Нодж краснеет. Как я уже говорил, он никогда не выходит из себя, потому что это значило бы потерять контроль, но временами чувствуешь, как внутри у него бурлит вулкан ярости, выходящий на поверхность в виде пренебрежения или высокомерной отстраненности.
— Дело не в этом. Я лишь хочу сказать, что не всегда можно определить, правду ли говорит женщина, — невозмутимо парировал он.
Наступает долгая пауза. Вечер испорчен. Так нередко бывает: то, что начинается как невинная шутка, заканчивается настоящей схваткой. Как будто мы все стали настолько уязвимы, что можем причинить боль, задев кончиком мизинца. Нам надо быть очень осторожными в обращении друг с другом, учитывать, что защитные механизмы не срабатывают. Но все равно нам хорошо вместе. И дело не только в привычке. Я думаю, в глубине души мы действительно любим друг друга. Но какой от этого прок, если только в глубине?
Нельзя позволить паузе затянуться, а то станет холодно, как на Северном полюсе, поэтому я затеваю разговор. Навожу мосты, невзирая ни на что. То же самое пытается сделать Колин, но он не обладает необходимыми навыками. Способов существует масса. Я смотрю на спорщиков с мольбой.
— Мальчики, мальчики. Давайте жить дружно.
И тут же понимаю, что попытка не удалась, это был неверный ход. Теперь они направили свой гнев на меня.
— Не надо говорить со мной как с младенцем, — обиженно заявляет Нодж, прикуривая сигарету.
Тони просто морщится и кивает, соглашаясь. Несмотря ни на что, я продолжаю расчищать заносы.
— Хорошо. Итак, вопрос: сколько, максимально, оргазмов вам удавалось вызвать у женщины за один раз, при условии, что разом считается время с момента, когда ты снял одежду, до момента, когда ты снова ее надел. Множественный оргазм считаем за два, полагаясь на слова женщины. Так же, как и в случае с единичными оргазмами.
— Другими словами, сколько, максимально, раз женщина тебе сказала, что ты довел ее до оргазма? — уточняет Нодж, затягиваясь так сильно, что табак прямо на глазах превращается в пепел. У меня в голове вдруг возникает слово «трансформация». Дерево вырастает, превращается в огонь, потом в дым… Я запутываюсь, тушу непрошеную мысль как окурок и возвращаюсь к разговору.
— Но лучше мы ничего не придумаем.
— Ладно.
Теперь Тони, похоже, доволен.
— Кто начнет?
— Ты все это затеял, вот сам и начинай, — логично замечает Нодж.
— К тому же тебе, похоже, не терпится поделиться с нами, — добавляю я.
— Да, — говорит Колин.
Или, по крайней мере, артикулирует это. Музыка орет очень громко, а Колин говорит тихо.
Тони сжимает губы, как будто ответ его не заготовлен заранее. Глаза устремляются в потолок.
— У меня один раз была чертова дюжина. Без множественных.
Нодж смеется. Потом показывает куда-то вверх, за окно, и восклицает:
— Ну надо же! Такое не каждый день увидишь. Целое стадо. И выстроены в ряд.
— Что? — спрашивает Тони.
— Там, наверху.
Я тоже пытаюсь разглядеть.
— Что? Где?
— Поросята, — отвечает Нодж.
Я смеюсь, поворачиваюсь к Тони, элегантным движением головы откидывающему челку, которая вечно падает ему на глаза. Он убежден, что женщин возбуждает этот жест.
— Тринадцать одинарных за один раз невозможно физиологически, — тоном ученого мужа заявляю я.
Тони пожимает плечами, мол, мне неважно, верите вы или нет.
— Это она была такая заводная. Я же не говорю, что я…
— Что? Жеребец? Мужик с каменным членом? Конечно, нет, — фыркает Нодж.
— Все, что от меня требовалось, — это дотронуться до нее в определенном месте и… фьюить.
— Фьюить?
— Нет, не фьюить. Скорее…
Тони начинает кряхтеть, как будто пытается взять неподъемный вес.
Нодж по-прежнему пытается устраниться от неприличных подробностей. Он хочет выглядеть беспристрастным аналитиком.
— И сколько времени это заняло?
— Одну ночь. Мы не спали всю ночь. Я принял экстази.
— Подожди, — снова встреваю я. — Тогда это не считается.
Нодж кивает с видом строгого судьи.
— Не считается.
Колин тоже кивает, но молча.
— Это все равно, что употреблять стероиды в бодибилдинге, — говорю я.
Тони делает вид, что страшно возмущен. Разводит руками. Изображает оскорбленную невинность.
— Да. Ты должен быть чистым, — поддерживает меня Нодж.
— Это же глупо, — не соглашается Тони. — После пары бокалов вина тоже не считается?
Мы растерялись.
— Справедливое замечание, — говорит Колин. — Вино тоже влияет на количество организмов.
На сей раз Колина слышно хорошо, и мы дружно начинаем смеяться.
— Я имел в виду — оргазмов.
Он смутился. На нем футболка с надписью «Силвер-Велли Силикон». Это компания, на которую он работает.
— Все так, Кол. Но только алкоголь влияет отрицательно. Он может уменьшить количество оргазмов. А экстази — увеличить, — со знанием дела объясняет Нодж.
Он доволен собой, выражение довольства без труда читается на его пухлом лице.
Но Тони сдаваться не собирается.
— Откуда вы знаете? Вы никогда не пробовали экстази. А кроме того, она экстази не принимала. Так что ее оргазмы были чистыми.
Он поворачивается к Колину, который минуту назад был на его стороне.
— Колин, как ты думаешь? Ты человек беспристрастный.
Колину неловко. Он ненавидит, когда его заставляют принимать решение. Я смотрю на его лицо. Оно несимметричное. Одна ноздря раздута. Справа на макушке завиток. Верхняя губа тонкая, нижняя — толстая. Правый глаз уже левого. Может быть, поэтому он находится в вечном поиске внешнего баланса. Хотя, скорее всего, просто от отсутствия силы.
— Мне кажется, я понимаю, что вы все хотите сказать. Но…
— Знаете, что… — Я не жду, пока Колин договорит, это не считается у нас грубостью, так повелось. — Давайте выделим две категории. Первая категория: секс с использованием наркотиков класса А. Будем считать, что Тони победил…
— Учитывая, что о соревновании речи не идет, — встревает Нодж с легким, ненавязчивым сарказмом.
— Конечно, речь идет не о соревновании, а об изучении природы человеческой сексуальности. Что касается второй категории… Пусть это будет секс с использованием легких наркотиков — алкоголя и сигарет — или вовсе без них. Количество за один раз. Как тебе такой вариант, Тони?
Тони в принципе согласен. Все равно никто не поверил в его историю с чертовой дюжиной. Вряд ли ему зачтут ее.
— В таком варианте мне нужно немного подумать. Но твою классификацию я принимаю. А что у тебя, Нодж? Какой у тебя был рекорд во второй категории?
— Избавьте меня от этого. — Он поднимает руки, как будто пытается остановить грузовик.
— Узнаю Ноджа. Ноджер Кромвель, упырь из Шепердс-Буш, — говорю я.
— А кто такой упырь? — спрашивает Колин.
По лицу видно, как он напрягся. У него часто такое лицо. По крайней мере, у него хватает честности не скрывать этого. Или честность сильнее, чем он. Возможно, честность — тоже упырь своего рода.
— Упырь? Это что-то типа… вампира. Питается твоей энергией. А взамен ничего не дает, — объясняю я.
Поняв, что звучит это достаточно обидно, я пытаюсь обратить все в шутку. Не хочу снова накалять обстановку. Хочу, чтобы между нами был мир, особенно сегодня вечером.
Тони смеется.
— Здорово. Упырь — в штанах штырь. Фрэнки, где ты откопал такое словечко? Это будет слово недели!
Он доедает пудинг и подзывает официанта, чтобы заказать спиртное. Выбирает двенадцатилетнее виски.
Ноджу не смешно. Он не любит, когда я употребляю малоизвестные слова. Он грызет кончик своего мизинца на левой руке, потом произносит:
— Вообще-то, упырь — не вампир. Упырь — это что-то вроде злого духа, витающего над спящим. А вампир высасывает кровь. По-моему, упырями могут быть только женщины.
Нодж относится к числу так называемых самоучек. Он читает книжки, потому что хочет казаться умнее, читает все подряд, даже если книжки эти — полное барахло. Они у него все собраны на полках — нечитабельная Литература с большой буквы: Томас Пинчен, Джеймс Джойс, Джанет Винтерсон, Анджела Картер, Салман Рушди, Анкл Том Кобли и другие. Он смотрит старые французские фильмы и вообще обожает кинематограф. А еще ходит на концерты современного танца — самый отвратительный вид современного искусства, недалеко ушедший от оперы, поклонником которой он тоже себя считает.
Я уже отмечал, что он не обычный таксист. Хотя, кто же еще? Парня можно вытащить из Шепердс-Буш, но Шепердс-Буш вытащить из парня невозможно, как говаривал мой отец. Вот Нодж и лезет из кожи вон, пытаясь доказать, что он не просто таксист, что он из другого теста. По сути, мы все пытаемся это доказать, так или иначе.
Тони пожимает плечами, на него замечание Ноджа не произвело должного впечатления.
— Какая разница. Тогда ты вампир. Ладно, лучше скажи, Колин, сколько раз тебе удалось довести женщину до оргазма?
— Не помню, — несколько поспешно отвечает Колин.
Жестоко было задавать Колину этот вопрос, потому что к тридцати годам у него было всего три или четыре женщины и с последней из них он расстался довольно давно. Возможно, и вправду не помнит. А отвечает, просто чтобы покончить с этим.
— Три раза.
Мы свистим и улюлюкаем.
— Неплохо… И кто она?
Левая нога Тони нервно дергается под столом с правильными интервалами, как планета, вращающаяся на своей орбите.
Колину вопрос не нравится. Отчасти потому, что он застенчив, отчасти потому, что ему это кажется предательством по отношению к женщине, с которой он был. Он как будто усыхает на глазах. Я помню эту способность Колина еще по школе, когда учитель вызывал его к доске. Для него естественным является существование в замкнутом пространстве, но он понимает, что иногда надо выбираться из скорлупы. Этого требует и извечное стремление казаться интересным, получить признание. Он не обладает, как Нодж, уверенностью в себе, которая позволяет жить спокойно и не дергаться.
— Трития.
Нога Тони дергается с нарастающей скоростью.
— Не ври.
Трития была подружкой Колина, кажется, в 1988–1989. Она работала в библиотеке. Маленькая, неприметная. У нее было прозвище Треска Бесцветная. Бледная, заморенная, бескровная. Колин улыбается и теребит солонку. Опрокидывает ее, образуя маленькую белую горку на пустом столе.
— Да, именно Треска. Она тогда завелась как сумасшедшая. Как с цепи сорвалась.
Тони отворачивается, потому что не может скрыть улыбку. Я изо всех сил стараюсь не последовать его примеру.
— Три раза. Совсем неплохо.
И я похлопываю Колина по спине во внезапном приливе искренней симпатии. Мне нравится Колин. Мне нравится его уязвимость. Возможно, он иногда жалок. Но эту уязвимость легче любить, чем ту броню, которой так упорно окружают себя Тони и Нодж. Если они чувствуют, что их слабость заметна, они замыкаются или нападают, Колин же просто грустит. А ведь грусть — более искреннее чувство, правда?
— Так. Я вспомнил.
Тони поворачивается к столу, предпринимая неимоверные усилия снова не рассмеяться.
— Это было с Джеральдиной Паскоу, в девяносто первом году. Ее еще называли Пыхтелка Паскоу. Я был трезв как стекло, она выпила полбутылки «Пиата Дʼор». Наркотик класса Б. Это продолжалось с четверти двенадцатого до трех утра. Не оральный, традиционный секс, без каких-либо приспособлений. Один множественный, который засчитывается за два. Всего семь. Нет-нет, постойте. Восемь. Восемь оргазмов. Шесть из них в первые два часа. И все единичные. Множественный был последним. После того, как мы немного поспали. Было приблизительно без пяти три ночи. Мы разбудили полподъезда. Она громко кричала. Высший класс! Возможно, она была профессионалка.
— Какая профессионалка?
Нодж пытается найти признаки нарушения политкорректности. Это звучит так: «Ты подозреваешь, что она проститутка, только потому, что она не скрывала своей сексуальности?»
— Профессиональная крикунья. Такие есть. Они, например, кричат в фильмах ужасов, — говорит Тони.
Колин оживает. Он обожает кино, особенно фильмы ужасов. Грег Лэттер, Вэс Крэйвен, Джон Карпентер. Но лидерами остаются: 1) «Охотники за телами» (Уолтер Вагнер, 1955); 2) «Ночной мертвец» (несколько режиссеров, 1945); 3) «Изгоняющий дьявола», или, иначе, «Экзорцист» (Уильям Фридкин, 1973).
После пятнадцати лет знакомства о своих друзьях знаешь почти все. Я знаю десять — может, двадцать — любимых исполнителей Ноджа, хоть и не представляю, кому внутри списка он отдает особое предпочтение. Я знаю пять любимых секс-символов Тони (Бардо, Монро, Мадонна, Херцигова, Ульрика). Знаю десять любимых комедий Колина, три его любимых фантастических фильма, пять любимых вестернов. А они знают все мои любимые мультфильмы («Дакмен», «Доктор Катц», «Современная жизнь Роко»). Мультфильмы я предпочитаю реальной жизни.
— Точно, — соглашается с Тони Колин. — Например, у них играет хорошая актриса, но кричать она не умеет. Это же целое искусство. И крик они записывают потом. Они приглашают профессиональную крикунью. Ведь есть модели, у которых снимают только руки. И есть актрисы, которые только кричат.
— Правильно. Помните певицу, как ее зовут? Она записывала свои крики для кино.
— Какая?
Нодж специалист в поп-музыке или был таковым, пока не начал слушать «Радио-3» (не «Классик ФМ», как он всегда уточняет). Но дом у него до сих пор завален дисками.
— Не помню. У нее еще косичка была, и, когда она пела, казалось, что ей по голове молотком дубасят.
Нодж считывает данные с микрочипа в голове, на котором записаны сведения, касающиеся поп-музыки. Через несколько секунд ответ готов.
— Лин Лович. Была в хит-параде с песней «Счастливый номер» в семьдесят восьмом или семьдесят девятом. Ранние записи Стиффа.
— Да, — говорит Колин. — Она была ненормальная.
На Тони это не производит впечатления. Он поворачивается ко мне и подмигивает:
— Ну, Фрэнки. Тебе есть чем с нами поделиться?
Тони снова скучно. Не скрывая этого, он смотрит на часы. Сердце у меня опускается. Неужели он знает про нас с Вероникой? Нет, это невозможно.
Я откусываю свою шоколадку «Нестле». Конечно, это не «Нестле», а какой-то дорогой вариант типа хрустящего шоколада с мятной начинкой от Элизабет Шо, например.
— Не хотите? Вполне съедобно.
Но Тони не отстает.
— Нет, спасибо. Так сколько, Фрэнки? И на этот раз, чур, без твоих обычных выдумок.
Да, они зовут меня Фрэнки-Выдумщик. И я этого не стыжусь. В конце концов, ложь и выдумка — разные вещи.
Тони смотрит на меня в ожидании, с одной из своих очаровательных улыбок. Мужчин он тоже умеет обольщать. Вам льстит — хоть вы в этом никогда не признаетесь — что вы удостоены его общества, ведь на него такой большой спрос. С другой стороны, вас раздражает, что он как будто все время куда-то торопится. Его мобильный (Эриксон GH688) за время нашей встречи звонил, по крайней мере, четыре раза. Он постоянно кому-то нужен.
Я доедаю шоколадку.
— Нодж в этом не участвовал. Не понимаю, почему я должен.
Неожиданно решившись на такой ответ, я уже не вижу смысла участвовать в игре.
— Да ладно. Не будь упырем в штанах штырем.
Я зеваю, показываю, что мне скучно и неохота.
И говорю равнодушно, не хвастаясь:
— За один раз я однажды довел женщину до десяти оргазмов. Пять множественных, ни одного единичного.
И это правда. Как все лгуны, я вру только при крайней необходимости.
Тони смеется неестественно громко. Колин вторит ему.
— Спасибо всем за приятный вечер. Как всегда победил чертов Фрэнки-Выдумщик, — говорит Нодж, он по-прежнему мрачен, но из беседы выпадать не хочет.
— Смотрите, опять поросята, — Тони нарочито разворачивается к окну.
Я пожимаю плечами.
— Так она мне сказала. Зачем ей было врать?
— Фрэнки, мы не в ее правдивости сомневаемся, — снова вступает Нодж.
Мне это надоело. Возвращаюсь мыслями к Веронике. Я долго откладывал. И сейчас готов все выложить. Но все-таки в голове мелькнуло: «Я победил…»
Однако я считаю себя взрослым человеком, и поэтому немедленно хороню мысль о своей победе. Потом вспоминаю, что решил не лгать самому себе, и уже осознанно повторяю: «Я победил, я победил».
И в этот момент мне задают убийственный вопрос, из-за которого я и не хотел участвовать в игре. Хуже всего то, что задает его Нодж.
— И кто же была эта счастливица?
Без всякой иронии. Вполне дружелюбно. В отличие от меня, он снова полноценный участник разговора.
Я чуть не проговариваюсь. Если бы не мои профессиональные навыки — правда ведь бывает очень соблазнительной, — я мог бы им все сказать. Если бы я был на месте Ноджа, а он — на моем, правда выскочила бы, как пробка из бутылки, потому что Нодж, как я уже упоминал, гордится тем, что всегда говорит правду, независимо от того, какие последствия это может за собой повлечь. Сокрытие правды он считает трусостью. Я же придерживаюсь здравого смысла.
По-моему, это верная позиция, особенно в данных обстоятельствах.
Стараясь не отводить глаза в сторону — типичная ошибка начинающих врунов, я спокойно объясняю:
— Вы ее не знаете. Я с ней познакомился в отпуске. Она американка. С обалденными зубами.
Я уверен, что детали делают рассказ более правдоподобным. См. оглавление (ненаписанного) «Справочника для лгунов» Фрэнки-Выдумщика, раздел «Детали и их использование в создании правдоподобной лжи».
— Ну, тогда она точно тебе наврала. Американки читают книжки типа «Как разогреть мужчину в постели». И там написано: притворяться. Вот все американки и притворяются, — беззаботно говорит Тони, поигрывая мобильником, а потом просит официанта принести счет.
— И когда это было? — спрашивает Нодж с невинным видом.
Я думаю, он действительно задает невинный вопрос, а не пытается меня подловить. В глубине души он мне верит. Как ни странно, у него есть на это основания. И все же…
— Мы с ней встречались? — не унимается Нодж.
Теперь у меня закрадываются сомнения. Может, его вопросы совсем не так невинны? Нельзя терять бдительности ни на минуту. Кругом враги.
«Не надо на меня давить», — мысленно взываю я к нему.
Не надо давить, а то может выясниться, что женщиной, которую я довел до оргазма столько раз, сколько вам и не снилось, окажется Рут. Да-да, ты не ослышался, Рут, твоя бывшая. Твоя единственная большая любовь, твоя точка опоры в изменчивом мире. Верная Рут. Верная — подходящее слово. Пять раз: хоп ля-ля, хоп ля-ля, хоп, хоп, хоп. Так что ты лучше докуривай тихонечко и не лезь.
Нодж открывает рот, чтобы что-то сказать. Я готов нанести ответный удар, я уже поддался соблазну бросить ему в лицо неприкрытую правду. И тут, как раз вовремя, подходит официант со счетом.
Тони берет счет. То, что будет происходить дальше, я знаю наизусть. Колин сжимается, Нодж каменеет. На некоторое время я под вполне благовидным предлогом отодвигаю Веронику на задний план своего сознания.
— Сотня на четверых. По двадцать пять с каждого. Нет. С меня больше. Я заплачу чаевые. Так что с меня тридцатка. Идет? — И Тони бросает на стол три десятифунтовые купюры, потом берет мобильный и начинает звонить.
Мы с Ноджем обмениваемся взглядами. Я беру счет. Тони, заказавший самое дорогое блюдо в меню, десерт и несколько коктейлей, поужинал фунтов на сорок. Колин, денег у которого почти нет, выпил бутылку пива, а из еды взял только цыпленка — не больше, чем на десять фунтов. Мы с Ноджем, это истинная правда, наели фунтов по двадцать пять каждый. Колин ерзает на стуле, ему неприятно, но он все равно лезет за кошельком. Я уверен, что он промолчит из боязни прослыть жмотом.
— Мне нужно в сортир.
Нодж направляется в туалет. Тони продолжает разговаривать по телефону. Официант подходит, чтобы забрать деньги. Ресторан уже закрывается. Не прекращая разговора. Тони поднимается. Я тяжело и беззвучно вздыхаю. Все то же самое, все то же самое. Опять Тони проехался за чужой счет. Колин сидит, опустив голову. Нодж ушел в туалет. Я хочу заступиться за Колина. Хотя бы раз…
Конечно, обычаи надо уважать. Я окликаю Тони, который уже направился к двери.
— Тони, неправильно как-то получается.
Не сомневаюсь, что он слышал, но делает вид, будто это его не касается, и продолжает трепаться по телефону. Я оглядываюсь на Колина. Он по-прежнему сидит понурившись. Снова подошел официант.
— Вы не могли бы подождать еще немного?
— Ресторан закрывается, сэр.
Я, наконец, перехватываю взгляд Тони и начинаю жестикулировать.
— Не сходится, Тони. Я про счет. Колин взял только…
Тони закатывает глаза, как будто речь идет о сущем пустяке. Он достает кошелек, вытаскивает пятифунтовую банкноту и бросает ее на стол, всем своим видом показывая, что дело не стоит выеденного яйца. В результате получается, что он повел себя достойно, я мелочусь, а Колин — жалкий тип. А ведь он так и не покрыл свою часть счета. С той же невозмутимостью он возвращается к прерванному телефонному разговору. Подоспевший из туалета Нодж видел, как Тони бросил пятерку на стол. Он смотрит на меня.
— Да, ладно, Фрэнки. Мы разделим разницу между собой.
Я киваю. В конце концов, Нодж, несмотря ни на что, способен рассуждать здраво.
Колин приготовился положить свои двадцать пять фунтов, но я отсчитываю от них десять, а остальное отдаю ему обратно.
— Это слишком много, Кол.
— Послушай, я согласен разделить счет поровну. Правда.
Но я знаю, что в душе он против. Он много тратит на лечение матери, зарплата у него меньше, чем у Ноджа, другими словами, он нищ как церковная мышь. Нодж дает тридцать, я тоже, и Колин неохотно забирает пятнадцать фунтов назад, но я не сомневаюсь, что на самом деле он испытывает благодарность. И все-таки в этот момент я не знаю, на кого злюсь больше: на него или на Тони. Какая-то часть меня устала от вечной необходимости оберегать Колина. Ведь я делаю это уже в течение двадцати лет, прости, Господи.
— Смотрите!
Нодж держит в руках двадцатифунтовую купюру и улыбается.
— Что?
— Только что нашел, приклеилась к подошве вместе со жвачкой.
Почему ко мне ничего не приклеивается? Потому что я не такой счастливчик, как некоторые, не будем называть имен.
Мы выходим из ресторана, Тони по-прежнему орет в свой телефон, Нодж тщательно отскребает остатки жвачки от двадцатифунтовки. Я чувствую наступление момента истины, он охватывает меня, как поток воздуха от проходящего поезда метро. Ситуация нелепая. Мне нужно сказать им то, что я собирался сказать, а все уже расходятся. Это на меня похоже. Откладываю принятие решения до последнего и загоняю себя в угол. Тони наконец заканчивает разговор. Мы все ждем снаружи, чтобы попрощаться. И неожиданно меня прорывает — слова слетают с губ незаметно, как будто против моей воли.
— Я женюсь.
Все, кроме меня, смеются, потом и я присоединяюсь к всеобщему веселью — просто потому, что оно заразительно. И, как гром среди ясного неба, в голове у меня высвечивается мысль: «Я люблю своих друзей».
Я их люблю. По крайней мере, я так думаю. Конечно, все любят своих друзей, но как можно быть в этом уверенным? Любовь к друзьям так похожа на любовь к родителям. Ты знаешь, что они всегда рядом, пока с ними все в порядке. Любовь к родителям и друзьям проявляется в их отсутствие, тогда как любовь к женщине, если это любовь, всегда обозначает себя, ее можно ощутить, она звенит колокольчиком в груди и рвется барабанным боем наружу. По крайней мере, в первые две недели.
Поэтому любовь к друзьям во многом вопрос верности. И я верен своим друзьям. Верен Тони, Ноджу и Колину, моим старым, самым лучшим друзьям. И я их люблю. Я хотел бы сказать, что они мне нравятся, но что-то мешает сделать это. Скорее всего, прошлое. Оно одновременно разъединяет и объединяет нас. Я уже давно не задаю себе вопроса, нравимся ли мы друг другу. Мы просто… друзья. Это как массивная мебель в гостиной, такая, что с места не сдвинешь. Дружба — это… некоторая устойчивая исторически сложившаяся расстановка. Им уже никуда от меня не деться. Они — часть моего прошлого, а ведь без прошлого нельзя. Кто ты без прошлого? Откуда?
— Да нет, — говорю я, продолжая смеяться, но уже не так заливисто. — Я серьезно. Я правда женюсь.
Смех резко прерывается, как будто кран перекрыли. Слышно только, как с грохотом проносится автобус да где-то вдалеке звучит регги.
— В сентябре.
Первым приходит в себя Колин. Он спускается с парапета, на котором стоит, наклоняется и немного смущенно обнимает меня. Я не знаю, куда девать руки. Мы с Колином редко прикасаемся друг к другу.
— Это замечательно, Фрэнки. Поздравляю.
Похоже, он искренне рад. Тони и Нодж, напротив, стоят не шелохнувшись. Затем Нодж очень медленно достает пачку сигарет из кармана и вскрывает с чрезмерной даже для него элегантностью и выверенностью движений.
— Здорово. Это здорово, — говорит он тоном, который, возможно, по замыслу должен выражать хоть какое-то одобрение, но на деле звучит не радостнее, чем кольцевая дорога в час-пик.
Тони спрашивает:
— Ты ведь пошутил?
Я качаю головой. Мимо проходит пара, и мы молчим, ожидая, пока они скроются из виду. Тони, поняв, наконец, что я не шучу, качает головой:
— Как-то неожиданно.
— В общем, да.
— И давно это?
— Что?
— Давно ты познакомился с… как ее там?
— Полгода назад.
Нодж прикуривает. Дым скрывает его глаза.
— Как ее зовут? Какая-то Буш? — спрашивает Тони.
— Вероника. Вероника Тери.
— Ну, что ж, — изрекает Тони. — Молодец.
Я чувствую, что атмосфера накаляется до предела. Колин по-прежнему улыбается, но уже заметно, что ему это делать все сложнее по мере того, как напряжение нарастает. Что-то мне уже не так весело.
— А в чем, собственно, дело? Я думал, вы порадуетесь за меня.
Вижу, как Тони трудно скрыть свои чувства. Он подыскивает слова.
— Да мы рады, Фрэнки. Это круто. Просто… просто…
Нодж мрачнее тучи.
— Просто ты нас даже толком не представил. Если не считать той встречи в пабе. — Он говорит это с горечью, и мне кажется, я понимаю, почему. Он считает, что я их стыжусь. Что, конечно, полная чушь, абсолютный вздор и чепуха.
Что, конечно, правда.
Снова наступает тишина. Все уже сказано. Образовавшаяся трещина разрастается до размеров пропасти. Тишину, наконец, нарушает Колин. По голосу чувствуется, что он на грани паники.
— А как же четырнадцатое августа? Ведь скоро четырнадцатое августа.
Тони и Нодж смотрят на меня. Я понимаю, что должен пройти испытание.
— Это святое. Это как всегда, — говорю я.
Совершенно искренне.
Глава пятая
О том, как верная Рут напилась
Как это ни странно звучит, я не был сильно влюблен в Рут, она мне даже не особо нравилась. Просто подвернулся случай, и я им воспользовался. О последствиях я не думал. А ведь они неизбежны, не так ли?
Это случилось как-то вечером, кажется, в 1990-м. К тому времени я уже не раз встречался с Рут: она почти пол года была э-э-э-другом Ноджа (он сказал: «А это мой, э-э-э, друг»). Нодж полагал, что некорректно называть ее подружкой, хотя она называла всех своих приятельниц подружками, и ничего, хотя эти подружки называли тех, с кем они встречались, бойфрендами, и ничего, а еще она могла обозвать мужчину мудаком, тогда как тебе нельзя было назвать девицу или даже парня сукой, нельзя было сказать о девице, по крайней мере, в лицо, телка, а они при этом могли называть тебя жеребцом и говорить, что у тебя крепкие ягодицы, но попробуй ты заикнуться, что у них аппетитная задница…
Я начинаю заводиться.
Казалось, они счастливы. И все-таки меня почему-то не покидало ощущение, что между ними нет гармонии. Они были как бы зеркальным отражением друг друга: достоинства одного сводили на нет добродетели другого, а недостатки, наоборот, преломлялись, удваивались, удесятерялись, множились до бесконечности.
Нодж совершенно потерял голову. Насколько он вообще на это способен. В его случае это выражалось в том, что он довел до нашего сведения факт ее существования, познакомил ее с нами и в ее отсутствие говорил о ней с умеренным восторгом. Все это было очень не похоже на Ноджа, который до, да и после Рут держал свою частную, а в особенности сексуальную, жизнь за семью печатями. И хотя она так и не переехала жить к нему, они однажды ездили вместе отдыхать, что в моем понимании является прелюдией к совместному проживанию — или, по меньшей мере, уничтожением одной из преград, которые предстоит снести на пути к так называемому счастью совместной жизни.
Нодж познакомился с Рут на курсах вождения, разъезжая по Лондону на мопеде, напоминающем автомобиль полным набором рычагов управления. Рут была единственной женщиной среди учеников. Как и Нодж, она плохо вписывалась в эту компанию, состоявшую в основном из разукрашенных татуировками фашиствующих молодчиков из Бромли, а также небольшой группки меланхоличных евреев. Это их и сблизило. Роман завязался во время совместной зубрежки правил дорожного движения за кружкой кофе в квартирке Рут в Камберуэлле.
Рут была старше Ноджа и принадлежала к числу типичных представительниц поколения 70-х. Как и Нодж, она была пуританкой, но более строгой, вплоть до того, что могла вспылить на этой почве. Нодж в то время еще не стал закоренелым пуританином, и Рут способствовала укреплению уже заложенного фундамента. Появление родственной души убедило его в правильности выбранного пути. Они были как удвоенный наряд полиции, находящийся на страже чистого языка и добропорядочных отношений в обществе. Тони развлекался, доводя их обоих до предынфарктного состояния. Жестоко, конечно, но нельзя не признать, что наблюдать за этим было иногда весело.
Несмотря на весьма посредственную внешность, она, в соответствии с тогдашними убеждениями, не пыталась себя приукрасить, избегая преклонения перед кукольным идеалом красоты. Это было незадолго до появления Мадонны, которая полностью изменила представления о том, как должна выглядеть женщина. В словаре Рут сексуальность и доступность были синонимами.
Рут особой сексуальностью не отличалась: среднего роста, волосы коротко, но неаккуратно подстрижены, в уголках глаз уже наметились морщинки, ноги коротковаты. Однако все ее недостатки искупала высокая грудь, которую она по обыкновению прятала под просторными черными свитерами или белыми рубашками навыпуск. Не скрою, я жаждал этих скрытых под одеждой шаров еще и потому, что переживал не лучший период в моих отношениях с женщинами, и чем дольше он продолжался, тем болезненнее становился, а женщины нутром чуют, когда мужчина неуверен в себе. Я и не мечтал, что мне что-нибудь обломится, но льстил себе, полагая, что, если такое вдруг случится, я окажусь на высоте.
Я вообще грешу завышенной самооценкой.
Я не сомневался, что Рут испытывала ко мне такую же неприязнь, как к Тони, а ее неприязнь к Тони можно было заметить невооруженным взглядом. Я, естественно, не слишком лез на рожон и, как всегда, старался приспособиться. Но мне казалось, что, если она так высоко ценила людей с определенной жизненной позицией, имеющих на все свою точку зрения, мой нейтралитет должен был вызывать презрение скорее, чем постоянные — и как я тогда считал, забавные — насмешки Тони над голубыми, над женщинами, над провинциалами, словом, над теми, кто был не из Шепердс-Буш, а точнее, хоть чем-то отличался от Тони. Я не мог похвастаться яркостью личности, а в ее системе координат это было равносильно смертному греху. Но что еще хуже, под ее влиянием я начал думать, что отсутствие собственного мнения — преступление. А у меня действительно не было готового мнения обо всем. Я зачастую подстраиваюсь под других. Но ведь все так делают, разве нет?
Кроме того, если говорить начистоту, я ревновал. До того, как появилась Рут, мы с Ноджем переживали период взаимной любви: как это бывает у приятелей, болеющих за одну футбольную команду и поглощающих пиво в неимоверных количествах. К тому же с ним я дружил так, как не мог бы дружить с Тони или Колином: один был слишком раздут, другой давно сдулся. А Нодж был в самый раз. Я понял это еще в школе. Мы были неразлучны, блевали в унитазы друг у друга дома, часами трепались по телефону, как девчонки.
Но когда появилась Рут, все изменилось. Началось: Рут сделала так, сказала этак, Рут думает по-другому. Если я звал его выпить, он приводил с собой Рут, как будто ее приглашали. Приходя в гости вдвоем, они приносили одну бутылку вина вместо двух. Меня это всегда бесило. В спорах они всегда защищали друг друга, неважно, кто был прав, кто виноват. Если раньше Нодж звонил мне, теперь я был вынужден звонить ему. Казалось бы, ерунда, на самом деле нет. Это проекция соотношения сил. Это проекция востребованности. И в тот момент я чувствовал себя сильно невостребованным.
Я не замечал, чтобы они проявляли признаки физической любви. При мне Нодж никогда не обнимал и не целовал ее. Но они пребывали в той ранней стадии влюбленности, когда объект любви кажется чем-то необыкновенным. А на самом деле все люди обыкновенные. Все приблизительно одинаковые. И те, кто этого не понимает, вызывают раздражение.
Поэтому когда я как-то позвонил Ноджу и узнал от Рут, что он уехал навестить свою больную тетю в Ранкорн, мне с трудом удалось скрыть свое разочарование. Прежде всего я решил, что они перешли на стадию, предшествующую совместному проживанию — начинается все с зубной щетки, оставленной в ванной, и пары кроссовок, забытых в шкафу, а заканчивается ипотекой, мазью от ожогов и постепенным крушением надежд — но, помимо этого, мне страшно хотелось выпить пива. Я начинал потихоньку сходить с ума от долгого пребывания в помещении, мне срочно нужно было куда-нибудь пойти.
Вместо того чтобы извиниться и тут же повесить трубку, я почему-то продолжал разговаривать. Пребывая в этом состоянии, я готов был ухватиться даже за разговор с Рут. Удивительно, но Рут охотно поддержала беседу. Это был разговор ни о чем: о Нодже, о футболе (к чести Рут, она болела за «Рейнджерс»), о телесериалах. Но это было лучше, чем пялиться в окно и ждать, пока зазвонит телефон.
И вдруг, ни с того ни с сего, Рут сказала:
— Я ведь тебе не нравлюсь, Фрэнки, да?
Это было очень похоже на Рут, по крайней мере, на Рут в моем восприятии — закамуфлированная под непосредственность бестактность. Ну и что, если даже она мне не нравится? Что толку об этом говорить?
«Да, Рут. Ты права, и, кстати, большинство моих знакомых единодушно считают тебя редкой занудой», — вот что я должен был ответить, но мое обычное стремление уйти от прямого ответа и тут взяло верх.
— Это не так. Да, иногда ты меня раздражаешь, но ведь и я иногда тебя раздражаю. Зато с тобой не бывает скучно.
Ложь с первого до последнего слова. Скучно с ней всегда. Потом я сказал:
— Идеальных людей нет. Но ты удивительный человек. Правда.
— И ты тоже удивительный.
Это было странно. В отличие от меня, она, похоже, говорила искренне. Какое-то мгновение я соображал, не повесить ли трубку, а потом Рут сказала:
— Жаль, что Ноджа нет дома, но у меня сегодня свободный вечер. Может, встретимся, сходим куда-нибудь?
— Конечно. Давай, — услышал я свой голос.
А почему бы нет? Что криминального в том, чтобы пойти с девушкой друга в паб? Я не собирался напиваться. Я думал посидеть, выпить пару бокалов вина, поболтать о погоде.
Век моих иллюзий был недолог, они рассыпались в прах, как только Рут час спустя появилась в дверном проеме «Эйнжделси армс» — в те времена это была забегаловка, где собирались жалкие типы, смолящие самокрутки. Она не нарядилась, нет, просто я впервые увидел на ней облегающий свитер, подчеркивающий достоинства ее бесподобного бюста. Я впервые наблюдал ее грудь в свободном состоянии, и завораживающее шевеление этих шаров привело меня в восторг. Я с трудом отрывал от них взгляд. Моя физиология упрямо лезла наружу. Это и стало предметом нашей первой стычки.
— Что ты уставился на мою грудь?
— Я не уставился.
— Нет, уставился. Вот и сейчас на нее смотришь.
— Разве? Она сегодня обращает на себя внимание.
— Я имею право одеваться, как захочу, но это не значит, что каждый идиот в пабе должен строить мне глазки.
— Я не каждый идиот в пабе. Я вполне конкретный идиот. И вообще, мы друг друга знаем.
— Тем хуже.
…И т. д. и т. п. А ведь она даже присесть еще не успела.
Но это не было похоже на стычки, случавшиеся в присутствии Ноджа. Это больше походило на наши с ним споры: горячие внешне, но с внутренним сознанием взаимной привязанности, которая позволяла нам не стесняться в выражениях, каждый из нас знал, что другой не будет обижаться из-за пустяков. Рут очень оживилась, тут же предложила купить мне выпить, и я согласился. Она принесла кружку пива и джин с тоником. Джин с тоником предназначался мне.
Мы продолжали спорить, однако споры эти означали не враждебность, а принятую между нами, привычную и удобную форму общения. Как я уже говорил, у меня не было определенного мнения по какому-либо вопросу, но с целью поддержания оживленной беседы я всегда ей противоречил. Время от времени, вместо того чтобы пускаться в пустопорожнее резонерство, она начинала смеяться. Мы еще выпили, потом еще. Очень скоро я почувствовал, что здорово набрался. Состояние опьянения и близость увеличили размеры ее бюста, и я осознавал всю силу моего опрометчивого желания. Желание было столь велико, что Рут мне уже нравилась, но где-то в глубине еще шевелилось чувство вины по отношению к Ноджу. Я утешался тем, что все это фигня. Все равно ничего не будет. Мало ли кому нравились подружки друзей.
Мы говорили о Тони. И хотя они не общались с глазу на глаз, я был поражен потоками брани, которые Рут на него обрушила.
— Этот парень ненавидит женщин, ненавидит черных, ненавидит голубых. Он профессиональный ненавистник.
— Ты не права. Он просто подначивает. Он бросает идею, чтобы спровоцировать собеседника.
— Он может срастись с этой привычкой. То, что было шуткой, может стать его натурой. Я понимаю, что ему это кажется шуткой. Так же, как и тебе. Но это не шутка. Совсем не шутка.
Я защищал Тони, хотя не мог не задуматься над словами Рут. Я думал о том, что он всегда пользовался женщинами как туалетной бумагой, о том, как он смеялся над ними у них за спиной. Я думал о том, как он называл негров ниггерами, при этом утверждая, что он абсолютно лишен предрассудков и может говорить, что угодно, не испытывая политкорректной вины.
А ведь все это были издевательства, насмешки.
— Да.
И тут прозвенел прощальный звонок — Рут допила свое пиво. Она посмотрела прямо мне в глаза и сказала, что опасается ехать домой, поскольку слишком пьяна, и нельзя ли ей заехать ко мне выпить кофе, чтобы немного прийти в себя.
Даже тогда я не понял, что в этом крылось нечто помимо искреннего желания развеять хмель, поэтому, когда она набросилась на меня на лестничной площадке и начала целоваться, я был искренне удивлен. Внутренняя борьба длилась не дольше десятой доли секунды, а потом я ответил на поцелуй. Она начала дышать так, как будто только что пробежала лондонский марафон, из чего я сделал вывод, что она возбуждена. И тут же почувствовал, как в штанах вырастает нешуточных размеров конструкция.
Мы вломились в мою квартиру, продолжив целоваться уже внутри. Рут пропахла выкуренными сигаретами и пивом «Директорс Биттер», но за этой не самой ароматной завесой угадывалась необузданная страсть.
В какой-то момент Рут оттолкнула меня и решительно заявила:
— Так нельзя, Фрэнки. Это ужасно.
Однако я понимал, что произнесенные ею слова рассчитаны лишь на то, чтобы в памяти сохранился некий оправдательный момент и наутро не так мучили угрызения совести. Что касается моей нравственности, в обычные дни призраком витающей надо мной, то в этот раз она была сметена под напором гормонов и наполнявшей пенис крови, и я набросился на Рут, пытаясь стащить с нее свитер и увидеть, наконец, давно вожделенный бюст. Когда спустя несколько секунд мне это удалось, последние мысли о Нодже исчезли без следа, и я, тяжело дыша, навалился на нее. И, наверное, отскочил бы от ее упругих шаров, как на батуте, не прижми она меня с силой к себе, при этом звуки, которые она издавала, наводили на мысль, что она умирает, но умирает радостно. Я счел это, и не без основания, призывом к действию, а потому сразу приступил к вторжению.
Это было поразительно. Это было невероятно. Она кончила раз пять, и каждый раз ее оргазм длился вечность, и я знаю, что это было по-настоящему, потому что кровь приливала ко всему ее телу, от головы до пят, кожа покрывалась чудесным розовым глянцем, спадавшим лишь несколько минут спустя и появлявшимся вновь при следующем оргазме. Это был лучший секс за всю мою прошлую и, возможно, будущую жизнь.
Когда все закончилось, она лежала рядом и, пытаясь оправдаться, объясняла, какой дерьмовый у них с Ноджем секс, как он признается ей в любви, но при этом в их отношениях страсть полностью отсутствует, и я понял, что ничего не изменилось, что она совсем мне не нравится. А поняв это, уже не в силах был сдержать нахлынувшее раскаяние. Меня мутило от сознания вины и отвращения к себе.
Проснувшись утром, я с облегчением обнаружил, что от Рут осталась лишь вмятина на подушке. Я потянулся, закурил и позвонил Ноджу. Его голос в трубке звучал бодро и весело. Очевидно, Нодж не был в курсе второй части вчерашнего вечера, но я не представлял, что именно ему известно. Рассказала ли Рут про выпивку, опустив последующий секс? Я не мог вообще не обмолвиться об этом вечере, знать бы только, что наговорила ему Рут: вдруг я что-то скажу, а она — нет, тогда я все испорчу.