Вскоре мы оказались на вершине холма, с которого я наблюдал восход солнца наутро после прибытия на остров. При каждом толчке ногой мы как будто взлетали над землёй. Внизу с другой стороны холма лежало озеро, в котором я плавал среди косяков золотых рыбок всех цветов радуги. Озеро тоже выглядело меньше, чем я его себе представлял. Вдали на остров обрушивались потоки белой пены.



Джокер запрыгал и затанцевал, как ребёнок.



— Это море, моряк? — с удивлением спросил он. — Там море?



Я не успел ответить, как у нас под ногами раздался страшный грохот. Хруст и скрежет были такие, словно кто-то жевал камни.



— Гора пожирает сама себя, — сказал Джокер.



Мы помчались вниз. Вскоре мы уже стояли у озера, и я бросился вплавь, хотя теперь оно было не больше обычного бассейна. Но рыбки там плавали по-прежнему, правда, их косяки стали ещё гуще. Казалось, будто упавшая с неба радуга кипит в небольшой луже.



Пока Джокер осматривался, я развязал белый мешок, который нёс на спине. Достал из него стеклянную чашу м набрал в неё золотых рыбок. Но когда я поднимал её с земли, она опрокинулась. Я даже не прикоснулся к ней, она упала словно сама по себе или словно её опрокинули плававшие в ней рыбки. Я увидел, что от неё откололся кусок, но тут Джокер обернулся ко мне.



— Поторопись, моряк! — крикнул он.



Он помог мне снова набрать в чашу рыбок. Я сорвал с себя рубашку и завязал в неё чашу, потом закинул мешок за спину и прижал чашу к себе.



Послышались страшный скрежет и грохот, словно рухнуло всё, что было на острове. Пробежав под высокими пальмами, мы попали в лагуну, где два дня тому назад меня вынесло на берег. Первое, что мне бросилось в глаза, была моя лодка. Она лежала между двумя пальмами, как я её и оставил. Обернувшись назад, я обнаружил, что остров опять стал крохотным островком в безбрежном океане. Мне показалось, что за этим клочком земли, заросшим пальмами, блестит море. И лишь одним эта лагуна отличалась от прошлой. Море было такое же тихое, и лишь у берега бурлила вода. Я понял, что остров погружается в море.



Под раскидистой пальмой развевалось что-то жёлтое. Я сразу сообразил, что это Туз Червей. Поставив чашу в лодку, я бросил туда же свой мешок и подошёл к ней, а Джокер, как ребёнок, плясал вокруг меня.



— Туз Червей? — шёпотом спросил я.



Она обернулась и посмотрела на меня такими нежными, полными тоски глазами, что я испугался, как бы она не бросилась мне на шею.



— Наконец-то я нашла выход из лабиринта, — сказала она. — Теперь я знаю, что мой дом не здесь… Слышишь, как волны бьются о берег, который находится за много миль и лет от этого?



— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я.



— Это обо мне думает один маленький мальчик… Я не могла найти его здесь… но, может быть, он сам найдёт меня. Понимаешь, я оказалась слишком далеко от него. Я пересекла море и душу, пробилась сквозь высокие горы и трудные мысли. Но кто-то перетасовал карты…



— Они уже здесь! — вдруг крикнул Джокер.



Я оглянулся и увидел толпу карликов, бегущую к нам среди пальм. Первыми скакали четыре моллука со всадниками — теперь на них сидели короли.



— Хватайте их! — крикнул Король Пик. — Верните их обратно в пасьянс!



В недрах острова что-то оглушительно загрохотало, и я от ужаса упал навзничь. Словно по мановению волшебной палочки моллуки и карлики исчезли, как роса исчезает под лучами солнца. Я повернулся к Тузу Червей, но она тоже исчезла. Я бросился к пальме, у которой она стояла. И там, именно в том месте, нашёл игральную карту, лежавшую рубашкой вверх. Я перевернул карту — это был туз червей!



Из глаз у меня брызнули слёзы, но, несмотря на это, меня охватил странный гнев. Я подбежал к пальмам, где только что были моллуки и карлики. Но не успел я приблизиться к тому месту, как налетел сильный вихрь и поднял в воздух игральные карты. Я застыл с тузом червей в руке — теперь я легко сосчитал и все остальные карты. Пятьдесят одна. Выгоревшие и обтрёпанные по краям. Я с трудом различал нарисованные на них картинки. Я собрал и сунул в карман все пятьдесят две карты.



Взглянув снова на землю, я обнаружил четырёх белых жуков. У них было по шесть ножек. Мне захотелось их потрогать, но они спрятались под камень и исчезли.



И снова в недрах маленького острова раздался грохот, на ноги мне обрушились сильные волны. Джокер уже сидел в лодке и грёб в сторону открытого моря. Я по воде пошёл к лодке. Когда я догнал её, вода была мне уже по пояс, и я просто перевалился в лодку через борт.



— Значит, сын пекаря всё-таки плывёт со мной, — сказал Джокер. — А я уж думал, что придётся уплыть одному.



Он дал мне одно из вёсел, и пока мы гребли сколько хватало сил, остров у нас на глазах погрузился в море. Вода пенилась и кружилась воронками вокруг пальм. Когда в волнах исчезла макушка последней пальмы, с неё слетела какая-то небольшая птица.



Мы боролись изо всех сил, чтобы нас не затянуло в водоворот, оставшийся на месте острова. Когда мы наконец уже могли убрать вёсла, руки у меня были стёрты до крови. Джокер тоже грёб, как настоящий мужчина, но его руки остались такими же белыми и чистыми, какими были вчера, когда он протянул их мне перед избушкой Фроде.



Вскоре солнце опустилось в море. Мы отдались на волю ветра и так дрейфовали всю ночь и весь следующий день. Я несколько раз пытался завести беседу со своим спутником, но смог вытянуть из него лишь несколько слов. Он всё время сидел молча, и на губах у него играла неприятная усмешка.



На другой день поздно вечером нас подобрала арендалская шхуна. Мы рассказали, что плавали на \"Марии\", которая опрокинулась несколько дней назад, и что, по-видимому, мы единственные, кому удалось спастись в этом кораблекрушении.



Шхуна направлялась в Марсель, и всю дорогу Джокер оставался таким же молчаливым, каким был в спасательной шлюпке. Моряки, конечно, дивились на него, но вслух никто ничего не сказал.



Как только мы сошли в Марселе на берег, маленький шут побежал к пакгаузам и исчез среди них. Так я расстался с ним, не услыхав от него на прощание ни единого слова.



В конце того года я приехал в Дорф. То, что со мной случилось на острове, было таким странным, что мне не хватит и целой жизни, чтобы это осмыслить. Я приехал сюда пятьдесят два года назад.



Узнав, что в городке нет своего пекаря, я осел в нём и открыл маленькую пекарню. Ведь дома, в Любеке, я учился у пекаря до того, как ушёл в море. Так Дорф стал моим домом, это хорошее место.



Я никогда никому не рассказывал о своих приключениях. Всё равно никто бы мне не поверил.



Да я и сам порой сомневаюсь в этой истории с загадочным островом. Но когда я в Марселе сошёл на берег, у меня на плече висел белый мешок. И мешок и всё, что в нём было, я хранил все эти годы\".


ДВОЙКА ЧЕРВЕЙ


…наверное, она стоит на берегу и смотрит на море…






Я оторвался от книжки-коврижки. Было уже почти четыре часа. Моё мороженое давно растаяло.

Мне впервые пришла в голову неприятная мысль: Фроде однажды сказал, что карлики на волшебном острове не стареют, как стареют люди. А если так, значит, Джокер по-прежнему бродит где-то среди людей.

Вместе с тем я вспомнил, что говорил папашка о том, как время разрушило древнюю площадь в Афинах. Но на над карликами с острова время не имело власти, потому что, если они и живут в нашем мире, как все люди и животные, они всё-таки не из плоти и крови, как мы.

В книге не раз намекалось, что карлики неуязвимы. Ни один из них не порезался, когда Джокер на празднике разбил бутылки. Джокер не пострадал, когда упал с горного обрыва, и не стёр себе вёслами руки, когда они гребли, отплывая от уходящего под воду острова. Мало того, Ханс Пекарь писал, что руки у карликов были холодные…

По спине у меня пробежали мурашки.

\"Карлик! — подумал я. — У него тоже были холодные руки!\"

Неужели возможно, чтобы странный карлик, которого мы встретили на бензоколонке, был тот же самый, который больше ста пятидесяти лет назад скрылся в Марселе от Ханса Пекаря среди портовых пакгаузов? Неужели это сам Джокер дал мне лупу да ещё содействовал тому, чтобы я получил книжку-коврижку?

Джокер ли появился неожиданно в тиволи в Комо, на мосту в Венеции, на судне, идущем в Патры, и затем на большой площади Синтагма в Афинах?

Эта мысль так взволновала меня, что вид растаявшего мороженого вызвал тошноту.

Я огляделся по сторонам. Меня нисколько не удивило бы, появись карлик сейчас и в Пирее. Но на улице над портовым рестораном появился быстро идущий папашка и отвлёк меня от моих мыслей.

Я издалека увидел, что он хотя бы не потерял надежды найти маму. Почему-то я вспомнил Туза Червей, которая, перед тем как снова превратилась в игральную карту, стояла и смотрела на море и сказала что-то о береге, который находился на расстоянии многих лет и миль от того места, где находилась она сама.

— Я узнал, где она будет сегодня вечером, — сказал папашка.

Я серьёзно кивнул. В каком-то смысле это означало, что мы подошли к концу нашего путешествия.

— Наверное, она стоит на берегу и смотрит на море, — сказал я.

Папашка сел напротив меня.

— Вполне возможно. Но откуда ты это знаешь?

Я пожал плечами.

Папашка сказал, что сейчас мама находится на съёмках на большом мысе, выступающем в Эгейское море. Он называется мыс Сунион и находится на самом юге Греции, в семи милях южнее Афин.

— Там, на самом окончании мыса, есть руины замка Посейдона. Посейдон был у греков богом моря. Аниту снимают на фоне развалин его храма.

— 
Мальчик из далёкой северной страны встречает красивую женщину недалеко от старинного замка, — сказал я.

Папашка грустно вздохнул:

— О чём это ты?

— Дельфийский оракул, — напомнил я. — Ведь это ты сам и был пифией!

— Да, чёрт подери! Но я-то имел в виду Акрополь.

— 
Ты— да. Но не Аполлон!

Он раздражённо засмеялся, и я не сумел никак истолковать его смех.

— Пифия была так одурманена, что уже не понимала, что говорит, — признался он наконец.





Многое из того, что я пережил за это долгое путешествие, уже трудно восстановить в памяти, но я никогда не забуду нашу поездку на мыс Сунион.

Когда мы неслись мимо курортных городков южнее Афин, синее как лёд Средиземное море всё время находилось от нас по правую руку.

Хотя ни папашка, ни я не думали ни о чём, кроме предстоящей встречи с мамой, папашка пытался завести разговор о совершенно посторонних вещах. Наверное, не хотел подавать мне несбыточной надежды. Один раз он даже спросил, не кажется ли мне, что у нас получились замечательные каникулы.

— Мне бы больше хотелось поехать с тобой на мыс Горн или на мыс Доброй Надежды, — сказал он, — но ты попадёшь хотя бы на мыс Сунион.

Поездка потребовала одного перекура. Мы остановились на площадке посреди пустынного лунного пейзажа с пенным морем, бурлящим у подножия горного обрыва. Там, внизу, как ленивые тюлени на скалах, загорали несколько нимф.

Вода была такая голубая и прозрачная, что, глядя на неё, я чуть не заплакал. Мне казалось, я вижу дно на двадцатиметровой глубине, хотя папашка уверял меня, что здесь не глубже восьми или десяти метров.

Мы почти не разговаривали. Это был самый молчаливый перекур за всю нашу поездку.

Задолго до того, как мы приехали на место, мы увидали камни громадного храма Посейдона на высоком мысе справа.

— О чём ты сейчас думаешь? — спросил меня папашка.

— Тебе интересно, думаю ли я, где сейчас мама?

— Не только, — ответил он.

— Я знаю, что она там. И я знаю, что она поедет с нами домой в Норвегию, — сказал я.

Он грустно засмеялся.

— Не так всё просто, Ханс Томас. Надеюсь, ты это понимаешь? Женщина не бросает свою семью на долгих восемь лет, чтобы потом безропотно позволить привезти себя обратно домой.

— У неё нет другого выхода, — сказал я.

Кажется, мы оба больше не сказали ни слова, пока через четверть часа не припарковали машину у подножия разрушенного храма.

Нам пришлось пробираться среди нескольких туристических автобусов и полусотни итальянцев. При этом мы делали вид, что приехали на обычную экскурсию. И заплатили несколько сот драхм за то, чтобы попасть на территорию храма. Когда мы взобрались наверх, папашка достал расчёску и снял дурацкую панаму, которую купил ещё в Дельфах.

ТРОЙКА ЧЕРВЕЙ


…нарядная дама в широкополой шляпе…






С этой минуты всё происходило так быстро, что мне и сегодня трудно привести в порядок все впечатления.

На одном конце площадки папашка увидел двух фотографов и группу людей, которые, судя по всему, не были обычными туристами. Подойдя поближе, мы увидали среди них нарядную даму в широкополой шляпе, солнечных очках и длинном жёлтом, как желток, платье. Она и была, по-видимому, тем центром, который притягивал к себе всеобщее внимание.

— Это она, — сказал папашка.

Он застыл, как столп, но я тут же пошёл к ней, и он последовал за мной.

— Вам придётся сделать маленький перерыв в своём щёлканье аппаратами, — сказал я так громко, что оба фотографа тут же повернулись ко мне, словно не поняли смысла того, что я сказал. Помню, что я немного рассердился. Мне казалось, что это уже ни в какие ворота не лезет, когда столько людей фотографирует маму во всех ракурсах, тогда как мы не видели её больше восьми лет.

Теперь уже мама застыла, как столп. Она сняла солнечные очки и смотрела на меня с высоты десяти или пятнадцати метров. То на папашку, то на меня.

Она была так поражена, что я успел многое передумать, прежде чем события стали развиваться дальше.

Прежде всего я подумал, что не узнаю её. Я, конечно, понимал, что это моя мама, потому что такие вещи любой ребёнок понимает с первого взгляда. Мне она показалась бесконечно прекрасной.

Дальше всё происходило как в замедленном кино. Хотя мама и узнала папашку, но подбежала она ко мне. Несколько мгновений мне было страшно жаль его, потому что казалось, что она видит только меня.

Подбежав ко мне, она сбросила свою красивую шляпу и попыталась поднять меня на руки, но не сумела, потому что за эти восемь лет кое-что происходило не только в Греции, но и в Норвегии. Вместо этого она обняла меня и прижала к себе. Помню, что я узнал её запах и почувствовал себя таким счастливым, каким не был ни разу за все эти восемь лет. Это было совсем не то счастье, которое охватывает человека, когда он ест или пьёт что-нибудь вкусное, потому что ощущение этого счастья было не только во рту — я ощущал его всем телом.

— Ханс Томас, — простонала мама несколько раз, но потом уже не могла выговорить ни слова — она начала плакать.

Когда она снова подняла голому, на сцену выступил папашка. Он подошёл к нам и остановился в нескольких шагах.

— Мы проехали через всю Европу, чтобы тебя найти. — сказал он.

Больше ему не удалось ничего сказать, потому что мама обхватила руками его шею и плакала, уже повиснув на нём.

Свидетелями этой кисло-сладкой сцены были не только фотографы. Несколько туристов остановились и глазели на нас, даже не подозревая, что на подготовку этой встречи ушла не одна сотня лет.

Выплакавшись, мама снова взяла на себя роль современной модели. Она повернулась к фотографам и крикнула им что-то по-гречески. Они пожали плечами и ответили нечто, что, должно быть, страшно рассердило маму. Между мамой и этими липучими фотографами началась настоящая перепалка, пока они не сообразили, что им нужно исчезнуть. Они собрали свои пожитки и поспешили к выходу. Один из них прихватил с собой даже шляпу, которую мама сбросила, когда бежала ко мне. Выходя в ворота, он показал маме на часы и крикнул нам вслед что-то по-гречески.

Оставшись наконец одни, мы трое так смутились, что не могли ничего сказать или сделать. Встретить человека которого ты не видел много лет, относительно нетрудно. Куда труднее бывает, когда первый страх уже пройдёт.

Солнце на небе опустилось ниже фронтона Посейдонова храма. Колонны перед одной из торцовых стен отбрасывали на площадку длинные тени. Я почти не удивился, неожиданно обнаружив красное сердечко слева на подоле маминого платья.

Не знаю, сколько раз мы обошли вокруг храма но я понял, что не только маме и мне требовалось время, чтобы вновь познакомиться друг с другом. Старому моряку из Арендала тоже было нелегко найти тон, подходящий для разговора с опытной моделью, бегло говорившей по-гречески и прожившей в Греции много лет. Модели тоже было трудно. Но мама рассказывала о храме бога моря, а папашка — о море. Когда-то много лет тому назад он плавал мимо мыса Сунион в Стамбул.

Когда солнце свалилось за горизонт и контуры древнего храма стали ещё отчётливее, мы направились к выходу. Последние минуты я держался чуть сзади, ибо независимо от того, будет ли это короткой встречей или концом долгой разлуки, решать должны были взрослые, которые когда-то потеряли друг друга.

Так или иначе, мама должна была вернуться в Афины вместе с нами, потому что фотографы не ждали её на стоянке. Папашка отворил дверцы \"фиата\", словно это был \"роллс-ройс\", а мамаша — жена президента или что-нибудь в этом роде.

Машина ещё не успела набрать скорость, как мы заговорили, перебивая друг друга. Так продолжалось до самых Афин. Когда мы проехали первый городок, я взял на себя труд председателя собрания.





В Афинах мы поставили машину в гараж отеля и вышли на тротуар. Сперва мы долго стояли молча.

И хотя мы весело болтали, как только покинули древний храм Посейдона, никто из нас не коснулся главного, того, что больше всего нас интересовало.

В конце концов мне пришлось прервать это мучительное молчание.

— А теперь пришло время строить планы на будущее, — сказал я.

Мама обняла меня за плечи, а папашка выдавил несколько задушенных слов о том, что всему своё время.

После недолгих препирательств мы втроём пошли в ресторан на крыше, чтобы отпраздновать наше воссоединение чем-нибудь холодным и вкусным. Папашка подозвал официанта и заказал лимонада для нас с ним и самого лучшего шампанского для мамы.

Официант почесал в затылке и тяжело вздохнул.

— Сначала господа напиваются без дамы, — сказал он. — Потом приходят ещё раз. А сегодня, видно, вечер дамы?

Не получив никакого ответа, он записал наш заказ и зашаркал в бар. Мама, ничего не знавшая о нашем предыдущем общении с официантом, удивлённо взглянула на папашку. По-настоящему она растерялась, лишь когда папашка послал мне многозначительный взгляд Джокера.

Целый час мы болтали ни о чём, и никто не осмелился спросить о том, о чём мы все думали. Наконец мама предложила, чтобы я пожелал им доброй ночи, пошёл в наш номер и лёг спать. Этим как будто и ограничился её вклад в воспитание сына, которого она не видела больше восьми лет.

Папашка посмотрел на меня взглядом \"делай, как она сказала\", и тут только до меня дошло, что, может быть, я и был той причиной, по которой у них не клеился разговор. Мне стало ясно, что взрослым надо потолковать наедине. Это они по непонятной причине разошлись друг с другом, я был только тем, что усложняло всю ситуацию.

Я крепко обнял маму, и она шепнула мне на ухо, что завтра в полдень поведёт меня в лучшую кондитерскую Афин. Я уже сумел завести небольшую тайну и с ней.

В номере, раздевшись, я набросился на книжку-коврижку и в ожидании папашки стал читать дальше. В маленькой книжечке осталось совсем мало непрочитанных страниц.

ЧЕТВЁРКА ЧЕРВЕЙ


…мы тоже не знаем того, кто сдаёт карты…






♥ 
Ханс Пекарь сидел, глядя в пространство. Тёмно-голубые глаза его странно светились, пока он рассказывал о загадочном острове, но теперь они словно погасли.


В маленькой гостиной было почти темно, и полночь уже давно миновала. От потрескивающего в очаге костра осталось лишь слабое свечение. Ханс Пекарь встал и кочергой пошевелил тлеющие угли. Огонь ненадолго разгорелся и бросил призрачный свет на чаши с золотыми рыбками и все странные предметы в маленькой гостиной.



Я просидел весь вечер, ловя каждое слово старого пекаря. С самого начала, едва лишь он начал рассказывать о картах Фроде, мне от удивления стало трудно дышать. Несколько раз я ловил себя на том, что сижу с открытым ртом. Я не осмеливался прервать его, и, хотя он рассказывал мне о Фроде и загадочном острове только один раз, я уверен, что запомнил каждое его слово.



— Таким образом, Фроде по-своему всё-таки вернулся в Европу, — закончил он свой рассказ.



Я не понял, сказал ли он это мне или себе самому. К тому же у меня не было уверенности, что я понял смысл его слов.



— Ты думаешь о картах? — спросил я.



— Да, и о них тоже.



— Ведь это те самые карты, что лежали на чердаке?



Ханс Пекарь кивнул, потом ушёл в спальню. Вернулся он с небольшой коробкой карт.



— Вот это его карты для пасьянса, Альберт.



Он поставил коробку передо мной. У меня чаще забилось сердце, когда я достал колоду и положил её на стол. Верхней в колоде была четвёрка червей. Я осторожно перебрал все карты и внимательно каждую разглядел. Краска на них так выгорела, что я не всегда мог понять, какую карту держу в руках. Но некоторые сохранились даже неплохо — я нашёл валета бубён, короля пик, двойку треф и туза червей.



— Это… это те самые карты… которые бегали по острову? — с трудом спросил я наконец.



Ханс Пекарь снова кивнул.



Мне показалось, что карты, которые я держал в руках, были как одно живое существо. Я поднёс к свету очага короля червей и вспомнил, что он говорил на том удивительном острове. Когда-то, подумал я, когда-то на том острове он был живым карликом. Бегал среди цветов и деревьев по огромному саду. Я подержал в руке туза червей. Вспомнил, как она сказала, что не подходит для этого пасьянса.



— Не хватает только джокера, — сказал я и снова пересчитал все карты, их было пятьдесят две.



Ханс Пекарь кивнул.



— Он отправился со мной в большой пасьянс. Понимаешь, сынок? В этом мире мы все тоже такие же живые карлики. И мы тоже не знаем того, кто сдаёт карты.



— Ты думаешь… Думаешь, что он до сих пор где-то живёт?



— В этом можешь не сомневаться, Альберт. Ничто на свете не может повредить Джокеру.



Ханс Пекарь повернулся спиной к очагу, и тут же на меня упала его тень. Мне даже стало страшно. Ведь в ту ночь мне было всего двенадцать. Может, отец гневается, что я торчу у Ханса Пекаря, хотя давно уже должен быть дома. Впрочем… лишь в редкие минуты трезвости он замечал, что меня нет дома. Наверное, он валяется сейчас где-нибудь и спит мёртвым сном. Вообще Ханс Пекарь был единственный, на кого я в жизни мог опереться.



— Наверное, теперь Джокер очень стар? — спросил я.



Ханс Пекарь энергично замотал головой.



— Разве ты не помнишь? Джокер не стареет так, как стареем мы, люди.



— Ты видел его после того, как вы прибыли в Европу: — спросил я.



Ханс Пекарь кивнул.



— Видел… один раз… полгода назад. Мне показалось, что этот маленький шут разгуливает по улице напротив моей пекари. Но я не успел даже выйти из дома, а он уже как сквозь землю провалился. Именно тогда в этой истории появился ты. Был вечер, и я получил удовольствие, задав трёпку нескольким мальчишкам, отравлявшим тебе жизнь. И это… это было спустя ровно пятьдесят два года с тех пор, как остров Фроде погрузился в океан. Я считал много раз и совершенно уверен, что это случилось в День Джокера.



Я с удивлением посмотрел на него.



— Разве старый календарь всё ещё действует? — спросил я.



— Похоже, что так, сынок. В тот день я понял, что ты и есть тот беспризорный мальчик, мать которого умерла от тяжёлой болезни. Поэтому я и дал тебе тот сверкающий напиток и показал золотых рыбок…



Я онемел от удивления. Только теперь до меня дошло, что всё сказанное карликами на празднике Джокера имело отношение и ко мне.



Я глотнул воздуха.



— И что… что было дальше? — спросил я.



— Я, конечно, не всё вспомнил что произошло со мной на том загадочном острове. Не так уж с нами, людьми, бывает: всё услышанное мы храним в сознании, даже если не помним этого. А потом, со временем, это всплывает. И именно теперь, когда я рассказал тебе всё, что помню о том острове, я вспомнил, что добавила Четвёрка Червей, когда Четвёрка Бубён сказала, что надо показать парню красный напиток и золотых рыбок.



— И что же она сказала?



— Мальчик вырастет, потом состарится и поседеет, но ещё прежде, чем он умрёт, из северной страны придёт солдат с разбитым сердцем, — ответил Ханс Пекарь.



Я задумчиво глядел на огонь в камине. Меня переполняло благоговение перед жизнью — и с тех пор это чувство уже никогда не покидало меня. Моя жизнь вместилась в одну-единственную фразу. Я понял, что Ханс Пекарь вскоре умрёт и что я должен буду стать следующим пекарем в Дорфе. Понял я и то, что отныне мне придётся хранить тайну пурпурного лимонада и загадочного острова. Я всю жизнь проживу в доме, в котором сижу в эту минуту. Здесь я буду ухаживать за золотыми рыбками с того таинственного острова. И однажды… однажды ко мне придёт из северной страны солдат с разбитым сердцем. Но до этого ещё очень далеко. Потому что до того, как в Дорфе появится следующий пекарь, должно пройти пятьдесят два года.



— И я понял, что золотые рыбки образуют длинную цепь из родовых звеньев, которые ведут обратно к тем рыбкам, которых я привёз с собой с острова, — сказал наконец Ханс Пекарь. — Некоторые их них живут всего несколько месяцев, но большинство живёт много лет. Мне всегда бывало грустно, когда одна из них переставала плавать в круглой чаше, потому что все они разные и ни одна из них не похожа на другую. В этом тайна золотых рыбок. Альберт: даже такая маленькая рыбка является неповторимой личностью. Поэтому я и хороню их под деревьями в лесу. И на каждую безымянную могилку кладу белый камешек, ибо считаю, что каждая золотая рыбка заслуживает маленького памятника, сделанного из более прочного материала, чем она сама.



Всего через два года после того, как Ханс Пекарь рассказал о загадочном острове, он умер. За год до этого умер мой отец. Ханс Пекарь успел усыновить меня, и всё его имущество было записано на моё имя. Последнее, что сказал мне этот старик, которого я любил всем сердцем, было:



— Солдат не знает, что обритая наголо в наказание девушка родит красивого мальчика.



Я понял, что это недостающие фразы из Игры Джокера, которые перед самой смертью вдруг всплыли в его сознании.






Я лежал и смотрел в потолок, когда папашка около полуночи постучал в дверь нашего номера.

— Ну что, поедет она с нами в Арендал? — вырвалось у меня, едва он успел войти в комнату.

— Посмотрим, — уклончиво ответил он.

Я видел, что на губах у него мелькнула таинственная улыбка.

— Но завтра утром мы с мамой собирались пойти в кондитерскую, — сказал я как будто для того, чтобы удостовериться, что рыбка не сорвётся с крючка как раз тогда, когда мы приготовились втащить её в лодку.

Папашка кивнул.

— Мама будет ждать тебя у портье в одиннадцать часов, — сказал он. — Она отменила все другие дела.

Той ночью мы с папашкой оба долго смотрели в потолок, пока не уснули. Не знаю, мне или себе сказал он последние слова:

— Нельзя на счёт \"раз-два-три\" повернуть идущую шхуну.

— Наверное, ты прав, — согласился я. — Но судьба на нашей стороне.

ПЯТЁРКА ЧЕРВЕЙ


…надо сохранять самообладание и не давать вознаграждения вперёд…






Проснувшись утром, я первым делом попытался точно вспомнить, что Ханс Пекарь сказал перед смертью об обритой наголо девушке. Но вскоре папашка уже зашевелился в своей кровати. Начался новый день.

После завтрака мы встретили маму в холле, и на этот раз уже папашке пришлось топать обратно в номер, потому что мама настояла на том, чтобы в кондитерскую мы с ней пошли без него. Мы договорились встретиться с папашкой через два часа.

Уходя, я доверчиво подмигнул ему — это была своего рода благодарность за вчерашний день. Мне хотелось дать ему понять, что я сделаю всё от меня зависящее, чтобы образумить эту сбежавшую даму.

В кондитерской мы сделали заказ, и мама глубоко заглянула мне в глаза.

— Ты, конечно, не понимаешь, почему я от вас уехала, Ханс Томас, — сказала она.

Я не позволил вывести себя из равновесия таким началом.

— Ты хочешь сказать, что сама это понимаешь? — спросил я в свою очередь.