, — говорит человек. — У Вяхиря остановились.

«Не иначе — следил!» А сам спрашиваю:

— А вы из деревни давно ли?

— Потрясающе! — воскликнул гном и почесал голову своими пальцами. — Я бываю у этого пруда больше одиннадцати лет и никогда не обращал внимания на такой красивый замок.

— Я там не был, — отвечает. — Только к вечеру из города приехал.

«М-да. Дрянное мое делю. Сообщники у него тут. Не иначе».

— Я тоже много раз приходил сюда с папой. И мы даже ни одной башенки не заметили.

А человек продолжает:

— Вы что же, левую ногу натерли или поранили? Что у вас с левой ногой случилось?

Принц Каролюс поправил у себя на голове корону, усыпанную рубинами, и произнес:

— Ничего особенного, — отвечаю. — Отличная нога. И здоровье у меня отменное. Тяжелоатлет я, — любитель, правда, — но жим у меня, говорят, сто́ящий.

Это я ночного гостя пугаю. На всякий случай.

— Досточтимые господа, неужели вы и в самом деле думаете, что все может оставаться по-прежнему, после того как вы расколдовали заколдованного принца?

А человек мимо ушей это пропустил и спрашивает:

— У меня, знаете ли, подряд три осечки «ижевка» дала. Нет ли у вас с собой гантелей?

Тут он вложил в рот два пальца и засвистел так громко, что эхо прокатилось по всему лесу. В то же мгновенье подкатила карета, запряженная четверкой огромных лягушек. Карета выехала из самой чащи и подъехала по тропинке прямо к нам.

«Что за черт? Какие там еще гантели? Новинка охотничья разве?»

— Нет, нету. Барклай с собой, шомпол есть, а вот гантелей не захватил. Дома оставил. По рассеянности.

— То-то, вижу, по рассеянности, — говорит человек. — Гантели — это гири такие, рукояткой соединенные. Тяжелоатлетам без них нельзя.

Еще никогда в жизни не доводилось мне видеть таких гигантских лягушек, но я слышал, что подобные лягушки существуют и что большую часть года они проводят в Южной Америке. Конечно, они не такие громадные, как лошади, но с собаками-овчарками, например, их вполне можно сравнить.

Потом посмотрел на меня пристально и говорит:

— А вы, никак, меня за разбойника принимаете?

— Прошу в карету, господа, — произнес принц Каролюс и распахнул перед нами дверцу. — От всего сердца прошу вас пожаловать в мой замок.

Растерялся я, видно, от этого странного вопроса и отвечаю:

— Ну, да, за разбойника. А что?

— Мне, действительно, с бандитами иногда дело иметь приходится. Но вы не тревожьтесь.

Мы сели в удивительную карету, а лягушки поскакали по тропинке, таща ее за собой. Карета так тряслась и дребезжала, что мне стало казаться, что сердце у меня в груди запрыгало, стало падать и даже рваться на части. Тут я вспомнил своего дедушку, маминого папу, у которого стало плохо с сердцем, и он умер. Это случилось через несколько дней после маминого отъезда во Францию.

«Ей богу, черт знает что такое! Человек с бандитами дело имеет, а я ему в лесу, ночью, — улыбайся, что ли?»

— А зачем к костру тихо шли? Не окликнули?

Тритоны

— Страшился! — смеется человек. — Боялся, что сгоряча плеснете в меня дробью. Спросонья бывает. Сам один раз вот так-то в темноту влепил.

Совсем уже было поверил я человеку, незлому его голосу. Да вдруг две мысли обожгли.

— Погодите, — говорю. — Вы же только к вечеру из города приехали. Откуда узнали, что я в деревне, у Вяхиря, остановился. И еще: кто вам сказал, что я левую ступню до крови растер?

— Ведите себя прилично в замке и держитесь подальше от тритонов, — предостерег нас принц Каролюс, когда наша карета прогромыхала через ворота замка.

— Никто. Я сам к Вяхирю в гости собирался. По пути, на большаке, в чайную заглянул, со встречными разговорился. Они и сказали: у старика — гость. И приметы сообщили. А что ноги касается, — так это совсем пустяк. На мокром песке, у озера, от правой ноги вашей — глубокий след, а левый отпечаток почти неприметен. Да и короче у вас левый шаг. Значит — плоха нога, боялись вы на нее ступать.

Помолчали.

— Тритонов? — воскликнул Умпин.

Встает человек и говорит:

— Ну, ладно, идемте ваш нож искать. Не пропадать же ему!

— Это стражники. И я думаю, вам следует знать, что они никогда не были в особенном восторге от гномов или от принцев Пофферов. Но можно предположить, что они станут относиться к вам лучше, когда узнают, что это вы собрали меня из частей в единое целое.

— Идемте, — говорю. — Только вы, пожалуйста, вперед идите, а то у меня, знаете ли, действительно, с ногой плохо.

Смеется мой ночной гость, вперед идет.

Отыскали нож, набрали хворосту, подбодрили костер. Сидим, молчим.

Мы приблизились к замку и увидели у входа многочисленных стражников-тритонов. Они были гораздо больше обычных обитателей тритоньего пруда, почти такого же роста, как сам Каролюс, а он был ростом со взрослого. Но во всем остальном, по своему внешнему облику, они были точно такие же, как те тритоны, которые карабкались и ползали по папиной руке, которую он им подставлял. У каждого из них за поясом висел длинный меч. И поскольку их тела были покрыты чешуей, кольчуги им были не нужны.

Я к незнакомцу приглядываюсь. Красивое у него лицо. Нет, не то слово я сказал. Не то, что красивое, а скорее строгое лицо. Мужественные черты. Мягкие русые волосы. А главное — глаза. Вот такое впечатление, что видят эти глаза тебя насквозь: черные, очень уже пристальные глаза. Да, я не оговорился: волосы у человека русые, а глаза — темь лесная.

— Ладно, — говорю я, — довольно в прятки играть. Рекомендуйтесь.

Когда мы вышли из кареты, четверо тритонов поспешили навстречу Каролюсу и приветствовали его, скрестив мечи у него над головой.

Ударил мой гость себя по бокам ладонями, рассмеялся:

— Извините великодушно! Что же это я… Капитан милиции Смолин. Сыщик по профессии.

— Как изволило себя чувствовать Ваше Высочество в пруду? — спросил один из них.

Вот так мы познакомились и подружились надолго.

* * *

— Вода удивительно освежает, — ответил Каролюс. — Но очень трудно управлять собой, когда состоишь из стольких маленьких существ.

Ох, зорька, охотничья зорька! Что может быть лучше тебя, короткое охотничье время, когда зябнешь не от утренней или вечерней прохлады, а от нетерпенья по первой дичи, от близости ружья, пока холодного и молчаливого, но готового сверкнуть и загреметь обоими стволами по налетевшим кряквам?!

И вокруг, на сотни километров: на лесных опушках и у озер, в скрадах и шалашах, под деревьями и в кустах, такие же, как ты, счастливцы-мученики — в потертых шинелях и ватных куртках, в кожаных и резиновых сапогах, с двустволками, трехстволками, одностволками.

Он с важностью посмотрел на меня и Умпина: эти двое ребят пришли мне на помощь, правда, сначала основательно подкрепившись из меню. Именно им выпала великая честь собрать меня воедино, хотя первоначально в их намерения входила ловля тритонов.

Вот-вот начнется: пальнет где-то за озером самый нетерпеливый или самый жадный. Будто эхо отзовется ему кто-то с тобой по соседству, кто-то у леса, и пойдет, пойдет — то очередями, то пачками — греметь и перекатываться веселый знобящий охотничий гром!

И забудешь в эти минуты обо всем, что не летит и не плавает, не крякает и не посвистывает, — и все у тебя: и зрение, и слух, и даже осязанье — напряжено до крайности потому, что каждый раз коротка и неповторима узкая полоска в жизни твоей — охотничья зорька!

Тут стражники встали навытяжку, а мы с Умпином сделали прямо противоположное: каждый из нас попытался сжаться в комок.

И спроси потом у охотника: слышал он или не слышал бессмертное пение соловьев, видел или не видел чистую пену черемухи возле самого плеча своего, слышал ли могучий запах распускающихся осокорей, — пожмет удивленно плечами охотник и только промолчит в ответ.

Нет, ничего не видел он и не слышал, кроме флейты утиных крыл и пьяного — воистину пьяного! — бормотания глухарей.

— Принц Каролюс, — продолжал тритон, обратившийся к нему ранее. — Разве ты забыл о строжайшем запрете королевы приводить в замок гномов и принцев Пофферов?

А ты идешь в резиновых — до бедра — сапогах в воду озерца, собираешь с показной ленцой убитую дичь, а сам косишь глазами на соседа: видит ли?

Видит!

В этот момент множество тритонов устремилось по лестницам замка вниз.

И расплываются губы твои сами по себе в самодовольную улыбку, и слава богу, что не замечает ее, улыбку эту, сосед твой, занятый тем же делом.

— Похищено сердце короля, — кричали они.

— Ну, как? Удачно ли? — спрашивает он тебя, подходя с добычей, и зорко, даже ревниво всматривается в маслянистую бархатную воду.

— Так себе! Немного есть, — с напускным холодком отвечаешь ты, чуть ли не сгибаясь под тяжестью набитой дичи.

Тут принц Каролюс бросился вверх по лестнице, а так как Умпину и мне совсем не улыбалось оставаться наедине со стражниками-тритонами, мы бросились за ним.

— Ненасытный мы народ — охотники! — смеется твой сосед, отлично понимая и скучающий тон твой и невидимую в темноте улыбку.

— А у тебя как? — спрашиваю я нового товарища, хотя ясно вижу, что Смолин весь обвешан утками.

— И у меня маленько есть! — весело отвечает охотник.

И вдруг неожиданно мы оказались в большой голубой комнате. Здесь, на застеленной красным шелком постели лежал король. Он не дышал, и взгляд у него был застывший. Принц Каролюс положил свой меч на круглый столик и бросился к отцу.

Мы уже близко подружились с капитаном, так быстро, как это бывает обычно на охоте. Так и не ушли в деревню, а провели ночь у костра, чтобы встретить утреннюю зорьку веселой огневой музыкой наших двустволок.

Днем мы спали, потом опять жгли костер, варили уток, рассказывали друг другу о своей жизни, а вечером снова гремели над озерцом наши ружья, и снова тяжело падали в воду сбитые кряквы и шилохвости.

— Папа, милый, — рыдал он. — Не может быть, чтобы ты умер.