— Принесите еще саке! А то пришел тут один, у него, по-моему, в горле пересохло.

— И не только у него, — проворчал пухлый коротышка в потертом синем кимоно мелкого чиновника, переворачивая кверху дном пустую бутылку.

— Да тебе всегда мало, Дандзюро! — пошутил сидевший рядом горшечник, которому никогда не удавалось извлечь из-под ногтей красную глину. — Мы тут все скинулись в общий котел, Тора. Решили, что по пятьдесят монет с носа вполне хватит на еду, выпивку и на самую аппетитную попку во всем квартале.

— Извини, Осада. — Тора снял с пояса связку монет и пересчитал их. — Пятнадцать — это все, что я могу потратить сегодня.

— Ладно, ешь и пей, но чтобы позабавиться по-настоящему, этого мало, — заметил Осада.

Тора со вздохом выложил пятнадцать монет.

— Я надеялся, что приведу с собой свою девчонку, но так никого и не нашел.

— Тебе не мешало бы попросить своего хозяина, чтобы платил больше, — сказал Дандзюро. — Я вот, например, собираюсь отметить праздник цветов как следует, среди местных «цветочков». А задаром они, как известно, не работают.

— Я предпочитаю работать сам, — возразил Тора. — А вы, горемыки, должно быть, настолько потеряли сноровку, что вынуждены платить девчонкам за то, что они вкалывают.

Дандзюро расхохотался вместе со всеми и поднял свою чарку.

— Ну и правильно, Тора, — захлопал в ладоши еще один его приятель, чьи волосы уже тронула седина. — Ешь да пей, набивай пузо, а если и отключишься, хлебнув лишнего, то еще неизвестно, много ли ты потерял.

— Спасибо, Кунисада, — со смехом отозвался Тора. — Вот это настоящий совет аптекаря. Я действительно сейчас умру от голода и жажды. А ну-ка, где тут у нас еда?

Служанка принесла еще горячего саке. Хорошенько выпив и немного побалагурив, они заказали себе настоящий праздничный стол — яйца, рыбный суп, рыбу «кису» в маринаде и печеные каштаны.

Осушив очередную чарку и наполнив ее снова, Тора добродушно оглядел сияющие лица своих приятелей.

— Выпьем за нашу хорошую компанию! Давайте же не расставаться и всегда наслаждаться общением друг с другом!

— Что-о? — завопил Дандзюро, отшатываясь в притворном ужасе. — Ты с ума сошел? Уж не знаю, что ты думаешь о моей удали, но для меня ты слишком костляв. Меня как-то больше тянет к женскому телу. Надеюсь, ты не облюбовал кого-нибудь из нас для того, чтобы поспать с ним?

Тора усмехнулся и покачал головой:

— Поспать — это, пожалуй, единственное, что мне сегодня осталось. Весь день не везло. Прослонялся понапрасну по рынкам и лавкам, да вдобавок еще получил оплеуху от спесивого торговца и парочки сановных мошенников.

— Что же произошло? — поинтересовался Кунисада.

— Вы, наверное, все знаете торговца шелком по имени Курата?

— Ты имеешь в виду большой магазин на улице Самэюси? Да, конечно, все знают Курату! — воскликнул Кунисада.

Дандзюро поспешил подтвердить:

— Курата! У этого счастливчика всегда найдутся деньги на женщин! Говорят, он поимел уже всех прелестниц в этом квартале!

Гончар расхохотался:

— А вы слышали новость? Курата не скоро еще заявится сюда! Старушка Кураты застукала его с одной из служанок и отдубасила обоих.

Все дружно расхохотались. Дандзюро простонал сквозь смех:

— Вот не повезло бедолаге! Старая наседка больше не пустит своего петушка к молоденьким курочкам!

— Так ему и надо, злобному ублюдку! Вечно колотит девчонок, — проговорил гончар.

— А почему он не уймет свою старуху? — спросил Тора.

— Этот магазин — самый большой в городе, только принадлежит он не Курате, а его жене, — объяснил Уэда.

— Как же это получилось?

— А он в семье приемный[5]. Дочка старого Кураты еще в молодости была уродливой злюкой, и они никак не могли найти парня, готового жениться на ней, особенно когда старик объявил, что за ней останется все имущество. Когда она снюхалась с приказчиком и зачала от него ребенка, ее отец так обрадовался, что охотно усыновил приказчика и дал ему вместе с дочкой свое имя. Вот везучий ублюдок!

Дандзюро фыркнул:

— Да уж какое тут везение! Эта карга не только владеет всем имуществом, так еще лет на пятнадцать старше своего муженька и притом страшна как сушеная слива.

Вскоре явилась служанка и прибрала на столике, а еще через некоторое время дверь отворилась, и в зал плывущей походкой вошли три девушки с музыкальными инструментами. Первая была постарше двух других, лет под тридцать, но очень красивая. Салатовое кимоно с красной оторочкой шло ей как нельзя лучше. В руках она держала лютню. Ее сопровождали две обворожительные девушки, с цитрами, в кимоно из бледно-сиреневой и бежевой парчи. Одна из них особенно понравилась Торе.

Мужчины радостно приветствовали их, и девушки поклонились. Потом они сели напротив гостей, приняв красивые позы, и заиграли.



Тора предается развлечениям в веселом квартале



Тора не был большим любителем музыки, но не мог оторвать глаз от девушки в сиреневом кимоно. Когда она улыбалась ему, на щеках ее появлялись очаровательные ямочки. Девушки исполняли лучшие из популярных песен, и их игра очень понравилась мужчинам. Кунисада предложил им саке. Старшая из девушек, вежливо отказавшись, предложила сыграть что-нибудь по их просьбам, и вся компания оживилась. Они заказали еще несколько бутылок саке, а Тора все бросал красноречивые любвеобильные взгляды на очаровательную цитристку. Потом Дандзюро попросил дам станцевать. Старшая покачала головой, а те, что помладше, тихо засмеялись. Глядя на ту, что приглянулась ему больше всех, Тора молитвенно сложил на груди руки. Она едва заметно кивнула, украдкой бросив взгляд на дверь. Но все испортил Дандзюро, осыпав всю троицу сальными комплиментами. Плохо владея собой от спиртного, он закончил многословную тираду грязным предложением. Старшая из девушек поднялась и сделала знак своим подругам. Все трое, низко поклонившись, удалились.

— Посмотри, что ты наделал, Дандзюро! — накинулся на него Кунисада. — У тебя свинские манеры. Неужто не можешь отличить благопристойную исполнительницу от уличной девки? Ты только что оскорбил знаменитую госпожу Сакаки.

Но Дандзюро только хохотал и громко требовал женщин. Тут же старая тетушка впустила в зал стайку ярко разодетых и густо умащенных красками девиц. Воспользовавшись всеобщей суматохой, мужскими криками и девичьими визгами, Тора незаметно выскользнул из комнаты.

Он догнал музыканток почти у самого порога:

— Постойте, сестрички!

Они обернулись, и старшая учтиво, но сухо сказала:

— Прошу прощения, господин, но нам еще предстоит играть в другом месте.

Тора поклонился и извиняющимся тоном произнес:

— Госпожа Сакаки, пожалуйста, простите моего друга за грубое поведение. Он был опьянен вином и вашей красотой. Очень жаль, что его уши не предназначены для музыки. Что же касается меня, — тут Тора солгал, — то я пришел только для того, чтобы послушать вашу игру. Мне очень хотелось бы исправить это неловкое положение, поэтому позвольте пригласить вас всех на ужин, когда вы закончите работу.

Госпожа Сакаки улыбнулась, но покачала головой:

— Благодарю вас за доброту, господин, но это невозможно.

Тора сник:

— Понимаю. Для меня было истинным удовольствием послушать виртуозную игру. Говорят, одна лютнистка берет уроки у университетского профессора. Не вы ли это?

Госпожа Сакаки покраснела, выражение ее лица стало напряженным.

— Нет. Это Омаки. А теперь прошу извинить нас. — И, поклонившись, она поспешила прочь. Две другие девушки последовали за ней, причем любимица Торы подмигнула ему.

Тора разочарованно смотрел им вслед. Конечно, чего же он хотел?

— Ну-ну!.. — Сзади к нему тихонько подкралась тетушка. — Стало быть, тебе понравилась малютка с цитрой? Я сказала ей, что ты неровно дышишь к ней.

— Вот как? А я не знал, — удрученно отозвался Тора.

— Ты так и отпустишь ее? — Старуха всплеснула руками. — Да ты, должно быть, просто дурень!

— Да ладно, тетушка, что поделаешь! — вздохнул Тора. — Лучше скажите мне, кто такая эта Омаки. Она здесь?

— Ах вон оно что! Забудь о ней! Ее забрали. И уж тут я умываю руки. Я и взяла-то ее лишь потому, что уважила просьбу профессора, а так — одни неприятности с ней, ненадежная. Только и зыркает глазами по сторонам в надежде заловить кого-нибудь из мужчин.

— Что значит забрали?

— Забрали, и все! Нет ее здесь, и вообще некогда мне разговаривать со всякими дурнями! Ступай прочь!

В напоенной ароматами ночной мгле мерцали фонарики, словно мотыльки, порхающие среди свисающих до земли ивовых ветвей. Улицы были наводнены толпами веселых гуляк в праздничных нарядах, в тени деревьев обнимались влюбленные. Еще целый час Тора бесцельно бродил по кварталу, улыбаясь встречным одиноким девушкам, но так и не нашел себе компании. Совсем поникнув, он прислонился к стволу дерева и задумался о том, что делать дальше. Домой идти было еще рано. С утра он нахвастался о своих планах, и теперь другие слуги безжалостно высмеют его. С другой стороны, у Торы почти не осталось денег — не хватит даже на дешевый притон.

Вдруг у него за спиной нежный голосок прошептал:

— Тора-сан!

Он обернулся и увидел свою очаровательную цитристку — она стояла, прижимая к груди инструмент, и улыбалась.

— Я на сегодня закончила, — сказала она.

Тора вытаращил глаза в радостном удивлении.

— Прелесть моя! — вскричал он. — Я стоял тут и мечтал, и вот мои грезы вмиг стали явью! Я мечтал о вас!

Она покраснела и засмеялась:

— Ну что вы! Мы же только сегодня познакомились!

— У мужчин иногда так бывает. Ударит, как молния, и ты ничего не можешь поделать, остается только мучиться… Мучиться, пока не… — Он устремил на нее отчаянный, молящий взгляд.

— Вы не должны говорить так с девушкой, Тора-сан.

— Вам известно мое имя, а я вашего не знаю. Как это получилось?

— Меня зовут Мичико. А ваше имя мне назвала тетушка из «Старой ивы».

«Ай да тетушка! Вот спасибо ей!» — подумал Тора. Ему очень нравилась Мичико и ее безыскусные манеры.

— Давай немного прогуляемся, Мичико, — предложил он. — И я с удовольствием угостил бы тебя ужином в каком-нибудь милом местечке. Ты, наверное, устала за день и проголодалась?

Она улыбнулась:

— Да, Тора-сан. Спасибо.

Но все заведения оказались переполнены, а частные номера сняты. Поскольку Тора лелеял планы гораздо более обширные, чем просто ужин, он расстроился не на шутку.

— А почему бы нам не купить еды с собой и не пойти ко мне? Я живу неподалеку отсюда, — предложила Мичико, видя, как омрачилось его лицо.

Тора просиял. Он купил жареных креветок и большую бутыль саке, и они покинули увеселительный квартал. Мичико снимала комнатушку за лавкой бамбуковых дел мастера, изготовлявшего навесы. Семья ремесленника уже спала, поэтому они на цыпочках прокрались по длинному коридору в крохотную каморку в задней части дома. Это было тесное, но чистое и аккуратное жилище.

Мичико взяла с полки свернутую в рулон соломенную циновку и расстелила ее на деревянном полу, потом поставила блюда и чарки, хранившиеся в простом сундуке. Они с Торой сели. Мичико разложила еду, Тора разлил саке.

Девушка была голодна. Сытый после пирушки Тора наблюдал, как Мичико ест, и, когда она закончила, придвинул ей свою порцию. Ему нравились девушки с хорошим аппетитом. Сейчас, когда они сидели совсем близко, она оказалась еще миловиднее. Глазки ее заблестели, когда она утолила голод и избавилась от усталости, а влажные пухленькие губки выглядели и вовсе соблазнительно. Закончив трапезу, Мичико уселась как степенная дама и одарила Тору широкой улыбкой.

— Спасибо, Тора, — с чувством проговорила она. — Ужин был очень вкусный.

Растроганный Тора достал из рукава пояс с журавлями и протянул ей:

— Вот, возьми, если понравится. Это тебе.

Мичико разложила пояс на коленях и, восхищенно щупая ткань, с восторгом прошептала:

— О, Тора! Какой он красивый! А я и не знала, что ты купил мне подарок! Откуда ты знал, что я вернусь?

Тора покраснел, но из добрых побуждений решил не говорить правды.

— А я сказал тебе, что предавался мечтаниям и загадывал желания.

Мичико обняла его и прижалась к нему щекой.

— Мне так приятно! — воскликнула она.

Потом Мичико вскочила и начала убирать посуду. Тора встал, чтобы помочь ей.

— Ты, случайно, не знаешь девушку по имени Омаки? — спросил он, передавая Мичико пустые блюда из-под креветок.

— Я знаю Омаки. Она была моей подругой.

— Была?

Мичико опустилась на колени, налила воды в большую миску и начала мыть посуду.

— Она стала высокомерной. Брала уроки у профессора, который часто приходит в «Старую иву». Он внушил ей, что она лучше нас, других девушек. А потом у Омаки начал побаливать живот, а когда я спросила, все ли у нее в порядке, она нагрубила мне, посоветовала не соваться в чужие дела. — Мичико указала Торе на аккуратно сложенное хлопчатое полотенце. — Не поможешь вытереть?

Тора взялся за дело и между прочим заметил:

— Как это некрасиво с ее стороны.

— Да, некрасиво, и, конечно, это навело меня на кое-какие мысли. Видимо, она беременна. Скорее всего потому и на работу сегодня не вышла. Тетушка, наверное, сказала Омаки, что никому не интересно смотреть на беременную музыкантку.

— А кто же отец ребенка? Есть у тебя какие-нибудь предположения? — полюбопытствовал Тора, ставя чистую посуду на сундук.

— Думаю, это тот самый профессор. — Мичико выплеснула в окошко воду, убрала миску, повернулась и внимательно посмотрела на Тору: — А почему ты спрашиваешь? Неужели влюбился в нее?

— Ни за что на свете, моя прелесть! — с горячностью возразил Тора и, подойдя ближе, погладил Мичико по щеке. — Я даже не знаком с ней. Просто кто-то сказал, будто она хорошо играет на лютне, и я подумал, что речь идет о госпоже Сакаки. Какая у тебя изящная шейка!

Мичико хихикнула и взяла его за руку.

— Омаки далеко до госпожи. Госпожа играет лучше всех. И она ненавидит Омаки. — Мичико потерлась носиком о руку Торы и печально проговорила: — Мне жаль, Тора, что я не умею играть на лютне, зато я знаю множество других игр.

— Правда? — Тора прикинулся, будто не понимает. — Это каких же?

— Например, «бамбуковый мостик в беседку», — прошептала она, гладя Тору пальцем по подбородку и трепетно хлопая ресницами. — Или «цикада, прильнувшая к древесному стволу», или «мартышка, раскачивающаяся на ветке», или «качание младенца».

Тора вскинул брови в притворном изумлении.

— «Мартышка, раскачивающаяся на ветке»? Что же это за игра?

Мичико придвинулась ближе к нему.

— Вот глупенький! Неужто ничего не знаешь? Разве ты никогда не посещал девушек из веселого квартала?

Тора сгреб ее в охапку и повалил на циновку.

— Конечно, нет, моя озорница! — страстно проговорил он, нащупывая ее пояс. — Да и тебе таких вещей знать не следует.

Мичико захихикала, вертясь в его объятиях.

— Девушки рассказывают нам все про свою работу. Они очень хорошо зарабатывают, но я предпочитаю сама выбирать мужчин, которые мне нравятся.

— Как сейчас? Да? — Тора улыбался во весь рот, отбросив в сторону пояс и стягивая с ее плеч кимоно.

— Подожди! — воскликнула Мичико. — Дай мне сначала постелить!

Тора мысленно чертыхнулся, раздосадованный заминкой. Пока она доставала свернутую в рулон постель и расстилала ее на полу, он снимал с себя одежду.

В приспущенном платье Мичико казалась еще соблазнительнее. Тора видел стройные ноги, высокую грудь, крутые бедра и… Она скинула одежду и, аккуратно свернув, отложила ее в сторону. Задыхаясь от страсти, Тора начал разматывать набедренную повязку.

В мгновение ока Мичико оказалась рядом, чтобы помочь ему.

— О-о, какой большой! — изумилась она. — И впрямь настоящее дерево для мартышек! — Вытаращив в притворном ужасе глаза, Мичико крикнула: — Одна мартышка уже испугалась! — И с этими словами, хихикая, прыгнула под простыни.

Тора последовал ее примеру.

— Забудь о мартышках, — простонал он. — Это деревце нужно скорее посадить, иначе оно умрет.

Мичико была не только страстной любовницей, но и прекрасным учителем. В ту ночь Тора узнал от нее все о раскачивающихся на ветке мартышках и о других увлекательных забавах.

Глава 8

Поэтическое состязание

Был час Петуха[6], и оставалось примерно два часа до заката, когда Акитада снова вошел в Весенний Сад. По случаю праздника ворота, охраняемые двумя пешими имперскими стражниками, были украшены яркими флагами и полотнищами. Акитада показал стражникам свое приглашение, и его пропустили. Впереди он увидел Нисиоку, шагавшего рядом со студентом Исикавой, но не стал догонять их.

Весь день Акитаду одолевали мрачные мысли. Они охватили его с новой силой теперь, когда он проходил мимо места, где было найдено тело мертвой девушки. Вскоре его взору открылся императорский павильон, заполненный сотнями празднично разодетых гостей, и от этого яркого пышного зрелища настроение Акитады лишь ухудшилось. Красные лакированные колонны и балюстрады, изумрудная черепица крыш, позолоченный орнамент, всех цветов и оттенков шелковые подушки и кричаще-праздничные одежды участников соревнования и гостей, разукрашенные суденышки на белом песке и сияющая золотом на предзакатном солнце гладь озера — все это на миг показалось Акитаде чем-то совершенно нереальным. Он чувствовал себя как никогда одиноким на этом многолюдном торжестве. В этом мире не было места для мертвой девушки и нищего старика, попытавшихся проникнуть в него и заплативших за это дорогой ценой.

Переполненный необъяснимым гневом к тем, кто, подобно богам, жил «над облаками», Акитада поднялся по ступенькам на трибуны, уже почти заполненные веселыми гостями. Они беспечно болтали и смеялись, и никого из них, подумал Акитада, не тронула бы смерть девушки, произошедшая в двух шагах отсюда, узнай они о ней.

Акитада подошел к судейскому возвышению, чтобы поклониться принцу Ацуакире и другим членам императорской семьи, а потом, увидев знакомые лица преподавателей на трибунах левее, нашел себе местечко в заднем ряду. Через мгновение рядом с ним появился Хирата. Он выглядел усталым, но улыбался.

— За целый день так домой и не заглянул, — сказал он, присаживаясь. — Как там дамы? Понравилась им процессия?

— Думаю, да. — Акитада через силу улыбнулся. — Матушка пригласила Тамако к нам отобедать. Мне пришлось оставить их — отлучился по делу убитой девушки, но Торе было велено проводить вашу дочь домой в наемном экипаже.

— Ты и твоя досточтимая матушка очень добры, — тепло отозвался Хирата. — Пожалуйста, передай ей мою глубокую благодарность за ту честь, которую она оказала столь скромной особе, как моя дочь.

Скромной особе? Честь? Доброта? Эти слова, всего лишь дань обычным условностям, заключали в себе столько же фальши, сколько помпезное зрелище, свидетелем которого он станет с минуты на минуту. Акитада кивнул и отвернулся, устремив взор на правые трибуны, где собирались важные сановные гости. Он вдруг заметил, что даже подушки, на которых сидели зрители, отличали их по рангу. Принцы восседали на пурпурной парче, высшая знать — на ярко-красном, зеленом или синем шелке, а ему, как всем преподавателям университета и студентам, достался лишь серый хлопок. Правильно! Не забывай свое место в общей иерархии!

Странно, почему эти подушки вчера в вечерних сумерках показались ему одинаковыми. Игра света и тени? Эта мысль не оставляла его, словно в ней крылся какой-то особый смысл. А между тем церемония началась.

Принц Ацуакира встал, выступил вперед на возвышении, и тотчас же все притихли. После его краткой вступительной речи взяли слово и другие; последним среди них был Оэ, не преминувший блеснуть ораторским талантом перед такой высокой аудиторией.

На этот раз он был в роскошном кимоно из синей парчи; благородная седина поблескивала из-под парадной черной шляпы. Приветствовав гостей от имени руководства университета, Оэ объяснил порядок и правила предстоящего мероприятия.

Акитада уже знал, что состязание состоит из четырех разделов — сочинение хвалебных песен и торжественных гимнов, походные песни, застольные песни и любовная лирика. Все эти части будут перемежаться интерлюдиями и танцевальными представлениями, после чего объявят победителя по каждому из видов состязаний.

Пока Оэ упражнялся в красноречии, Акитада засмотрелся на озеро. На его тихую гладь возле самого берега опустилась стая уток. Покачавшись немного на воде, птицы, явно удивленные таким огромным сборищем людей, вдруг разразились резким дружным кряканьем и, хлопая крыльями и вздымая мириады прозрачных брызг, взмыли в небо.

— Пусть этот прекрасный день подарит нам гения, тем самым еще раз утвердив величие и мудрость его величества! — провозгласил Оэ.

Публика приветствовала его слова рукоплесканиями. Акитада, скользя взглядом по трибунам, вдруг увидел знакомое лицо.

Если он не ошибся, это был Окура, молодой хлыщ, затеявший ссору с Торой и вопреки ожиданиям занявший первое место на прошлогодних экзаменах. Сегодня он сидел среди участников состязания. У Акитады наконец появился интерес к происходящему.

Когда Оэ, к всеобщему облегчению, закончил речь, Хирата наклонился и прошептал Акитаде:

— Ты не заметил ничего странного в том, как сегодня держится Оэ?

— Нет. А что?

— Будем надеяться, что я ошибаюсь, но могу поклясться, он уже пьян. Ты слышал, как Оэ глотал слова? — Хирата покачал головой. — Не иначе как принял для храбрости, ведь он рвется к победе.

— Если это так, долго ему не продержаться, — сухо заметил Акитада. — Я смотрю, саке уже пошло у них в ход. — По обычаю за каждое сочинение было принято произносить тост, а обширная программа сулила долгий вечер и длинную ночь.

Первые выступления не поразили ничем выдающимся. Сочинение торжественных и хвалебных гимнов было обычным делом для придворных: им ничего не стоило набросать несколько строк по случаю дня рождения кого-либо из императорской семьи или очередного таинственного церемониала. Окура участвовал в этом отделении, и Акитада с интересом наблюдал за ним. С благодушным и самодовольным видом Окура читал свое короткое сочинение. Акитаде с его нетренированным ухом показалось, что оно удивительно ладное и явно не уступает в достоинствах другим выступлениям. Может, Хирата недооценил его способностей?

— Слог Окуры, как ни странно, существенно улучшился, — с недоумением пробормотал Хирата.

Окура умолк, удовлетворенно улыбаясь рукоплесканиям слушателей. Внезапно тихий голос прошипел на ухо Акитаде:

— Прекрасно! Прекрасно! Наш уважаемый коллега распродает свои таланты по самой высшей цене!

Акитада обернулся и увидел рядом с собой черепашью голову Такахаси. Немигающие глазки с тяжелыми веками выжидающе смотрели на него.

— Простите, я не понимаю вас, — сухо сказал Акитада.

— Разумеется, не понимаете. Ведь в отличие от всех нас вы не так хорошо знакомы со слогом Оэ. Его стиль, если это слово в данном случае применимо, пожалуй, не перепутаешь ни с чьим другим. Стихи, прочитанные Окурой, принадлежат перу Оэ. Окура сам никогда не сочинил бы ничего подобного.

— Откуда у вас такая уверенность? — удивился Акитада. — Студенты часто подражают стилю своего учителя.

— А вы, Хирата, что скажете? Ведь я прав? — спросил Такахаси.

Хирата неохотно кивнул:

— Да, такое вполне возможно.

— А кроме того, — продолжал Такахаси, — наше «светило» сегодня целый день пьет, что определенно не придает ему дружелюбия. Он уже дважды срывался и орал на бедолагу Оно. Просто не представляю, как тот теперь появится на людях. И как только Оэ не обзывал его! Да еще в присутствии стольких влиятельных особ. Это надо было слышать!

Трибуны огласились новой волной рукоплесканий, и Такахаси отвернулся, чтобы поговорить с только что прибывшим Фудзиварой, который и сегодня был одет все в то же неприглядного вида шелковое кимоно, перевязанное совершенно неподходящим к нему поясом.

Хирата, взяв Акитаду под руку, кивнул в сторону сцены. Там раскрасневшийся Оэ снова выступил вперед. Смешно раскачиваясь с мыска на пятку, он смотрел не на судей, а на трибуны, где сидели вельможи.

— Вновь собрались мы здесь, забыв о суете, — начал он медоточивым голосом. — Вновь озарил нас солнца яркого закат. — Оэ сделал широкий жест в сторону сверкающего озера, вызвавший бурные рукоплескания. — Светило вечное сияло нам и год назад. — И, печально опустив голову, он закончил стих: — Но только ныне мы уже не те!

Акитада, проникшись этой своеобразной ностальгией и уместностью образов, ждал от Оэ блистательного продолжения. Однако, к его удивлению, Оэ, вскинув голову и вновь обведя взором трибуны, прочел последние строки:



Одни живут, поправ запреты все, им правил своды не преграда.
И дерзновенность та оплачена сполна, ждет неизменная ее награда.
Иных удел — терпеть надежд крушенье,
Ведь время и судьба благоволят не всем,
оказывая лишь немногим предпочтенье.



Он торопливо поклонился и вернулся на свое место, повергнув зрителей в оцепенение. По рядам прокатилась робкая волна жиденьких аплодисментов, но большинство лишь перешептывались, недоуменно качая головами.

— Что же это значит? — удивленно пробормотал Хирата. — Он словно бросает вызов судьям, обвиняя их в неправедном распределении наград.

Акитада нахмурился. Конечно, Оэ не стал бы обвинять досточтимых судей. Значит, он имел в виду что-то другое? Быть может, подтасовку на экзаменах? Все это выглядело весьма туманно и загадочно, и Акитада решил непременно вызвать Оэ на откровенный разговор, как только представится возможность.

Вскоре был объявлен победитель. Им оказался не Оэ и не Окура, а один из придворных, и слуги с подносами начали обходить ряды, предлагая зрителям чарки с саке. Между тем на сцену вышел мальчик в роскошном ярком костюме, младший сын одного из вельмож, чтобы исполнить замысловатый медленный танец, изображавший историю одного из древних императоров, который победил в неравной схватке дракона.

Когда ребенок закончил, ему шумно рукоплескали. Потом вдруг Оэ вскочил со своего места и, снова поднявшись на возвышение, начал читать стихи. Ко всеобщему облегчению, они оказались посвящены только что выступавшему отроку, воспевали его таланты и предсказывали ему великое будущее. На этот раз Оэ сорвал бурные аплодисменты. Большинство зрителей были убеждены, что стали свидетелями блестящего экспромта, но Акитада не сомневался: Оэ подготовился заранее. Его предыдущее выступление представлялось теперь еще более загадочным.

Второе отделение прошло гладко, в нем получил награду Исикава. В перерыве объявили выступление флейтиста. Теперь Акитада напряженно вглядывался в сцену — его интересовало, будет ли играть Сато, — но исполнителем оказался незнакомый ему человек. Отсутствие Сато напомнило Акитаде о полицейском расследовании. Он надеялся, что Кобэ все же не бросит в тюрьму профессора музыки. Акитада все еще не мог забыть избиения нищего старика и теперь пожалел, что назвал капитану имя Сато. Когда флейтист закончил игру, Акитада встал, чтобы размять ноги, и вышел на веранду.

Внизу суетились слуги, разогревая на огромных жаровнях бутыли с саке и бегая взад и вперед с подносами, уставленными чарками. Акитада облокотился о перила, наблюдая за другой группой слуг, разворачивавших коробки с расписными бумажными фонариками. До сумерек и впрямь оставалось недолго, так как солнце уже утратило полуденную яркость, его приглушенно золотистый оттенок, смешавшись с синевой небес, окрасился в цвет лиловых лепестков глицинии. Близилась ночь, когда сотни бумажных фонариков расцветят черную мглу.

Мимо прошмыгнул кто-то из гостей — возможно, спешил облегчиться после обильных возлияний. Акитада распрямился, решив тоже спуститься вниз, когда вдруг заметил студента Исикаву. Тот стоял на углу павильона и отчаянно ругался с кем-то, кого скрывала лакированная колонна. Внезапно Исикава сделал выпад вперед и нанес удар. Высокая статная фигура в синем, шатаясь, выступила из-за колонны. Это был Оэ, без шляпы, с побагровевшим от ярости лицом. Проревев что-то оскорбительное, он набросился на Исикаву, ударив его по лицу так сильно, что звук этой мощной пощечины Акитада услышал, несмотря на галдеж суетящихся слуг. Исикава отшатнулся, держась за лицо, потом наклонился и занес над головой Оэ какой-то предмет, напоминавший сломанное весло. Это уже было опасное оружие. Акитада свесился вниз и крикнул. Исикава замер, поднял голову и встретился взглядом с Акитадой. Бросив весло, он сказал что-то Оэ и скрылся за углом. Оэ постоял еще мгновение, глядя на Акитаду, потом повернулся и тоже пошел, ковыляя, прочь.

Вернувшись на свое место, Акитада спросил у Хираты:

— Не знаете, из-за чего могли бы подраться Оэ с Исикавой?

Хирата нахмурился:

— Подраться? Ты, наверное, преувеличиваешь!

— Ничего подобного. Я только что видел это своими глазами.

— Не забывай, что Оэ пьян. Ну их, Акитада! Смотри, какой прекрасный вечер. Давай наслаждаться им, пока есть возможность. Полюбуйся-ка на танцовщиц!

Акитада окинул беглым взглядом сцену. Равнодушие Хираты раздражало его, поэтому он сказал:

— Я-то думал, вы хотите, чтобы я раскрыл это дело. Не исключено, что здесь мы могли бы напасть на след вашего шантажиста, а вы не хотите поговорить.

Хирата покраснел и оглянулся.

— Тсс! Не надо так громко. — Он придвинулся ближе. — Я понимаю, почему ты сердишься. По-моему, я напрасно привлек тебя к этому делу и думаю, тебе лучше оставить его. Пожалуйста, прости, что побеспокоил тебя, особенно теперь, когда… — Хирата деликатно умолк, но Акитада понял, что он имеет в виду его рухнувшие брачные планы.

Выходит, Хирате нужен был только муж для дочери. Акитаду охватила холодная ярость.

— Если вы не нашли ответа на интересующий вас вопрос, — сухо проговорил он, — а в этом случае вам следовало бы дать мне кое-какие объяснения, положение остается по-прежнему опасным. Или письмо было только предлогом, чтобы пригласить меня в ваш дом?

Хирата побледнел.

— Нет. Я обратился к тебе потому, что университету угрожала опасность. — Он замолчал и несколько мгновений разглядывал свои руки, покоящиеся на коленях. — Хотя не скрою, я надеялся, что благодаря нашей с тобой совместной работе ты и Тамако вновь привяжетесь друг к другу.

Да, этот план сработал безотказно в том, что касалось Акитады, но не Тамако! Акитаду охватило отвращение. Существовала ли на самом деле эта записка или нет, но Хирата признал, что его цель носила личный характер. По-видимому, Хирата понятия не имел, что его дочь отказала припасенному папой женишку, единственному человеку, на которого он мог рассчитывать, хотя бы потому, что тот был многим обязан их семье. Акитада отвернулся.

Его старый учитель тяжело вздохнул:

— Не сердись, мой мальчик. Я боялся, что ты неправильно меня поймешь. Теперь я жалею, что сказал тебе об этой записке.

Акитада тоже жалел. Стиснув зубы, он с трудом выдавил:

— Не волнуйтесь. Я все понимаю.

Между тем представление ненадолго остановилось, и на парк опустилась тишина. Вечернее зарево догорало. Акитада подыскивал предлог, чтобы уйти.

Потом на сцену снова вышли участники поэтического состязания. Акитада вполуха послушал какие-то убогие стихи, воспевавшие саке, и быстро опустошил свою чарку. Кто-то из слуг поднес ему новую, он выпил и ее.

— Что касается Оэ и Исикавы, — сказал вдруг Хирата, возобновляя разговор. — В прошлом году Исикава взялся помогать Оэ в разных мелких делах. Поначалу они вполне ладили. До недавнего времени, когда заносчивость Исикавы стала проявляться слишком заметно. Он начал выказывать откровенное неуважение Оэ, обращаться к нему непочтительно, хотя тот старше его и по положению, и по возрасту. Но неужели его дурные манеры означают что-то существенное?

— Нетипичное поведение всегда наводит на размышления, — ответил Акитада. — Что-то же повлияло на их взаимоотношения? Когда это случилось? Не во время экзаменов? Может, Исикава узнал, что Оэ участвовал в подтасовке результатов.

— Оэ?! — изумился Хирата. — Тут ты определенно заблуждаешься. Оэ никогда не стал бы заниматься такими вещами. Это ниже его достоинства. Вот Исикава совсем другое дело. Он всегда отличался высокомерием и вполне способен на шантаж. Он способен, но только не Оэ. Ты же сам сказал, что синее кимоно Оэ никак нельзя было перепутать с моим зеленым.

— А что, если Исикава не различает цветов?

Но, говоря это, Акитада так не думал. Его не покидало ощущение, что эта ошибка имеет куда более простое объяснение, вот только ему сейчас никак не удавалось упорядочить мысли.

Внизу под трибунами в синей мгле мерцали веселые огни фонариков. В их свете нарядные облачения поэтов и музыкантов и разукрашенные суденышки на берегу заиграли всеми цветами радуги. В небе еще не растаял лиловый отблеск, вершины высившихся на западе гор окаймляла тонкая золотая нить.

Настроение гостей тоже изменилось. Громкий смех и веселые выкрики сопровождали чтение застольных стихов. Однако все смолкли, когда на сцену вышел Фудзивара и поклонился сидящим на судейском возвышении. Зрители напряженно ждали.

Голос Фудзивары звучал глубоко и проникновенно. Рифмованные строки слетали с его уст, как раскаты грома. Он декламировал длинное стихотворение, в котором говорилось о подлинных человеческих ценностях, стоящих выше славы и богатства, об истинной мужской дружбе, скрепленной добрым застольем и ломающей преграды социальных условностей. Строки эти брали за душу, отдаваясь в сердце щемящей тоской. Акитада слушал, вспоминал своих утраченных друзей, и слезы наворачивались ему на глаза. Искалеченный богатырь Хигэкуро и его дочь Аяко, когда-то бывшие ему почти родными людьми и теперь потерянные навсегда; красавица Тасуку, покинувшая этот мир, в котором осталось лишь место для печали; все-все друзья его детства, разлученные с ним навеки кто смертью, а кто расстоянием. Вот и Тамако теперь ускользает от него, а ему так не хватает друзей, готовых подставить плечо, прийти на помощь.

Фудзивара закончил, и все погрузилось в тишину, нарушаемую только шелестом бумажных фонариков на ветру и отдаленным кряканьем уток на озере. Даже слуги перестали суетиться и приумолкли. Потом грянули оглушительные овации. Многие вскочили со своих мест. Люди кланялись Фудзиваре, кричали ему слова одобрения, некоторые даже бежали к нему, чтобы заключить в объятия.

Внезапно пронзительный резкий голос пробился сквозь общий шум. Вскочив с места и размахивая руками, Оэ кричал:

— Прекратите эту вульгарную показуху! Сейчас же все сядьте! Что за невоспитанность! Что за грубые манеры! Правила конкурса не допускают подобной шумихи, и участник, вызвавший всплеск таких низменных эмоций своим недостойным выступлением, должен быть дисквалифицирован и исключен из состязаний. Несоблюдение высоких художественных канонов в поэзии — удел отщепенцев и уличных шлюх!

Зрители притихли и, затаив дыхание, во все глаза смотрели на Оэ и Фудзивару. Хирата, не выдержав, вскочил и бросился к Оэ со словами: «Я должен остановить этого дурака!» Но было уже поздно. Все присутствующие, от его императорского величества до самого низкого придворного чина, слышали оскорбительные слова. Хирата и Оно пытались усадить Оэ на подушку, но тот вырывался и выкрикивал что-то невразумительное.

Фудзивара удивил всех, отпустив изящную шутку по поводу великой силы горячего вина и хорошей поэзии. Его слова вызвали у публики дружный смех — люди громко хохотали и требовали, чтобы им наполнили чарки.

Теперь, когда мир был восстановлен, на сцену вышел следующий участник, а Фудзивара направился к небольшой группе людей, столпившихся вокруг Оэ. Среди них был и Нисиока. Рослый и могучий Фудзивара, наклонившись и обняв Оэ за плечи, поднял его на ноги. Оно подхватил его с другой стороны, и они повели бормочущего Оэ к выходу. Хирата впереди прокладывал путь сквозь толпу, сзади шел Нисиока с вещами Оэ. Когда они скрылись за углом павильона, Акитада увидел, как Исикава встал с места и последовал за ними.

Фудзивара вернулся к концу отделения, прикладывая к щеке рукав кимоно. Из глубокой царапины сочилась кровь.

Замазать царапину ему так и не удалось, потому что вскоре принц назвал имя победителя, и Фудзиваре пришлось подняться. Принц Ацуакира подошел к нему, поздравил и преподнес ему в качестве награды великолепное кимоно из дорогого шелка. Когда Фудзивара опустился на колени и почтительно склонился перед принцем, кровь струйкой потекла у него по бороде. Принц сказал что-то, и Фудзивара, улыбаясь, объяснил:

— Ничего особенного, ваше высочество, всего лишь неудачная встреча с деревом.

После танцевальной интерлюдии на воду спустили расцвеченные фонариками лодки. Теперь все вокруг мерцало тысячами огней — и озеро, и деревья, и даже остров. Это было сказочное зрелище, еще более яркое и праздничное, чем дневное буйство красок.

Слуги шмыгали вдоль веранды с зажженными фонарями, прикрепляя их к карнизам при помощи длинных шестов. Впрочем, фонарщики еще не добрались до рядов с местами для придворной знати, ринувшейся к лодкам и на прогулку в парк. Акитада вспомнил, как вчера вечером эти же пустовавшие подушки показались ему одноцветными. Разглядев в последних лучах солнца всего одну — синюю, — он, помнится, решил, что и остальные такого же цвета. Ну конечно! Как он не догадался раньше?! То же самое могло произойти и в тот вечер, когда шантажист подсунул свою записку. Синюю и зеленую ткань вряд ли различишь в темноте, к тому же у Оэ и Хираты рукава кимоно украшал одинаковый белый узор. Вот как, должно быть, получилось, что Исикава обознался.

Окончательно поддавшись унынию, навеянному красотой вечера, Акитада не имел ни малейшего желания слушать продолжение состязания. Любовная лирика, объявленная темой следующего отделения, вызывала у него чувство горечи. Он уже собирался уходить, когда вернулся расстроенный Хирата.

— Что там случилось? — поинтересовался Акитада.

— Это была ужасная сцена. Оэ набросился на Фудзивару с кулаками и нанес бы ему серьезные увечья, если бы мы все дружно не навалились на него. — Хирата покачал головой. — Я и не представлял, как силен человек, если он выйдет из себя. А каким оскорблением это было для Фудзивары, который хотел лишь помочь! Мы кое-как успокоили Оэ, чтобы Оно и Исикава могли отвести его домой, но боюсь, он совершенно потерял самообладание. Оэ разнюнился и плакал в голос, когда я уходил. Я и не подозревал, что спиртное может творить такое с человеком.

— Это не спиртное, а чувство вины. К тому же Оэ знает, что находится во власти бесчестного человека, намеревающегося уничтожить его.

— Что-о?!

— Записка предназначалась для Оэ. Впотьмах синее и зеленое различить практически невозможно.

— Ты уверен? — вскричал потрясенный Хирата и, подумав, прибавил: — Но если это так, что же нам тогда делать?

— Как только представится возможность, мы устроим им очную ставку. Поскольку вина их установлена, можете поступить с ними как пожелаете.

— Тогда давай лучше подождем и еще подумаем.

Акитада поднялся:

— Нет. Я больше не хочу заниматься этим делом. Уже послезавтра я буду считать его закрытым. А сейчас, с вашего позволения, я намерен пойти домой. Спокойной ночи.

И Акитада ушел, оставив недоумевающего Хирату растерянно смотреть на сверкающее праздничными огнями озеро.

Глава 9

Рукава, промокшие от слез

Следующий день тоже считался праздничным — дева Камо возвращалась из святилища во дворец. Утром Акитада, как обычно, зашел к матери. Он застал ее и сестер за утренней трапезой и первым делом справился, хорошо ли они провели вчерашний день.

— Тамако оказалась такая милая! — вскричала его младшая сестра Ёсико, но, вспомнив о неудачных ухаживаниях брата, покраснела и тут же прибавила: — Она пробыла у нас довольно долго и обещала вскоре снова приехать. Мы с удовольствием провели время в ее обществе.

У Акитады сердце упало. Он не имел ни малейшего желания продолжать эти неловкие встречи с Тамако.

— Я рад, что день оказался для вас удачным. — Он посмотрел на мать.

— Похоже, эта девушка разбирается в садоводстве, — заметила госпожа Сугавара. — Тамако дала нам много полезных советов. Как видишь, — она махнула рукой в сторону неухоженных зарослей, окружавших веранду, — здесь у нас все одичало, настоящая глушь. И очень жаль, что мне приходится полагаться на случайные знакомства, чтобы облагородить наш двор.

— А я думал, тебе нравится такой запущенный сад, — проговорил уязвленный Акитада, хотя прекрасно знал, что мать сердится на него совсем по другим причинам. — Ты только скажи, и я велю Торе подстричь здесь все и пересадить.

— Хм! Так он и сидит тебе здесь! Вечно где-то шляется, — недовольно буркнула мать.

— А вчера и вовсе не вернулся домой, — поспешила сообщить сестрица Акико.

Мать Акитады закатила глаза и тяжко вздохнула:

— Не удивлюсь, если он загремел в тюрьму. Подумать только, как я живу! Полуразрушенный дом и разбойник вместо слуги! А ведь когда-то это была настоящая усадьба с хорошей, вышколенной прислугой. И вот дожили — торчим здесь, словно в ссылке в глухой провинции.

— Простите, матушка, но я вижу, сегодня вы не в настроении. — Акитада поднялся и поклонился. — Я зайду в другой раз, когда вы будете чувствовать себя бодрее.

Госпожа Сугавара не удостоила его ответом.



В университете в тот день было пустынно, так как все занятия и лекции отменили. Акитада заглянул в кабинет Хираты, но не нашел там ни души. Праздник только усложнял все дело. Акитаде не терпелось устроить совместную встречу с Оэ и Исикавой, но без Хираты это не представлялось возможным.

В своем кабинете он увидел на столе стопку студенческих сочинений. Невольно возник вопрос, как поступить — выполнить свою обязанность и прочесть их перед уходом или собрать вещи. Отложив решение на потом, Акитада отправился к студенческим общежитиям в смутной надежде задать несколько вопросов Исикаве.

Там обстановка была немного живее. Несколько ребят помладше, собравшись шумной гурьбой под соснами, возились с огромными листами крашеной бумаги. Подойдя поближе, Акитада увидел, что они мастерят воздушных змеев.

Он посмотрел на ясное небо — там, гонимые ветром, неслись кудрявые, пенистые облака. Идеальная погода для запускания змеев. Вскоре один из юнцов, сорвавшись с места, побежал, держа в руках веревку. Его треугольный змей взмыл в небо. Несколько мгновений он высоко парил, но потом стал опускаться и запутался в верхушке сосны.

Акитада подошел к дереву. Залезть на него не составляло труда. Поддавшись внезапному порыву, он снял кимоно и закатал до колен широкие штанины. Подтянувшись на нижней ветке, он начал взбираться на дерево. Но змей застрял на самой верхушке — ее тонкие ветки вряд ли выдержат вес взрослого человека. Акитада замешкался, размышляя, как выйти из положения. Кто-то снизу дернул его за штаны.

Под деревом стоял один из мальчишек.

— Извините, господин. Давайте лучше я. Ведь это мой змей застрял там. — Акитада посторонился, наблюдая за проворным, как мартышка, юнцом. Тот легко добрался до змея, освободил его и сбросил вниз, под ноги ожидавшим приятелям. — Извините, господин, — повторил мальчик, спускаясь мимо него с дерева.

Акитада чувствовал, что попал в дурацкое положение. Интересно, поняли эти мальчишки, что он хотел достать змея? Что подумали они, увидев, как преподаватель взбирается на дерево? Акитада спустился вниз и оделся. Да, видимо, лазать по деревьям за воздушными змеями ему уже не пристало — вышел он из этого возраста.

Возле одного из общежитий на ступеньках сидел старший студент, латавший свои потрепанные гэта[7].

— Не подскажете, где мне найти Исикаву? — обратился к нему Акитада.

Юноша вежливо поднялся и поклонился.

— Его нет здесь сегодня, господин. Он ушел еще до рассвета. Я видел, как он нес узелок, и подумал, что он, должно быть, отправился в короткое путешествие.

Еще одна заминка! Исикава, видимо, вернется не скоро. Акитада направился к мальчишкам. В стороне он вдруг заметил щуплую фигурку юного Минамото — тот сидел на веранде общежития, как будто погруженный в чтение книги, однако бросал украдкой любопытные взгляды на других ребят. Акитаду удивило, почему Минамото не играет вместе с остальными, но он тут же вспомнил, что и высокое положение, и недавняя горькая утрата, видимо, не позволяют ему присоединиться к сверстникам, хотя их забавы естественны для его возраста. Находясь среди других детей, юный князь оставался одиноким. Щемящее чувство жалости пронзило Акитаду.

Не в силах помочь несчастному ребенку, он лишь сокрушенно покачал головой и пошел прочь. На этот раз путь его лежал к факультету искусств. Должно быть, Сато на месте — ведь он отчетливо слышал звуки лютни. Сегодня мелодия была гораздо живее и веселее, чем в прошлый раз. Пока Акитада шел на звук, заиграла вторая лютня. Кто это? Еще одна ученица? Нет. Судя по слаженности игры, тут явно встретились два равных мастера.

Акитада тихо поднялся на веранду и сел под дверью кабинета Сато, чтобы послушать музыку. Он снова поймал себя на мысли, что тоже хотел бы научиться так играть. Его завораживали чарующие звуки. Все, что тревожило Акитаду, утратило значение, отошло на второй план. В юном возрасте он недолго учился игре на флейте, позже брал уроки в студенческие годы, но потом более серьезные дела стали отнимать у него все время, и Акитада забросил музыку.

Вскоре игра прекратилась, и он услышал приглушенный разговор. Почувствовав себя неловко, Акитада встал, громко кашлянул и зашел поздороваться с учителем.

У Сато снова была женщина — на этот раз старше и гораздо изящнее, чем убитая девушка. Акитаду они не заметили, а у него сегодня даже не возникло сомнения, что учитель и ученица — любовники. Они сидели, скрестив ноги, держа на коленях лютни и склонив друг к другу головы. Об их близости свидетельствовали и нежные взгляды, которыми они обменивались, а один раз женщина ласково провела ладонью по щеке Сато.

Смутившись, Акитада попятился к выходу, но его уже заметили. Только что ворковавшие голубки отпрянули друг от друга, изумленно уставившись на него. Поклонившись, Акитада извинился за неожиданное вторжение. Женщина покраснела и поспешила принять более скромную позу. Красивая и зрелая, она была удивительно пикантна. Акитада растерянно объяснил, что не устоял перед музыкой.

— Сегодня праздник, — сердито заметил Сато. — Неужели у вас нет личной жизни?

Женщина встала и молча выскользнула из комнаты, унося с собой инструмент.

— Прошу прощения, — снова сказал Акитада, провожая ее взглядом. — И вы, пожалуйста, не бойтесь: я не доложу о ваших частных уроках. Не сомневайтесь, я никому не выдам вашего секрета. Просто эта дама так хорошо играла, что вряд ли она ваша ученица. — Он покраснел, пытаясь понять, как Сато отнесется к этим словам.

Сато смотрел на него безучастным взглядом.

— Это моя знакомая. Коллега. Заглянула ненадолго поболтать, — объяснил он и, видя, что Акитада собирается уходить, добавил более дружелюбно: — Не хотите ли немного саке?

Удивленный, Акитада охотно согласился. Сато был для него загадкой, тайной за семью печатями. Отхлебнув из своей чарки, Акитада сказал:

— Полагаю, полицейский начальник уже расспрашивал вас о девушке, убитой в парке? Вы сообщили ему ее имя?