Джаспер ФФОРДЕ
ДЕЛО ДЖЕН, ИЛИ ЭЙРА НЕМИЛОСЕРДИЯ
Моему отцу Джону Стендишу Ффорде (1921–2000) Тому, кто так и не узнал, что меня все-таки напечатали, но был бы очень горд — и ни капельки не удивлен
СОДЕРЖАНИЕ
Глава 1. ЖЕНЩИНА, КОТОРУЮ ЗВАЛИ ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Глава 2. ГЭДСХИЛЛ
Глава 3. ОПЯТЬ ЗА РАБОЧИМ СТОЛОМ
Глава 4. АХЕРОН АИД
Глава 5. БЕЙ СВОИХ, ЧТОБ ЧУЖИЕ БОЯЛИСЬ
Глава 6. «ДЖЕН ЭЙР» — КРАТКИЙ ЭКСКУРС В РОМАН
Глава 7. КОРПОРАЦИЯ «ГОЛИАФ»
Глава 8. ПОЛЕТ В СУИНДОН
Глава 9. СЕМЕЙСТВО НОНЕТОТ
Глава 10. ОТЕЛЬ «FINIS», СУИНДОН
Глава 11. ПОЛЛИ ВКЛЮЧАЕТ ВНУТРЕННЕЕ ЗРЕНИЕ
Глава 12. ТИПА-27: ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДЕТЕКТИВЫ
Глава 13. ЦЕРКОВЬ В КАПЕЛЬ-И-ФФИН
Глава 14. ЛАНЧ С БЕЗОТКАЗЭНОМ
Глава 15. ЗДРАВСТВУЙТЕ И ПРОЩАЙТЕ, МИСТЕР ЭВЕРЛИ
Глава 16. СТАРМИ АРЧЕР И ФЕЛИКС-7
Глава 17. ТИПА-17: СОСУНКИ И КУСАКИ
Глава 1. ЖЕНЩИНА, КОТОРУЮ ЗВАЛИ ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Таким образом, Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически спровоцировала переключение на себя полицейских обязанностей в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными или чересчур специфическими. В общей сложности, в ТИПА-Сети насчитывалось тридцать отделов, начиная с самого прозаического отдела добрососедских разборок (ТИПА-30), продолжая отделами литературных детективов (ТИПА-27) и преступлений в искусстве (ТИПА-24) и кончая всеми отделами выше (вернее, ниже) уровня ТИПА-20, отделами, любая информация о которых была строго засекречена, хотя абсолютно все знали, что, например, Хроностраже присвоен № 12, а Антитерроризму — № 9. Ходили слухи, что ТИПА-1 является чем-то вроде внутренней полиции самой ТИПА-Сети. Чем занимались остальные отделы, всегда оставалось в области догадок. Но одно известно наверняка: практически все оперативные агенты Сети — в прошлом военные или полицейские и слегка не в себе. Есть даже поговорка: «Хочешь служить в ТИПА — коси под чумного типа».
Мильон де Роз.
Краткая история Сети тективно-интрузивных правительственных агентств
При одном взгляде на моего папочку часы останавливались. Я вовсе не хочу сказать, что он был страшно уродлив или что вы там такое подумали, просто именно это выражение используют в Хроностраже, когда говорят о тех, кто умеет тормозить время до практически пренебрежимого течения. Папа был полковником Хроностражи и о службе своей помалкивал в тряпочку. И так хорошо помалкивал, что мы даже и не знали, что он свернул на кривую дорожку, пока его однополчане из Хроностражи как-то раз с утра пораньше не вломились к нам домой с приказом «схватить и устранить», датированным открытой бесконечностью от абсолютного прошлого до абсолютного будущего. Они потребовали сказать им, куда и в когда он делся. Ха!.. Папочка остается вольным стрелком до сих пор. Благодаря его последующим визитам мы узнали, что свою организацию он рассматривает как «морально и исторически безнравственную» и ведет личную войну против бюрократов из Бюро поддержания особой темпоральной стабильности. Я не понимала, что он имеет в виду, и до сих пор не понимаю, я лишь надеюсь, что он знает, что делает, и никому не собирается причинять вреда. Свое умение останавливать часы он заработал очень нелегко и уже необратимо, а в результате стал одиноким скитальцем во времени, принадлежа не единственной эпохе, а всем сразу и не имея другого дома, кроме хронокластового эфира.
Я в Хроностраже не служила. Да и не хотела никогда. По всему видно, что там не шибко весело, хотя платят хорошо да и пенсия такая, какой нигде больше не сыщешь: билет (в один конец) в любое место и время по выбору. Нет, это не для меня. Я была оперативником 1 класса в ТИПА-27, отделе литературных детективов ТИПА-Сети, и работала в Лондонском отделении. Это все звучит куда круче, чем выглядит на самом деле. С 1980 года на прибыльный литературный рынок вышли крупные преступные банды, так что дел у нас было невпроворот, а денег — всего ничего. Я работала под руководством территориального куратора Босуэлла, низенького пухленького человечка, похожего на мешок муки, снабженный ручками и ножками. Он жил и дышал работой, слова были для него жизнью и любовью. Никогда он не казался более счастливым, чем напав на след фальшивого Кольриджа или поддельного Филдинга. Именно под командой Босуэлла мы накрыли банду, которая воровала и продавала первые издания Сэмюэла Джонсона. В другой раз мы раскрыли попытку пропихнуть аутентификацию бесподобно фантастической версии утраченного творения Шекспира, «Карденио». Да, это были прекрасные, но совсем крохотные островки восторга среди моря нудной рутинной ежедневной работы, на которую обречена ТИПА-27: большую часть времени мы занимались отловом нелегальных торговцев, нарушениями авторских прав и подделками.
Я проработала у Босуэлла в ТИПА-27 восемь лет, деля квартиру в Мэйда-Вейл с Пиквиком, возрожденным домашним дронтом, оставшимся у меня со времени всеобщего бума возрождения вымерших животных, когда можно было купить себе любого клонированного детеныша по каталогу. Я до зарезу — нет, просто до остервенения — хотела уйти из литтективов, но для повышения или перевода в другой отдел надо было начать делать хоть какую-то карьеру. Единственным для меня вариантом заработать полного инспектора было занять освободившуюся вакансию непосредственной начальницы в случае ее ухода из отдела на повышение или же к чертовой бабушке. Но это все никак не происходило: инспектор Тернер лелеяла надежду выйти замуж за богатенького мистера Тошонадо и оставить службу, а надежда так и оставалась надеждой, поскольку раз за разом мистер Тошонадо оказывался мистером Враки, сэром Алканафтом или мсье Вжеженат.
Как я уже сказала, папочка останавливал часы одним своим видом. Именно это и случилось неким весенним утром, когда я ела сэндвич в маленьком кафе неподалеку от работы. Мир замерцал, вздрогнул и замер. Владелец кафе застыл на полуфразе, картинка на экране телевизора окаменела. В небе неподвижно летели птицы. Автомобили и трамваи встали как вкопанные, угодивший в аварию мотоциклист с выражением ужаса на лице завис в двух футах от асфальта. Звуки тоже затормозили, сменившись глухим фоновым гулом: каждый звук в мире завяз на той ноте и громкости, на какой был в момент остановки времени.
— Как поживает моя прекрасная дочь?
Я обернулась. За столом сидел мой отец. Он порывисто встал, чтобы обнять меня.
— Все в порядке, — ответила я, крепко обнимая его в ответ. — Как мой возлюбленный отец?
— Не могу пожаловаться. Время — прекрасный лекарь.
Я несколько мгновений смотрела на него в упор.
— Знаешь, — пробормотала я, — мне кажется, что каждый раз, когда мы встречаемся, ты выглядишь все моложе.
— Так оно и есть. А как насчет внучат?
— При моем-то образе жизни? И не мечтай.
Мой отец улыбнулся, подняв бровь:
— Я бы не был столь категоричен.
Он вручил мне фирменную вулвортовскую сумку.
— Я недавно был в семьдесят восьмом году, — заявил он. — Вот, привез тебе подарочек.
«Битловский» сингл. Названия я не опознала.
— Разве они не разбежались в семидесятом?
— Не везде. Ну, как дела?
— Как всегда. Идентификация, авторские права, кражи…
— …все то же вечное дерьмо…
— Угу, — кивнула я. — Все то же вечное дерьмо. А тебя что сюда привело?
— Три недели вперед от тебя я приезжал проведать твою мать, — ответил он, сверяясь с хронографом на запястье. — Ну, хм, ты понимаешь почему. Через неделю она собирается перекрасить спальню в розово-лиловый цвет. Может, отговоришь? Совершенно не подходит к занавескам.
— Как она?
Он глубоко вздохнул.
— Ослепительна, как всегда. Майкрофт и Полли тоже были рады, что я их не забыл.
Это мои тетя и дядя. Я очень люблю их, хотя оба чокнутые. Особенно я скучаю по Майкрофту. Я много лет не возвращалась в родной город и виделась с семьей не так часто, как мне хотелось бы.
— Мы с матерью подумали, что неплохо бы тебе ненадолго съездить домой. Ей кажется, что ты относишься к работе чересчур серьезно.
— Слишком сильно сказано, папочка, особенно в твоем исполнении.
— Ой-ёй, какие мы недотроги. Как у тебя с историей?
— Неплохо.
— Ты знаешь, от чего умер герцог Веллингтон?
— Конечно, — ответила я. — Его застрелил французский снайпер в самом начале сражения при Ватерлоо. А что?
— Не обращай внимания, — пробормотал мой папочка с притворно-невинным выражением лица, царапая что-то в записной книжечке. Задумался на мгновение. — Стало быть, Наполеон выиграл сражение при Ватерлоо, правильно? — раздельно произнося каждое слово, спросил он.
— Да нет, конечно, — ответила я. — Фельдмаршал Блюхер вовремя вмешался и всех спас… — Я прищурилась. — Папа, это же школьный курс. Ты к чему клонишь?
— Значит, ты бы сказала, что это совпадение?
— Что именно?
— Нельсон и Веллингтон, два великих английских национальных героя, оба были застрелены в самом начале их наиболее славных и решающих сражений.
— А твоя версия?
— Тут замешаны французские ревизионисты.
— Но ведь на исход обоих сражений это не повлияло, — уперлась я. — Мы все равно выиграли оба сражения!
— Я же не говорил, что у них все получилось.
— Чушь собачья! — фыркнула я. — Ты, небось, думаешь, что те же самые ревизионисты прикончили в тысяча шестьдесят шестом году короля Гарольда, чтобы помочь норманнскому вторжению в Англию!
Папа не засмеялся. Он среагировал с легким удивлением:
— Гарольд? Убит? Как?
— Стрелой в глаз, папочка.
— Английской или французской?
— История об этом умалчивает, — ответила я, раздраженная странным уклоном его вопросов.
— В глаз, говоришь? Век расшатался… — пробормотал он, делая еще одну заметку.
— Что-что расшаталось? — переспросила я, не расслышав.
— Да ничего. Век. И я рожден восстановить его.
— «Гамлет»? — Я наконец узнала цитату.
Он пропустил мои слова мимо ушей и резко захлопнул записную книжку, затем рассеянно потер пальцами виски. Секундой позже мир сорвался с мертвой точки. Отец нервно огляделся по сторонам.
— Это за мной. Спасибо за помощь, мой Душистый Горошек. Когда встретишься с мамой, скажи, чтобы ввинтила лампочки поярче, и не забудь отговорить ее перекрашивать спальню в розово-лиловый цвет.
— А в другой?
— Сколько угодно.
Он улыбнулся мне и погладил по лицу. Я почувствовала, что в глазах у меня появилось что-то мокрое. Эти встречи были так коротки! Он уловил мою печаль и улыбнулся той самой улыбкой, которой любой ребенок ждет от отца. Затем сказал:
— Я плыву в глубину времен, и со мной
Лишь Двенадцатый может сравниться…
Он сделал паузу, и я закончила цитату — кусочек из старой песенки Хроностражи, которую папа часто напевал мне в детстве:
— Я глазею на все, что случалось с Землей,
И на все, что могло бы случиться.
И отец исчез. Мир пошел волнами, стрелки часов снова двинулись вперед. Бармен закончил фразу, птицы разлетелись по гнездам, телевизор продолжил тошнотворную рекламу «Смеющихся бургеров», и мотоциклист таки с глухим стуком ляпнулся о дорогу.
Все вернулось на круги своя. Никто, кроме меня, не видел, как папа пришел и ушел.
Я заказала крабовый сэндвич и принялась рассеянно его жевать. «Мокко», казалось, сто лет не остынет. Посетителей было немного. Стэнфорд, хозяин кафе, мыл чашки. Я отложила газету ради телевизора — на экране появилась заставка «ЖАБ-ньюс».
«ЖАБ-ньюс» была крупнейшей из новостных сетей Европы. Управляла ею корпорация «Голиаф», и при круглосуточном вещании она передавала такие последние новости, что национальным службам новостей оставалось только обливаться слезами от зависти. «Голиаф» гарантировал финансирование, стабильность — и несколько подозрительный душок. Никому не нравилось, что корпорация мертвой хваткой вцепилась в глотку нации, и камней в огород «ЖАБ-ньюс» летело предостаточно, несмотря на постоянные опровержения компании-учредителя.
— Перед вами ЖАБ-ньюс! — прогремел голос телезазывалы, перекрывая головокружительную музыку. — ЖАБ предлагает вам всемирные новости, самые последние новости и — прямо СЕЙЧАС!
В круге света возникла дикторша, улыбаясь в камеру.
— Сегодня понедельник, шестое мая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, полдень. С обзором новостей вас знакомит Александра Белфридж. Крымский полуостров, — объявила она, — на этой неделе снова оказался в центре внимания. Последняя резолюция ООН настаивает на том, чтобы Англия и правительство Российской Империи начали переговоры о суверенитете полуострова. Поскольку Крымская война тянется уже сто тридцать первый год, общественное мнение в стране и за рубежом все сильнее давит на обе стороны, требуя мира и прекращения вражды.
Я закрыла глаза и неслышно застонала. Свой патриотический долг я там уже выполнила, в семьдесят третьем, и видела, что такое война на самом деле, без фанфар и славы. Жара, холод, страх и смерть. Дикторша продолжала говорить, в ее голосе прорезались ура-патриотические нотки.
— Когда английские войска вытеснили русских с их последнего плацдарма на полуострове в 1975 году, это казалось нам величайшей победой над превосходящими силами. Однако с тех пор и до наших дней ситуация оставалась тупиковой, и на прошлой неделе сэр Гордон Липови-Ролекс выразил общее настроение нации на антивоенном митинге на Трафальгарской площади.
Пошла видеоврезка о большой и в основном мирной демонстрации в центре Лондона. Липови-Ролекс стоял на возвышении и держал речь перед лохматым гнездом микрофонов.
— То, что было начато под предлогом обуздания российской экспансии в 1854 году, — вещал член парламента, — за долгие годы превратилось всего лишь в жалкие усилия по поддержке национальной гордости…
Но я уже не слушала. Все это трындели уже в миллионный раз. Я глотнула кофе, и тут у меня даже шевелюра взмокла от пота. По телевизору под речь Липови-Ролекса показывали архивную пленку: Севастополь, английский гарнизон, окопавшийся в городе, в котором почти не осталось не только исторических памятников, но и архитектуры как таковой. Когда я смотрю хронику, в нос шибает кордитом, а голову наполняет треск и грохот взрывов. Я невольно коснулась единственной внешней отметины, оставленной этой кампанией, — крохотного шрама на подбородке. Другим повезло меньше.
Ничего не изменилось. Война продолжала молоть своими жерновами.
— Все это дерьмо, Четверг, — послышался рядом со мной суровый голос.
Это был Стэнфорд, хозяин кафе. Как и я, он был ветераном Крымской войны, только воевал в предыдущую кампанию. В отличие от меня, он потерял больше, чем невинность и несколько хороших друзей. Он хромал на двух протезах, а оставшейся в нем шрапнели хватило бы на полдюжины консервных банок.
— Вся эта жопа в Крыму — из-за ООН!
Он любил разговаривать со мной о Крыме, хотя мы придерживались прямо противоположных взглядов на войну. Честно говоря, больше никому это и не интересно. В фаворе сейчас солдаты, втянутые в непрекращающиеся разборки с Уэльсом, а отставные крымцы, как правило, засовывают военную форму подальше в шкаф.
— Думаю, нет, — рассеянно ответила я, глядя в окно; оттуда было видно крымского ветерана, просившего милостыню на углу: за пару пенни он читал наизусть Лонгфелло.
— Получается, если назад отдавать, так мы зря кровь проливали, — ворчал он. — Мы там с восемьсот сорок пятого года торчим. Может, скажешь, что мы и остров Уайт должны французам вернуть?
— Мы уже вернули остров Уайт французам, — спокойно ответила я.
Знания Стэнфорда о текущих событиях ограничивались обычно первой лигой крокета да любовными приключениями актрисы Лолы Вавум.
— Ни фига себе! — пробормотал он, сдвинув брови. — Отдали… Неужели отдали? Так не надо было отдавать! И что эта ООН о себе воображает?
— Я не знаю, но если они остановят убийства, я голосую за них, Стэн.
Бармен печально качал головой, слушая окончание речи Липови-Ролекса.
— …Нет сомнений, что царь Алексей Четвертый Романов имеет неоспоримо большие права на полуостров, и я жду того дня, когда мы сможем вывести свои войска и покончить с тем, что можно назвать не иначе как возмутительной тратой людских жизней и средств.
Снова появилась ведущая и перешла к другой теме — к намерению правительства на 83 % повысить налог на сыр. Непопулярное решение, которое несомненно приведет к тому, что наиболее активные граждане начнут пикетировать магазины, торгующие сыром.
— Да война хоть завтра кончится, надо только русских оттуда вышвырнуть, — воинственно заявил Стэнфорд.
Это не аргумент, и он сам это понимал. На полуострове не осталось уже ничего, за что стоило воевать, кто бы ни победил. Единственная полоска земли, которую не искрошили в пыль снаряды, была густо заминирована. Исторически и морально Крым принадлежал Российской Империи, хоть ты тресни.
Дальше в новостях говорилось о столкновениях на границе с Социалистической Республикой Уэльс. Раненых нет, просто обмен выстрелами через реку Хэй близ Уая. Традиционно буйный пожизненный президент Овайн Глиндоор VII обвинял английский империализм в стремлении объединить Британию; Парламент, тоже традиционно, делал вид, что ничего не замечает. Программа продолжалась, но я уже слушала вполуха. В Данджнессе открылась новая атомная станция, на открытии присутствовал премьер-министр. Он, как положено, скалился под фотовспышками. Я вернулась к газете и начала читать статью о парламентском билле: с дронтов снимался статус охраняемых животных по причине резкого увеличения их численности. Сосредоточиться никак не получалось. В голову упорно лезли проклятые воспоминания о Крыме. К счастью, возвращая меня к реальности, запищал пейджер. Я бросила на стойку несколько банкнот и быстро направилась к выходу. За моей спиной ведущая мрачно рассказывала об убийстве молодого сюрреалиста — парня забила до смерти банда радикальных приверженцев французского импрессионизма.
Глава 2. ГЭДСХИЛЛ
Существуют две школы, занимающиеся упругостью времени. Первая считает, что время очень изменчиво и каждое, даже самое малое, событие изменяет вероятностное будущее Земли. Вторая считает время устойчивым: несмотря на все ваши усилия, оно всегда возвращается к определенному настоящему. Лично я такими тривиальными вещами не занимаюсь. Я просто продаю галстуки всем, кто захочет купить…
Некий торговец в Виктории,
июнь 1983
Мой пейджер принес ошеломляющее известие: украли то, что невозможно было украсть.
Вообще-то рукопись «Мартина Чезлвита» уже пропадала. Два года назад ее взял из сейфа охранник, который просто-напросто хотел прочесть книгу в ее чистом и первозданном виде. Не выдержав угрызений совести — или сломавшись на почерке Диккенса уже к третьей странице, — он признался в содеянном, и рукопись вернулась на место. Охраннику дали пять лет работ по обжигу извести в захолустье Дартмура.
Т.Джефферсон Паркер
Час печали
В Гэдсхилле Диккенс провел последние годы жизни, но «Чезлвита» он написал не там. «Чезлвита» он писал на Девоншир-Террас, где жил со своей первой женой в 1843 году. Гэдсхилл — большой дом в викторианском стиле близ Рочестера. Во времена Диккенса оттуда открывался прекрасный вид на Мидуэй. Если прищуриться и не обращать внимания на нефтеперерабатывающий завод, предприятие по производству тяжелой воды и склады Экзотмата, не так уж трудно представить, что привлекло его в этот уголок Англии. Каждый день Гэдсхилл посещают тысячи людей, превратив это место в третий по популярности объект литературного паломничества после коттеджа Энн Хатауэй
[1] и Хэворт-хауса сестер Бронте. Из-за огромного количества посетителей охрану жутко лихорадило, но очень долго ничего плохого не происходило — до тех пор, пока какой-то псих не вломился в Чотон, угрожая уничтожить все письма Джейн Остин, если не опубликуют его биографию писательницы, откровенно тупую и заурядную. В тот раз ущерба удалось избежать, но происшествие стало мрачным предзнаменованием. Через год в Дублине организованная банда попыталась похитить ради выкупа рукописи Джонатана Свифта. Началась долгая осада, которая закончилась тем, что двоих вымогателей пристрелили, а несколько оригиналов политических памфлетов и ранний набросок «Гулливера» были уничтожены. Неизбежное свершилось. Пришлось поместить литературные реликвии под пуленепробиваемое стекло, наладить электронную систему наблюдения и приставить вооруженную охрану. Никому не хотелось, чтобы все закончилось так печально, но нам не оставили выбора. С тех пор серьезных проблем почти не возникало, что делало похищение рукописи «Чезлвита» из ряда вон выходящим событием.
Настоящий охотник бродит с ружьем, пока он жив и пока на земле не перевелись звери.
Эрнест Хемингуэй, «Зеленые холмы Африки»
Я припарковала машину, прикрепила к нагрудному карману служебный бэдж ТИПА-27 и стала пробираться сквозь толпу журналистов и зевак. Босуэлла я увидела еще издали, поднырнула под руки выстроившихся живой цепью полицейских и наконец добралась до начальства.
1
В тот воскресный вечер Тим Хесс, тяжело ступая, спустился к забегаловке на Пятнадцатой улице. Компания роллеров равнодушно разъехалась, чтобы пропустить его. Для августа было довольно прохладно. От ветра красный флаг на домике спасателей вытянулся строго на восток. В воздухе пахло океаном и кетчупом.
— Доброе утро, сэр, — прошептала я. — Приехала, как только узнала.
Хесс взял себе кофе и зашагал по песку. Он сел на скамейку и, прищурившись, взглянул на волны. С юга по воде шла беспокойная зыбь, и море казалось чуть ленивым и угрожающим.
Он приложил палец к губам и шепнул мне на ухо:
Минуту спустя за столик подсел Чак Брайтон. Его галстук развевался на ветру, а седая шевелюра то приподнималась, то вновь опускалась на свое привычное место. Чак поставил портфель на скамейку и расположился напротив Хесса. Он разорвал пакетик с сахаром.
— Окно первого этажа. Потребовалось меньше десяти минут. Это все.
– Привет, босс, – сказал Хесс.
– Как самочувствие, Тим?
— Не поняла?
– Чертовски неплохо для моего положения. Неужели сам не видишь?
И тут я поняла. Ведущая тележурналистка «ЖАБ-ньюс» Лидия Сандалик готовилась взять интервью. Заканчивая вводный текст, она (классный у нее парикмахер!) уже поворачивалась к нам. Босуэлл ловко нырнул в сторону, игриво ткнув меня в ребра, и оставил одну под прицелом телекамеры.
Брайтон взглянул на него и, не проронив ни слова, облокотился на столик. Чак был довольно крупным, и Хесс почувствовал, как под его весом столик сдвинулся – он крепился к лавке. Хесс вновь посмотрел на мрачноватые волны. Он провел детство здесь, в Ньюпорт-Бич. С тех пор прошло полвека.
– Ради такого дела ты обязан чувствовать себя чертовски хорошо. Подобных случаев я не помню со времен Крафта. И должно же было такому случиться через полгода после ухода моего лучшего сыщика!
— …«Мартина Чезлвита», украденную из музея Диккенса в Гэдсхилле. Рядом со мной литературный детектив Четверг Нонетот. Скажите, офицер, как могло случиться, что воры проникли внутрь и похитили одно из величайших литературных сокровищ?
Хесс не отреагировал на комплимент. Брайтон никогда не скупился ни на похвалы, ни на взыскания. Проработав вместе более сорока лет, они стали настоящими друзьями.
– Мы можем занести тебя в платежную ведомость как консультанта. Полная занятость. Будешь получать всю необходимую медицинскую помощь. И забудь эту беготню с федеральной программой для больных и престарелых.
– Таков я и есть.
«Ублюдок!» — еле слышно прошептала я вслед Босуэллу, который уже ускользал, трясясь от смеха. Нервно переступила с ноги на ногу. Поскольку страсть к искусству и литературе у населения нисколько не уменьшалась, профессия литтектива становилась все труднее, особенно при столь скудном бюджете.
Брайтон невесело улыбнулся:
– Ты – это ты, Тим. Уверен, что тебе нужно чем-то заниматься, оставаться в строю.
— Воры влезли через окно первого этажа и прямиком направились к рукописи, — сказала я своим самым лучшим телевизионным голосом. — На то, чтобы проникнуть внутрь и скрыться, им понадобилось примерно десять минут.
– Верно.
– А тут психопат какой-то! Пока, правда, зацепок не много. Меня воротит при одной мысли об этом парне.
— Насколько я понимаю, музей находится под постоянным контролем камер слежения, — продолжала Лидия. — Воры не попали на видеопленку?
Хесс догадывался, о чем идет речь, а сейчас понял наверняка.
— Мы ведем расследование, — ответила я. — Как вы понимаете, некоторые детали в интересах следствия должны оставаться нераскрытыми.
– Что, останки в Национальном заповеднике?
– И останками такое не назовешь. Да ты сам видел в новостях. Обе жертвы пошли ночью за покупками в супермаркет и пропали без вести. Копы объявили поиски. Первый случай произошел полгода назад с женщиной из Ньюпорта. Мы обнаружили ее сумочку и кровь. А за месяц до этого она купила себе чулки в магазине, вышла оттуда и навсегда исчезла.
Лидия опустила микрофон и отключила камеру.
Брайтон взял свой портфель, потрогал замок, вздохнул и положил руки сверху.
— А может быть, что-нибудь лично для меня, Четверг? — спросила она. — Эту попугайскую дребедень я и сама сочинить могу.
– Вчера вечером еще одна, из Лагуны. Неделю назад отправилась в супермаркет Лагуна-Хиллз и пропала из поля зрения. Бродяги нашли дамскую сумочку. А почва вокруг вся пропиталась кровью, как и тогда. Завтра по всем каналам раструбят – повторите вот это, поясните вон то... Бойня на шоссе Ортега! Тим, обе жертвы были хорошими людьми. Молодыми, привлекательными, яркими. Их любили. Одна замужем, другая – нет.
Хесс вспомнил газетную фотографию одной из женщин, у которых как будто все было и вдруг ничего не стало.
— Я же только что приехала, Лидс, — улыбнулась я. — Спроси меня еще раз через недельку.
Он посмотрел на людный тротуар, который вел к его дому, и глотнул еще кофе. От этого заныли зубы, но Хесс уже привык к боли. Он ощущал ее почти все время.
– Эти два места в заповеднике находятся ярдах в ста от шоссе, то есть в восьми милях от границы округа. Два участка с землей, окрашенной кровью. Насквозь пропитанной кровью: следователь описал место преступления именно так. Во втором случае вроде бы обнаружили остатки человеческих внутренностей. В лаборатории уже работают над образцами. Никаких тел. Никакой одежды. Никаких костей. Ничего. Только сумочки с оставленными в них кредитными карточками, без наличных и без водительских удостоверений. Наверное, своего рода фетиш или почерк преступника. Между двумя убийствами прошло полгода, но это, должно быть, один и тот же тип, – продолжал Брайтон.
— Чет, через неделю все это будет уже в архиве. Ладно, запускай вертушку.
– Обычные женские сумочки?
Оператор снова вскинул камеру на плечо, и Лидия возобновила репортаж.
– Ну, если окровавленные и пожеванные зверями сумочки можно назвать обычными.
– Какие звери?
— У вас есть какие-нибудь зацепки, литтектив?
– Тим, черт подери, откуда мне знать?
— Есть несколько версий, которые мы разрабатываем. Мы уверены, что сумеем вернуть рукопись музею и арестовать замешанных в это дело преступников.
Хесс не ожидал ответа. Ответ на подобный вопрос вряд ли был нужен и шерифу округа с почти трехмиллионным населением. Хесс спросил, так как знал, что у падальщиков разные вкусы и привычки. Если удастся установить животное, которое сожрало останки, это позволит выяснить, насколько они были свежи. Так можно выстроить временную цепочку, а затем подтвердить или опровергнуть гипотезу. Подобные вещи начинаешь понимать, прослужив помощником шерифа сорок два года, а тридцать из них занимаясь делами об убийствах.
\"Мы уже старики, – думал Хесс. – Годы превратились в часы, и вот на что мы тратим свою жизнь\".
Ох, как бы мне хотелось поверить в это самой! Я много времени провела в Гэдсхилле, изучая систему охраны, и знала, что она там не хуже, чем в Английском национальном банке. Преступники свое дело знали. По-настоящему знали. А потому расследование становилось для меня чем-то личным.
Он взглянул на Брайтона. Тот носил полушерстяные спортивные куртки, в которых полицейский всегда безошибочно узнаваем. Хесс носил такую же, хоть и не служил уже полгода.
Интервью закончилось, и я поднырнула под огораживающую место преступления ленточку «ТИПА. Не нарушать» и пошла туда, где ждал меня Босуэлл.
– А чье это дело? – спросил он.
— Ну и бардак же тут, Четверг. Тернер, введите ее в курс дела. — Босуэлл оставил нас и пошел искать что-нибудь перекусить.
– В феврале Фил Кемп и Мерси Рэйборн занимались пропавшей женщиной из Ньюпорт-Бич. Ее звали Лаэл Джилсон. Так что и за второе, наверное, возьмутся они же. Правда, есть кое-какие проблемы.
— Если ты поймешь, как они сумели это проделать, — пробормотала Пейдж (очень похожая на Босуэлла, только модель чуть постарше и в женском исполнении), — я готова съесть свои ботинки, пряжки и прочую хренотень.
Хесс слышал об этих проблемах.
– Кемп и Рэйборн. По-моему, это неудачная комбинация.
Босуэлл и Тернер уже служили в отделе литтективов, когда я поступила туда после армии и краткой службы в Суиндонском полицейском управлении. Уйти из нашего отдела почти невозможно: перевод в Лондонское отделение — это потолок профессии. Чтобы выбраться отсюда, надо умереть или уволиться. У нас любят повторять, что отдел литтективов — это вам не на рождественские каникулы, это на всю жизнь.
– Верно. Мы полагали, что две противоположности составят единое целое, но ошиблись. Я развел их пару месяцев назад, Фил согласился с этим, но, сказать по правде, я не знал, кого дать в напарники Мерси. Да и теперь не знаю.
Хесс слышал о Мерси Рэйборн. Ее отец долгое время занимал должность следователя в департаменте шерифа. Расследовал дела о кражах, мошенничестве, решал административные вопросы. Хесс никогда не был с ним близко знаком. Он лишь принял в подарок сигару с розовой этикеткой, когда родилась Мерси, и узнавал о ней из кратких разговоров с отцом. Мерси всегда была для Хесса скорее темой для беседы, чем реальным лицом. Обычно к детям сослуживцев так и относятся.
— Ты нравишься Босуэллу, Четверг.
Поначалу она была любимицей департамента, но затем интерес к помощнику шерифа во втором поколении угас. В департаменте таких насчитывалось полдюжины. Мерси казалась Хессу напористой, смышленой и немного высокомерной. Она говорила ему, что собирается возглавить отдел по убийствам к сорока, по преступлениям против юридических лиц к пятидесяти, а в пятьдесят восемь стать шерифом-коронером. Тогда Мерси было двадцать четыре, и служила она в тюрьме, как и все молодые работники в департаменте. А лет через десять ее уже недолюбливали. Она была полной противоположностью своему добродушному, скромному отцу.
Хесс с интересом наблюдал за новым поколением и думал о том, как быстро оно теряет наследственные черты. Он видел это в своих племянниках и племянницах.
— В каком смысле? — подозрительно спросила я.
– Тим, а в пятницу днем она подала в суд на Кемпа за сексуальное домогательство почти десятилетней давности. Говорит, будто приставал к ней. Ну а к концу рабочего дня еще две женщины, ее заместительницы, сообщили прессе о том, что присоединяются к Мерси и тоже подадут иски. По словам адвоката, женская акция. Так что теперь многие следователи встают по ту или иную сторону баррикад. Жаль, что Рэйборн затеяла это дело, она неплохой следователь для своего возраста. Ума не приложу, как относиться к этим жалобам? Никто раньше ни в чем не обвинял Фила. Разве что в том, что он Фил. Может, в наши дни и этого вполне достаточно. Уж не знаю.
— В том смысле, что он прочит тебя на мое место после моего ухода. В выходные состоялась наша помолвка с симпатичным парнем из ТИПА-3.
Хесс видел, что Чак разочарован. Для публичного лица Брайтон был весьма закрытым человеком и относился к проблемам департамента как к своим собственным. К тому же он всегда избегал конфликтов и хотел нравиться всем.
– Постараюсь не влезать в это.
Мне следовало отреагировать с большим энтузиазмом, но Тернер столько раз была помолвлена, что могла бы напялить на все пальцы по два обручальных кольца, причем и на руки, и на ноги.
– Желаю удачи.
— ТИПА-3? — с любопытством спросила я.
– А что нашли собаки? – спросил Хесс.
– Между двумя точками обнаружены следы и небольшой кусок выжженной земли в сотне метров южнее шоссе. Две дорожки следов находились рядом одна с другой. Он оставил машину поблизости и, видимо, проложил их, таща тела сквозь кустарник. Затем сделал то, что сделал. Вернулся по ним же, наверное, с трупами. Кроме этого, ничего не нашли.
Даже служба в Сети не позволяет узнать, чем занимается каждый отдел (Джо Трепач, возможно, осведомлен лучше, чем мы). Единственным агентством выше Двенадцатого, о котором я что-то знала, было Девятое — антитеррористические операции. Ну, и Первое, конечно, ТИПА Внутренней безопасности. Этакая ТИПА-полиция, присматривают за нами, чтобы не забывались.
– Сколько крови?
– Мы исследуем почву из последнего места. Жертву звали Джанет Кейн. А что касается первой, кровь в основном уже высохла и изменила свой изначальный состав. В лаборатории пытаются установить ДНК.
— ТИПА-3? — повторила я. — А чем они занимаются?
– Я полагал, вы найдете жертв закопанными неподалеку.
— Сверхъестественными делами.
– И я тоже. Что только не делали – ничего не обнаружили. В глубине души я уверен, что они еще живы.
— Я думала, что этим занимается ТИПА-2.
Хесс помолчал, не зная, как обозначить свое отношение к подобной надежде.
– Стоило бы расширить территорию поисков, – заметил он.
— ТИПА-2 занимается Странными сверхъестественными делами. Я его спрашивала, но так и не вытянула никакого ответа. Да и не с руки — мы были немного заняты. Посмотри-ка на это.
– Решать тебе и Мерси. Точнее, Мерси и тебе. Это ее дело, сам понимаешь.
Хесс обернулся и уставился на прибрежные волны, бежавшие по бледно-зеленому полотну океана. Он чувствовал спиной, что Брайтон смотрит на него.
Тернер провела меня в комнату, где хранилась рукопись. Стеклянный бокс, некогда содержавший рукопись в кожаном переплете, был пуст.
– Ты и вправду хорошо выглядишь, – сказал шериф.
— Есть что-нибудь? — спросила Пейдж одного из криминалистов, обследовавших место преступления.
Легкий бриз донес его слова до Хесса.
– Я чувствую себя хорошо.
— Ничего.
– Да, Тим, ты крепкий орешек.
— Перчатки? — спросила я.
Тим ощутил сочувствие в голосе Брайтона. Он знал, что тот любит его, но тон разговора задел его и даже разозлил. Двое мужчин встали и пожали друг другу руки.
Офицер-криминалист встала и потянулась. Ни единого отпечатка, ни единого следочка она так и не нашла.
– Спасибо, Брайт.
Шериф раскрыл портфель и вручил Хессу две зеленые картонные папки, скрепленные толстой резиновой лентой. Вверху красными буквами значилось: \"Копия\".
— Нет. И вот что странно. Не похоже, чтобы они вообще прикасались к поверхности — ни перчаткой, ни даже тряпкой. По мне, так этот бокс и не открывали вовсе, а рукопись до сих пор внутри!
– Тут кое-что очень гадкое, Тим.
– Не сомневаюсь.
Я посмотрела на стеклянный бокс. Он по-прежнему был надежно заперт, больше ни один экспонат не тронули. Ключи хранились отдельно и как раз в данный момент ехали сюда из Лондона.
– Зайди в отдел кадров, как только сможешь. Мардж подготовит документы.
— Подождите, тут что-то не так, — пробормотала я, наклонившись поближе.
2
Солнце недавно взошло над Ортегскими холмами, и невидимые птицы щебетали в кустах.
— Что ты разглядела? — насторожилась Пейдж.
Хесс стоял под развесистым дубом, рядом с тем местом, где нашли сумочку Джанет Кейн. Он окинул взглядом пятна крови на земле. По приказу следователя уже выкопали участок, который Хесс теперь измерял: площадь – двадцать дюймов, глубина – три. Откинув высохшие листья, он погрузил ладонь в почву, а затем посмотрел, испачкана ли кровью рука. Оказалось, что кровь просочилась не слишком глубоко. Пальцы Хесса пахли сыростью и древесиной.
На боковой панели бокса стекло выглядело слегка волнистым. Участок был размером примерно с рукопись.
Само дерево ограничивало западный край кровавого пятна. Хессу было нелегко сразу определить точный размер участка. По форме он напоминал треугольник. Один из углов находился в шести футах от ствола, а стороны, неровные из-за разросшихся корней, были длиной в пять футов. Основание треугольника составляло в ширину семьдесят четыре дюйма – рост Хесса. Специалисты брали на экспертизу почву оттуда, где она была более рыхлой и не слишком испещренной корнями.
— Я уже заметила, — сказала Пейдж. — Решила, что это просто дефект стекла.
Неспешно перелистывая страницы дела, Хесс изучал первый отчет, наброски помощника шерифа и сравнивал их с фотографиями, сделанными на месте преступления. Взяв валявшиеся неподалеку камни, он очертил \"кровавую\" территорию.
Остатки человеческих внутренностей были разбросаны вокруг всего дерева. Хесс подумал о койотах, енотах, скунсах, десятках различных птиц и тысячах насекомых. В воздухе слышалось мерное жужжание мух.
— Дефект? Это у закаленного пуленепробиваемого стекла? — поинтересовалась я. — Невозможно. И этого дефекта тут не было, когда я инспектировала систему охраны, будьте уверены.
Хессу трудно было представить, что неделю назад здесь лежал взрослый человек и от него не осталось ни косточки, ни зуба, ни куска плоти, ни обрывка одежды. По словам тех, кто побывал на месте до Хесса, содержимое сумочки жертвы было разбросано.
Эта картина кое о чем напомнила ему. Он точно знал, о чем именно, но отогнал эту мысль.
— Что же тогда?
Хесс пошел по следу, установленному ищейками. Он миновал невысокие дубы, перешагнул через бледный отпечаток автомобильной шины. Поодаль Хесс увидел небольшой овраг с мягкой землей, поросший густой и высокой пампасной травой. Он нагнул голову и раздвинул заросли, чтобы пройти дальше. Мгновение спустя перед ним открылась лагуна – темный зеркальный овал, обрамленный листвой и кишащий водяными насекомыми. Хесс почувствовал пряный запах. Он простоял минуту, тяжело дыша; капли пота стекали у него по лицу. Хесс подумал, что ныряльщикам хватало работы: проползешь десять футов в грязи, чтобы наконец добраться до глубины, а потом, если повезет, может, увидишь что-нибудь не дальше своей руки. Прошло тридцать лет с тех пор, как он сам вот так погружался. Это дело всегда было ему по душе.