Я не двинулся с места, так и стоял у огня. Вот он, мой Джексон Морнард собственной персоной, явился со шляпой в руках и ледорубом под плащом. Я впустил его в дом, принес ему кофе. Как говаривал Лев, пришла беда откуда не ждали. Майерс повернулся ко мне лицом.
— Коммунисты ни во что ни ставят своих врагов. Это психологическое расстройство. Коммунисты не умеют логически мыслить.
— Вы полагаете? А я вот задумался над тем, что вы сказали об осведомителях, дескать, вам нельзя их раскрывать. Я полагал, что по конституции имею право познакомиться с выдвинутыми против меня обвинениями. Равно как и с обвинителем.
Майерс допил кофе и, закряхтев, наклонился, чтобы поставить чашку на стол. Я понял, что разговор подошел к концу.
— Когда я слышу подобные разговоры, — произнес он, — о конституционных правах, свободе слова и так далее, я поневоле думаю: «Ну и олух! Теперь я точно знаю, что передо мной коммунист». Умный понимает с полуслова, мистер Шеперд. Настоящий американец о таком и не заикнется.
2 НОЯБРЯ
Миссис Браун ушла пораньше, чтобы успеть проголосовать. Сообщила, что мой избирательный участок находится в школе по соседству — если, конечно, я возьму на себя труд пойти на выборы. Я пообещал, что к следующему туру непременно обзаведусь бюллетенем. У соседских детей сегодня выходной, и они на улице играют в снежки, строят крепости и лепят пучеглазых снеговиков. Тот, что в соседнем дворе, — вылитый агент Майерс, стоит себе, толстый, сутулый, с носом картошкой, в старой фетровой шляпе, которую я отдал Ромулу, и таращится в мое окно.
3 НОЯБРЯ
Она пришла в девять часов с почтой и свежими газетами, в один голос утверждавшими, что Дьюи победил на выборах; новость набрана самым крупным шрифтом. Бедняга Томми: со сложенной страницы грозно топорщились громадные усы щеточкой. Глаза миссис Браун сверкали. Она потопала ногами на пороге, точно в танце, отряхивая снег с ботинок, и развязала шарф. С Мексики не видел ее такой оживленной.
— У вас такой вид, словно вы съели на завтрак канарейку.
— Что правда, то правда, мистер Шеперд. Дьюи не победил. Включите радио.
Сперва были новости о воздушной доставке грузов в Берлин; бедолаги вот уже полгода живут в кольце блокады. На этот раз американские пилоты отвезли провизии больше обычного, тысячи тонн, и уголь, чтобы берлинцы не замерзли. Передавали интервью с военным летчиком, который заявил, что в следующем месяце немцам сбросят на парашютах конфеты и игрушки. «У детишек будут подарки от Санта-Клауса, хочет того Иосиф Сталин или нет», — поклялся он.
— Как вы себя чувствуете, мистер Шеперд? — вдруг спросила миссис Браун. Должно быть, вид у меня был нездоровый.
Я высморкался, чтобы не уронить достоинство. Я чуть не плакал, причем по самой нелепой причине, которую можно представить.
— Мне вспомнился мой бывший начальник, Лев Троцкий, — признался я. — Он бы очень обрадовался этой новости. Триумф сострадания над железной сталинской хваткой. Победили простые люди с конфетами и парашютами.
— И наши мальчики им в этом помогли, — добавила миссис Браун. Я согласился с ней; я был готов пуститься в пляс вместе с ней на пороге. От гордости за тебя, моя страна.
В половину десятого начались новости о выборах. Трумэна разбудили, подняли с постели в его доме в Миссури и сообщили, что ему, пожалуй, рановато искать себе другую работу. Он не провел всю ночь возле приемника, слушая новости с избирательных участков; демократы не снимали номер люкс в гостинице и не устраивали вечеринок в честь выборов. Не видели необходимости. И если сторонники Дьюи бурно отмечали будущую победу, то Гарри надел пижаму, съел бутерброд с ветчиной и лег спать пораньше.
Теперь же кандидаты наступали друг другу на пятки; во многих штатах еще не закончился подсчет голосов. Ближе к полудню Гарри вырвался на голову вперед. Мы не отходили от приемника.
Незадолго до полудня объявили, что победил Гарри Трумэн.
— Памятный день, мистер Шеперд. Сколько бы газетчики ни болтали, языком масла не собьешь. Жизнь все равно возьмет свое.
Я понял, что она хочет сказать. Землю окутал холод, но, как бы трудно ни приходилось, зима все равно пройдет. Я развел для нас огонь в камине. Сосед через дорогу сломал старый каретный сарай и свалил доски в кучу у тротуара.
Миссис Браун скатала «Вашингтон пост» в трубочку и помахала газетой в воздухе. Ее глаза озорно поблескивали.
— Вот вам на растопку, — проговорила она.
Недолго думая, мы побросали в огонь все газеты и журналы и грели руки на огне из громких лжепророчеств. Цветные журналы горели сине-зеленым пламенем. К вечеру дом так прогрелся, что миссис Браун сняла перчатки.
— Не сдавайтесь, — повторяла она. — Вам кажется, будто вы знаете, что надежды не осталось, но это не так, мистер Шеперд. Вам этого знать не дано.
10 ДЕКАБРЯ
ООН приняла Всеобщую декларацию по правам человека. Сегодня об этом сообщили по радио; даже репортеры отзывались об этом событии с уважением. Восемнадцать пунктов, определяющих, что все люди на свете рождаются равными, свободными, наделенными разумом, а значит, должны по-братски относиться к каждой живой душе. Наверно, миссис Браун права: никогда не знаешь, куда принесет тебя маленький плот надежды.
Пункт 18. Все люди имеют право на свободу мысли, совести, религии или вероисповедания.
Мистеру Гаррисону Шеперду
Авеню Монтфорд, 30
Ашвилл, Северная Каролина
Дата: 13 декабря 1948 года
Уважаемый мистер Шеперд,
улики свидетельствуют, что начиная с 1930 года вы поддерживали тесные отношения с мистером Диего Ривейрой, который (-ые) проявлял (и) активный и неподдельный интерес к коммунистической партии. У нас также есть доказательства, что ваше имя появлялось в журналах «Лайф», «Лук», газетах «Эхо», «Стар уик», «Нью-Йорк пост», «Кингспорт ньюс», «Нью-Йорк таймс», «Еженедельное обозрение», «Чикаго таймс бук ревю», «Вашингтон пост», «Нэшнл ревю», «Канзас сити стар», «Мемфис стар», «Роли спектейтор», «Библиотечное обозрение», «Дейли уоркер», «Голливуд уик», «Рупор Ашвилла» в связи с заявлениями о свержении правительства Соединенных Штатов. Вышесказанное свидетельствует, что вы были или являетесь членом, активным сторонником или сочувствующим союзником коммунистической партии, в связи с чем навсегда лишаетесь права занимать государственные должности. Невыплаченные доли жалованья или пособия, если таковые были, переходят в собственность правительства.
С уважением,
Дж. Эдгар Гувер, начальник Федерального бюро расследований
«Роли спектейтор», 16 декабря 1948 года
Писатель-коммунист уволен за преступную деятельность
«Ассошиэйтед пресс»
Вашингтон, Колумбия. Писатель Гаррисон Шеперд, автор известных на всю страну романов о Мексике, на этой неделе был уволен с государственной службы по обвинению в антиамериканской деятельности. Житель Ашвилла работал в Госдепартаменте с 1943 года. Сфера его обязанностей неизвестна, но Мелвин К. Майерс, главный следователь по делу Шеперда, подтвердил, что тот мог иметь доступ к секретным сведениям. О преступлениях стало известно благодаря начавшемуся в прошлом году масштабному расследованию, касающемуся благонадежности государственных служащих, в результате которого были выявлены сотни случаев антиамериканской деятельности, но не шпионажа. Майерс привел этот факт в качестве доказательства того, что кампания помогает вычислить скрывающихся в рядах правительства потенциальных шпионов.
18 ДЕКАБРЯ
Газетчики, похоже, только и ждали, чтобы наброситься на меня. Не раньше, когда обо мне никто слыхом не слыхал, а именно сейчас. Миссис Браун уверена, что они просто завидуют.
— Такие пальцем не шевельнут, чтобы помочь ближнему; их хлебом не корми, дай бросить камень в того, кому, как им кажется, слишком везет. Это они почитают своей священной обязанностью. Чтобы уравнять несправедливость жизни.
— Они считают, что мне слишком везет?
Миссис Браун вздохнула.
— Мистер Шеперд, вы сотню раз об этом говорили. Разумеется, они не знают всей истории. Им кажется, что вы сидите себе дома, придумываете истории и гребете деньги лопатой, тогда как им приходится и в дождь, и в ведро отправляться беседовать с очередной миссис Смит с Шарлотт-стрит о конкурсе пирогов. Конечно, им досадно, что вам живется легче, чем им.
— Миссис Браун, неужели кому-то на свете живется легко?
— Я и сама хотела бы это знать.
26 ЯНВАРЯ 1949 ГОДА
Свидание. Первое в новом году. Интерес Томми, похоже, слабеет. Лежит на спине, выдыхая кольца дыма, и неотрывно смотрит в окно, точно птица, которая хочет вырваться из клетки. Вместо того чтобы любоваться мной. Я сижу в большом кресле, закутавшись в длинный вязаный шарф. Рождественский подарок миссис Браун. Если она проработает со мной подольше, я с головы до ног окажусь в теплой шерсти, как ягненок. Я подумывал достать перчатки, которые она подарила мне в прошлом году, и надеть их; в комнатке стоял лютый холод.
А может, мне только кажется, что Томми ко мне остыл. Что я знаю о чувствах зимой? Он устал, и это мне прекрасно известно. И расстроен. До сих пор не нашел работы в рекламе и остается коммивояжером от искусства; прошлую неделю, прежде чем приехать сюда, провел в Вашингтоне. Какие-то дела в Национальной галерее.
— В Вашингтоне, наверно, из-за инаугурации сплошная неразбериха.
— Неразбериха, — повторил он. — Ну и словечки у тебя. Моя бабушка говорила «неразбериха». Гарри Трумэн говорит «неразбериха». Кажется, об этом была его инаугурационная речь. «Дорогие сограждане, мы столкнулись с серьезной неразберихой».
— Вообще-то он говорил о том, что учение коммунистов ложно. Мы должны засучить рукава и разгромить его.
— Это та же неразбериха.
— Томми, это не смешно. По крайней мере, мне не весело. Я надеялся, что он сменит тему.
— Не расстраивайся. Бедняга, не возить тебе больше Уинслоу Гомера по поручению Госдепартамента. Зато твоя писанина — настоящая золотая жила.
— Хочешь сказать, поскольку у меня еще есть деньги, то нет проблем?
— Деньги помогают пережить времена, когда от тебя отвернулись все друзья, милый мой.
— Возможно.
Томми зачем-то пристально разглядывал свою ладонь.
— Кстати, киностудия разорвала со мной контракт. Без объяснения причин. Последнее время красный цвет действует на них, как на быка.
— Жуть! Не видать мне теперь Роберта Тейлора.
— Почему нет? Можно устроить. Если ты хочешь помочь ему дать показания против кого-то. Я слышал, за это платят большие деньги.
Холод в буквальном смысле заливал комнату. Сочился, точно вода, с подоконников. Мне вдруг померещилось, будто отель, как корабль, тонет в пучине, погружаясь в царство рыб.
— Знаешь что, Томми? Давай в следующем месяце встретимся у меня дома. Нет, правда, будет здорово. Я приготовлю lomo adobado
[212]. Ты ведь никогда у меня не был.
Он поднял брови:
— Да, но что подумают соседи?
— Они подумают, что у меня есть друг. Что ко мне в кои-то веки пожаловал кто-то, кому плачу зарплату не я и не ФБР. Постоянно это слышу.
Том ничего не ответил. Перестал рассматривать ладонь и принялся заводить часы.
— Ты не устал от гостиниц?
— Если хочешь знать, я сыт ими по горло. Пошли в бар.
— Надо поужинать. Закажем суп из бычьих хвостов и «Хорлик»
[213]. Это тебя подбодрит. А то что-то ты как выжатый лимон.
— Суп из бычьих хвостов и «Хорлик». Старик, да ты деревенщина.
— Ты хочешь сказать, что я старомоден? Прости. Ладно, пожалуй, мне пора.
Томми приподнялся на постели, спустил ноги в черных носках на пол и повернулся лицом ко мне.
— Прости меня, дружище, у меня просто голова пухнет. Устал от гостиниц. Сам понимаешь. Что это за мебель? Почему она вся в решетках? Меня это бесит. Такое ощущение, будто попал в тюрягу.
— Такой стиль. В духе католических миссий.
— Миссий? Здесь что, вместе с горничной можно вызвать в номер священника? — Томми улегся обратно, потянулся, ухватился за перекладины на спинке кровати и провел по ним рукой, точно заключенный по решетке. — В гостинице в Вашингтоне был омерзительный бар, да и вообще местечко оказалось сущей дырой. Я тебе рассказывал, какой там приключился курьез?
— Нет.
— Вчера вечером. Нет, позавчера. Возвращаюсь в отель после целого дня встреч со всякими хмырями, усталый как собака. Направляюсь к лифту и натыкаюсь в фойе на сцену. На полу лежит здоровенный негр в дорогом пальто, шляпе, с портфелем, в общем, в полном порядке, и размахивает руками и ногами. Отбивается от коридорных. Не успел войти, как беднягу сцапали и повалили на пол. Потому что негр. А негров в эту гостиницу не селят.
— Что случилось?
— Представляешь, оказалось, это посол какого-то африканского государства. Эфиопии, что ли. Ошибочка вышла. В конце концов ему дали номер, потому что он иностранец, не американец. Что ты на это скажешь?
— Господи боже. Даже думать об этом не хочу. То есть негры из других стран даже презрения не стоят?
— Видимо, да. Но этот оказался приличный. Произношение правильное, как у англичанина. Мы вместе ехали в лифте; посол жил на моем этаже. Спросил, не возражаю ли я. Он сотню раз останавливался в этой гостинице, а они по-прежнему путаются.
— Не возражаешь против чего? Ты сказал, он спросил, не возражаешь ли ты.
— Сам не знаю.
— И каково тебе было?
Томми перевернулся, оперся на локоть и, прищурившись, переспросил:
— Ты о чем?
— Ехать в лифте с этим бедолагой.
Томми откинулся на постель и уставился в потолок.
— Мне было неловко.
11 ФЕВРАЛЯ
— На вашем почтовом ящике висела эта сума, — с порога сообщила сегодня утром миссис Браун. Каждый раз она ставит меня в тупик, хотя уже пора бы привыкнуть. В руках у нее был мешок. Сума — это мешок. В данном случае — сетка наподобие той, с которой соседка ходит за продуктами. Сегодня в ней лежали несколько ручек, старая фетровая шляпа, вещи, которые я за эти годы подарил Ромулу. Включая привезенный из Мексики резиновый атль-атль, награду за то, что парнишка кормил кошек.
— Тут еще записка, — добавила миссис Браун, которую случившееся немало озадачило. — «Ромул больше сюда не придет».
На самом деле соседка хотела сказать: «Пожалуйста, держитесь подальше от моего сына». Агент Майерс посоветовал избавиться от подарков коммуниста.
— Возьмите письмо, миссис Браун. Скажите этой даме, пусть немедленно свяжется с генералом Эйзенхауэром, потому что у него тоже есть подарок от коммуниста.
Миссис Браун уселась за пишущую машинку и занесла руки над клавишами, ожидая, что я продиктую ей нечто осмысленное. Иногда ей приходится ждать целый день.
— Как бишь это называется? Ах да! — я щелкнул пальцами. Спасибо памяти, не подвела. — Орден Победы. Несколько лет назад в журнале «Лайф» напечатали фотографию на весь лист. Платиновая звезда с бриллиантами. Сталин вручил ее Эйзенхауэру в Ялте. Скажите соседке, в следующий раз, когда придет агент Майерс, пусть пошлет его к Эйзенхауэру. Чтобы проследил, как генерал положит орден в мешок и отправит обратно Сталину.
4 МАРТА
Сегодня я рассердился на миссис Браун. Не стоило на нее злиться: на самом деле она золото, а не человек. Сходила вместо меня в магазин; у меня не хватает духу выйти из дома, а ведь еще только март. Миссис Браун терпелива, как всегда. Вернулась со сдачей, чеками и радостными весенними новостями: во дворах на улице Монтфорд расцвели крокусы, в продаже появились теннисные туфли. Коробка с двенадцатью карандашами теперь стоит 29 центов. Зажигалки «Зиппо» подорожали до 6 долларов, так что миссис Браун вопреки заказу решила сэкономить и купила спички. Я ее отругал: чертовы спички не зажигаются в ванной. Она побледнела и опустилась на стул, словно получила телеграмму с дурными известиями, и только через полчаса обрела дар речи:
— Не стоит курить в ванной, мистер Шеперд.
— Почему? Чтобы не спалить дом?
Днем она принесла мне в кабинет письма на подпись, и я заметил, что ногти у нее на руках выглядят неухоженно. Она тоже на грани срыва; мы оба, как девчонки, подскакиваем на месте, когда звонит телефон, и ждем вестей от Линкольна Барнса. Издательство получило рукопись несколько месяцев назад; недавно мы отправили им вычитанные гранки. Заглавие, обложка, все остальное готово к публикации. А дата выхода книги до сих пор не назначена.
— Все ваши романы — о Мексике, — с деланым оживлением заметила сегодня миссис Браун. — Вы не думали о том, чтобы писать для мексиканцев?
— Как вам такое в голову пришло?
— Просто спросила.
— Я не пишу по-испански. Я пишу по-английски о мексиканцах. На испанском, вероятно, мне пришлось бы писать об американцах.
— Я знаю, что вы отлично говорите по-испански. Я слышала своими ушами.
— Заказать рыбу в кафе — не роман написать. Я даже не думаю по-испански. И едва ли смогу что-то создать на этом языке. Я не могу вам этого объяснить.
Тут бы ей ответить «Да, сэр», повернуться на каблуках и выйти из кабинета, как верная секретарша в фильмах.
Но миссис Браун стояла как вкопанная, и на лице у нее читалось: будь что будет.
— Вы бы выучили язык, если бы пожили там подольше, — не сдавалась она.
— Я там жил без малого двадцать лет, до 1940 года, — возразил я, — по-вашему, этого недостаточно? Думаете, еще несколько десятков лет практики что-то изменят?
— Вы были ребенком. А сейчас вы взрослый человек. Писатель. Вы бы привыкли.
— Это предложение?
Она не ответила. Я отложил книгу и впился взглядом в миссис Браун.
— Послушайте, у меня не тот характер. Мексиканские писатели — депрессивные типы.
Миссис Браун прятала почту. Складывала в коробки на чердаке, не показав сперва мне, как обычно. Я застукал ее за этим занятием и заставил показать то, что она пыталась скрыть. Миссис Браун настаивала, что почти все письма о том же, о чем обычно, и только несколько «не очень приятных».
Общая мысль — «позор Г. У. Шеперду!». Шеперду, жалкому нытику, предателю, который болтает что вздумается, проклятому коммунисту.
— Вы должны простить им их злобу: люди всегда ненавидят то, чего не знают.
— Кто это сказал? Иисус Христос?
— Мистер Шеперд, добрых писем по-прежнему большинство. Подумаешь, попалось несколько злых. Добрые от тех, кто прочел один или несколько ваших романов, и они им понравились. А злые — от тех, кто ничего о вас не знает. Только и всего. Смотрите сами, если хотите. Увидите, там нет ни слова о ваших книгах.
Она оказалась права. Авторы ругательных писем не читали моих романов. Они обращались к человеку, о котором узнали откуда-то еще. Скорее всего, из газет.
— Я понимаю, вас это задевает, — проговорила миссис Браун. — Как человека. Но не как писателя. Они ведь вас не читали. Судя по их письмам, они вообще за всю жизнь не прочли ни одной книги.
Но оторваться было невозможно. Как от дурацкого бульварного романа. Заранее знаешь, чем все кончится, догадываешься, что от такого финала тебя стошнит, и все равно читаешь. Писем было около дюжины. «Ваше предательство по отношению к Госдепартаменту — камни и стрелы в сторону государственного флага. Нам, американцам, не понять, как земля носит такое коммунистическое чудовище, как вы».
«Если бы все вели себя так, как вы, мы бы были рабами. Наша страна зиждется на свободе. И если вы не готовы защищать нашу страну, вы не заслуживаете свободы».
«Мы с друзьями сделаем все возможное, чтобы всем рассказать о вашей ненависти к нашей стране, чтобы о ваших романах в истории литературы не осталось даже сноски».
«Меня тошнит при мысли о том, что вы с вашей старухой воспитаете своего ребенка в духе ненависти к Америке. Остается лишь надеяться, что ваша жена бесплодна».
«Убирайся в свою чертову Мексику. Если нам понадобится мнение чужака об Америке, мы тебя спросим».
«Я рад, что у меня нет вашей книги. А если бы даже была, тут же полетела бы в огонь».
Тут меня одолели угрызения совести. Из-за того, как мы жгли газеты. Но миссис Браун меня успокоила: ерунда, нет ничего ужасного в том, чтобы развести огонь газетой, которую уже прочитал.
— Книга — другое дело. Это некультурно. Даже говорить об этом дико.
— Пожалуй, вы были правы. Это горстка озлобленных людей.
Миссис Браун забрала у меня письма.
— Дело не в том, что они озлоблены. Эти субъекты даже не задумываются о том, что вы живой человек. Им в голову не приходит усомниться в своей правоте. Наверно, если их укусит соседская собака, они и то отнесутся к ней снисходительнее.
— Ваша правда. Соседка хотя бы прислала записку про Ромула. Вежливо вернула подарки. В этом ей не откажешь.
— Людям нравится видеть позор того, кто недавно был в силе, — заключила миссис Браун, разорвала письма на клочки, выбросила в корзину и уселась печатать. Даже из кабинета наверху стук ее «Ройяла» напоминал стрекот пулемета.
7 АПРЕЛЯ
Вымотавший душу телефонный разговор с Линкольном Барнсом.
«Скажите, вам никогда не приходило в голову писать рассказы? На вроде тех, что выпускает „Популярная литература“?»
Дешевое чтиво. Я поинтересовался, почему он об этом спрашивает.
— Просто так.
Я высказал Линкольну Барнсу все, что думаю о подобных книгах: такое ощущение, что они написаны одним и тем же автором под сотней псевдонимов. На самом же деле ее зовут, допустим, Харриет Уилер. Питается она исключительно шоколадом и живет в одном из номеров на верхнем этаже «Гроув-парка».
А ведь день обещал пройти так славно. Завтра приезжает Томми. Не к Вандербильтам, а просто в гости. По дороге в Чаттанугу, где ему нужно оценить какую-то скульптуру. Остановится у меня; сказал, что хочет взглянуть на мою берлогу. Свинина уже маринуется. Миссис Браун ушла рано. Когда зазвонил телефон, я варил чилийский перец с чесноком, чтобы потом смешать с уксусом и орегано. Несколько месяцев от Томми и мистера Барнса не было ни слуху ни духу, и вот пожалуйста, объявились сразу оба.
Я сразу понял, что Барнсу не хотелось общаться напрямую со мной. Он рассчитывал передать весточку через миссис Браун. Обычно днем я не подхожу к телефону. Кажется, он пытался объяснить, что издательство не может решить, стоит ли публиковать книгу вообще. Шумиха вокруг коммунистов связала их по рукам и ногам.
— Будь я коммунистом, я бы это понял. Но, к счастью для вас, я не коммунист.
— Послушайте, мне это прекрасно известно. Как и всем в издательстве. Мы знаем, что вы законопослушный гражданин США. У вас даже фамилия не мексиканская.
Я сходил на кухню выключить кастрюлю: вода начинала выкипать.
— Но вы, — продолжил Барнс, когда я вернулся, — спорная кандидатура. А наши заправилы не любят спорных вопросов, потому что они смущают людские умы. Для большинства наших читателей спорный и антиамериканский — одно и то же.
— Барнс. Вы же интеллигентный человек, вы не чужды литературе. Как же вы можете такое говорить? Вам не нравятся спорные вопросы, потому что они смущают умы. Но на то они и спорные, чтобы сеять сомнение!
Он ничего не ответил.
— Все равно что заявить, будто вам не нравится скорлупа, потому что внутри нее яйцо. Почему бы сразу не признаться, что вы не любите яйца?
В трубке раздался вздох.
— Мистер Шеперд, я на вашей стороне. Поверьте мне. Я позвонил не для того, чтобы морочить вам голову. Мы предлагаем выпустить вашу книгу под псевдонимом.
Ничего себе идея. Как насчет Харриет Уилер? Идиотизм. Действие романа происходит в Мексике, он написан в том же стиле, что и предыдущие два, которые прочла почти вся страна, включая школьников. Неужели он полагает, будто читатели поверят, что эту книгу написал другой автор?
Барнс ответил, что все нью-йоркские издательства сейчас дерутся за книги о древней Мексике.
— Шутите?
— Вовсе нет. У вас того и гляди появится полсотни подражателей. Так почему бы не воспользоваться случаем и не опередить их?
От таких новостей голова шла кругом. Барнс заикнулся и о других вариантах. Можно завести «негра». Не в смысле цвета кожи, а того, кому я буду платить за право публиковать романы под его именем. На случай, если я боюсь, вдруг журналисты пронюхают, что на самом деле книгу написал я.
Пронюхают. Неужели существует какая-то разница между моими словами и мной самим?
— Вы редактор, мистер Барнс. Вы торгуете чужими произведениями. Видимо, вам все равно — что книги, что порошки от головной боли, что кожаные ботинки. Я не знаю, так ли это на самом деле, я лишь предполагаю. Для меня же все иначе. Я как язык ботинка. Выдерните его, и все развалится.
8 АПРЕЛЯ
Стоял чудесный день. Можно было забыть о страхах. Бояться было нечего: вокруг океан, и ты плаваешь в глубине. Набрав в легкие побольше воздуха, устремляешься к свету.
Томми чуть не лопнул от смеха, услышав, что Барнса пришлось уговаривать поставить мое имя на обложку. Или хотя бы «подбросить эту идею отделу продаж». Обхохочешься. Мне пришлось согласиться. Томми умеет убеждать.
— Господи боже, подбросить идею отделу продаж! Сперва имя автора на обложке, а что потом?
Нет ничего лучше апрельского дня, налаженного автомобиля и жизни, которая, что ни говори, прекрасна, если правильно пожарить lomo adobado, потом наесться до отвала, а остатки мяса поделить между холодильником и двумя счастливыми кошками, которые не приносят никакой пользы. И ничего не убирать, так и оставить посуду в раковине. Горное шоссе вело на запад, к Грейт-Смоки-Маунтинс на горизонте; дорогу достроили недавно, специально для нас. Для Томми и для меня. Мы в этом ни капельки не сомневались. Теперь туннели не оканчивались тупиком, а куда-то вели. На другую сторону.
— Мистер Барнс, похоже, вообразил, будто страшно рискует из-за меня. Я прямо как Мориарти, угроза общему спокойствию. Он сказал: «Я надеюсь, что мне не придется пожалеть о своем решении».
— Ишь чего захотел! — фыркнул Томми. — Собственное имя на обложке. А потом потребуешь, чтобы они во всем покаялись.
— И бросили камень в грешника, — закончил я и разогнал «родстер» на полную. Мы плавно вписывались в повороты, чувствуя, как нас вдавливает в сиденья. Мир поплыл перед глазами, на апрельских деревьях вспыхнули бледно-зеленые огоньки. Мимо проносились пейзажи — водопады и висячие мосты над скалистыми ущельями. Окна в машине были открыты, и мы полной грудью вдыхали аромат весны, земли, новой жизни, смешанный с запахом прели; все это вдруг обрушилось на нас. Золотистые волосы Томми трепал ветер. Грешник, дитя соблазна, чье ослепительное сияние отражалось в ветровом стекле. Томми во всем блеске славы. Рука Томми как ни в чем не бывало касалась то одного, то другого, и я готов был разбить машину. Чтобы, отыскав нужную передачу, отдаться скорости.
— Вот это жизнь, дружище! Ты да я, — проговорил Томми, и в его устах это звучало почти как признание в любви. — Это и есть настоящая жизнь, и ты это знаешь.
РАЗРОЗНЕННЫЕ ФРАГМЕНТЫ,
МОНТФОРД ИЮНЬ 1949 — ЯНВАРЬ 1950 ГОДА (В. Б.)
Тревожный звонок раздался, когда к миссис Браун пришли из ФБР. Я наконец очнулся и понял, каким был идиотом. Я должен был предвидеть, что ФБР заявится в пансион миссис Битл. Тогда-то я понял: надо сжечь бумаги. Это произошло 10 или 11 мая. А приходили они вечером 4 мая, сообщила миссис Браун, этот день врезался ей в память, и она целую неделю ничего мне не говорила. Я от нее такого не ожидал. У нее был не Майерс, а двое других агентов, и расспрашивали они обо всем, что она могла знать. Не только за время нашего знакомства, объяснили они, но и о моем прошлом. Уклонение от налогов, проблемы с подружками.
Надеюсь, вы им ответили, что самая большая проблема для меня — найти хоть одну подружку.
Но миссис Браун не позволила обратить все в шутку. Они предложили ей деньги, если она что-то вспомнит. Заикнулись про пять тысяч долларов. Она спросила, понимаю ли я, что это за сумма. Я ответил: «А вы думаете, нет?» Мы сидели за зеленым столом на кухне; с недавних пор мы стали обедать вместе, потому что миссис Браун разлюбила закусочные. В тот день я приготовил ей бутерброд со свининой. Шел дождь. Ах нет, кажется, было сухо, потому что позже она вышла во двор, чтобы сжечь дневники, и огонь оглушительно ревел.
Я точно помню, как она откусывала по куску от бутерброда, клала его на тарелку, потом снова брала и откусывала. Едва ли не давилась. Я уже пожалел, что сделал бутерброд, потому что миссис Браун явно не была голодна, однако чувствовала себя обязанной доесть. В Мексике она разглядывала все вышивки, протянутые ей каждой босой торговкой. Не притворялась, будто смотрит, а внимательно изучала стежки. Она не станет лицемерить даже под страхом смерти.
Поэтому, когда я поинтересовался, отчего у нее нет аппетита, миссис Браун выложила все начистоту. Ей не хотелось беспокоить меня из-за агентов ФБР, которые навестили ее у миссис Битл. Ей неловко меня расстраивать. Пять тысяч долларов. Тут-то до меня наконец дошло, какую опасность я на нее навлекаю. До чего же я был наивен и глуп.
Миссис Браун призналась, что, общаясь с этими двумя, чувствовала себя так, словно извалялась в грязи. Миссис Битл подслушивала в гостиной, притворяясь, будто протирает пыль с подоконников. Я живо представил себе эту картину. Миссис Браун сообщила агентам, что я добропорядочный гражданин, всячески защищала меня, и я велел ей больше никогда этого не делать. Этим типам лучше не говорить лишнего.
— Мне кажется, вы ошибаетесь, — возразила миссис Браун. — Надо дать им отпор.
— Зачем? Какая разница, попаду я в их список коммунистов или нет?
— Во-первых, это докажет, что их так называемому осведомителю можно верить. Тому, кто вас оклеветал. Допустим, открывают агенты список коммунистов и видят в нем вас. Смотрят, кто выдвинул против вас обвинение, и говорят: «Отлично, нашему информатору можно верить. Непременно обратимся к нему еще раз».
Она была права. Так и есть. Ее проницательность устыдила меня.
У миссис Браун нашлось еще много чего сказать о сплетнях как уликах. В Женском клубе организовали комиссию для проверки соответствия учебников американскому образу жизни. По мнению миссис Браун, это зашло слишком далеко и пора кому-то проявить стойкость. Она так и сказала. Миссис Браун чуть не плакала. Меня же обуревали смешанные чувства. На кухню, задрав хвост, заглянула Чиспа, безразличная к тому, что творилось вокруг. Сунула нос в полупустую миску с едой у холодильника, фыркнула и удалилась. Жизнь продолжается, и это раздражает сильнее всего. Те, кого беда обошла стороной, живут себе как ни в чем не бывало, не задумываясь, как им повезло.
Я посоветовал миссис Браун подыскать себе другую работу. Она застыла с бутербродом в руках, широко раскрыв глаза от изумления, точно на рекламном плакате.
— Вы меня увольняете, мистер Шеперд? За то, что я вам рассказала?
Я возразил, что дело не в этом. Что я просто-напросто не хочу больше причинять ей неприятности. Миссис Браун выпила полстакана воды и отправилась в другую комнату за носовым платком. Я слышал, как она рылась в большой кожаной сумке для писем. Я вымыл тарелки и спрятал бутерброд, чтобы она не мучилась. Наверно, в столовой миссис Браун поплакала. Успокоившись, она вернулась на кухню, но глаза у нее опухли.
— Мистер Шеперд, вы что, газет не читаете? Меня уже выставили вашей тайной женой, блудницей вавилонской, подельницей в преступлениях и кем угодно. Разве что не написали, будто я еще и пчел для вас развожу. Кто меня теперь возьмет на работу? Пожалуй, мне и вправду стоит научиться разводить пчел.
Она так и сказала — разводить пчел. Мне захотелось стиснуть ее в объятиях. Но для этого пришлось бы взять ее на руки, до того она крохотная. Я прямо видел эту сцену. Наверно, мы оба живо себе представили, как стоим, распахнув объятия, на выложенной белой плиткой кухне, и не можем расстаться, точно в кадре из фильма, от которого зрители, присвистнув, бросают в экран попкорн. Мы решили просто стоять и смотреть.
Мы с миссис Браун заключили договор. Она по-прежнему будет работать со мной, но на определенных условиях. Нужно сделать массу дел: избавиться от оставшихся старых дневников. Уничтожить имена и даты. Я не совершил ничего дурного, ей это известно, и все же мы оба прекрасно понимаем, в какое положение она попала. ФБР может провести обыск, использовать информацию из записных книжек в качестве улик и впутать в это миссис Браун.
Я сказал ей, что пора этим заняться. Я повторил это несколько раз. Давно пора. Я откладывал больше года, с тех пор как мы бросили в огонь Билли Бурзая. Лучше смерть, чем огласка. Я ожидал, что миссис Браун возразит, но, как ни странно, она промолчала. Строптивая Вайолет, которая вечно твердит: «Это ваши слова, не сдавайтесь, не дайте вашим детям осиротеть, вы же сами их написали». Она тоже опустила руки. Миссис Браун хотела сама все сжечь. Стояла в дверях и наблюдала, как я сметаю с полки блокноты, от конца к началу. Похоже, ей, как и мне, не терпелось поскорее покончить с этим, покориться неизбежности.
Миссис Браун пошла вниз с первой порцией бумаг, а я обшарил ящики стола. Иногда я записываю на машинке, что случилось за день, и забываю положить страницу к остальным. И письма. Фридины я давно сжег — во-первых, они мне не принадлежали, — но с копиями моих собственных было расстаться труднее. Сейчас я все это собрал, вместе со старыми вырезками из газет, которые хранил; я чуть не плакал. Когда миссис Браун на заднем дворе развела огонь в бочке из-под дегтя, я как очумелый носился по дому, проверяя, не валяются ли где незамеченные дневники, которые я спрятал от самого себя, как пьяница — бутылку джина в люстру. Иногда я себя так и чувствую. Такое охватывает отчаяние.
День тянулся как ни в чем не бывало. После ухода миссис Браун вечером я стоял у окна и курил сигарету за сигаретой, чтобы удержаться и не записать всю сцену, пока она свежа в памяти. Одна неделя, тридцать пачек сигарет. Недели. Не придумывать новых историй, не плодить бумагу для растопки, не вязать длинный узловатый шарф, который в конце концов придется распустить. Перед этим потоком слов я чувствовал себя беспомощным и смешным. Сотни раз мне пытались запретить писать. Мать. Фрида. Диего. Скрестив на груди руки, постукивая ногой, говорили: «Хватит. Именем закона. Прекрати все записывать, меня это раздражает». А у мальчика из души рвется крик: «Есть лишь два пути: огласка или смерть».
От одного этого можно свихнуться; все остальное как обычно — лето, полиомиелит. Дома сходишь с ума. Побеги глицинии затянули окна. Как ни вглядывайся, не видно ничего, кроме разлапистых листьев, — точно чьи-то зеленые ладони закрывают мне глаза. Раньше сосед брал секатор и по собственному почину подрезал вьющиеся стебли, но Майерс, скорее всего, посоветовал ему не ухаживать за глициниями коммуниста. Я заметил, что и свои он тоже не подрезал. Дом словно спрятался за кустарниками. У всех коттеджей в нашем квартале опущены ставни, занавешены окна. Карантин. Блокада Берлина окончилась 12 мая, баррикады разобрали. Мы же по-прежнему на осадном положении.
Томми не хочет рисковать, боится заразиться. «Успокойся», — говорит. Миссис Браун тоже не стоит, хотя я уверен, что, если бы могла, она обязательно приехала бы.
«Не волнуйтесь», — успокаивает Линкольн Барнс. Артур Голд сообщил ему, что нарушение условий контракта обойдется в кругленькую сумму, и издательство сочло разумным выпустить книгу согласно прежнему договору о сроках. Должно быть, Арти был убедителен. Барнс сказал, что, если ничего не случится, книгу опубликуют без лишнего шума и похоронят в списках «Летнего чтения».
В Америке сменилось руководство. Более чем где-либо это заметно по рекламе в журналах. На этой неделе вышли июльские номера. Куда подевались женщины в пиджаках с квадратными плечами, наливающие детям молочный коктейль, домохозяйки, которые знают, как лучше? Где жена, что с улыбкой сожаления грозит пальцем мужу, который воспользовался не тем средством для укрепления волос? Она уволена. Ей на смену пришли ученые в белых халатах и отчеты, демонстрирующие, что этот товар не для простых смертных. Силы небесные, они докажут что угодно: кожа станет мягкой, а боль утихнет быстрее. Я скучаю по домохозяйкам. Если вам не по вкусу коктейль, вас лестью убедят, что вы не правы. Новая же власть не станет с вами возиться.
Скоро выйдет «Летнее чтение», но на «Непредсказуемое» пока что ни одной рецензии. Барнс сообщает, что не продано ни экземпляра; книжные магазины не берут роман. Как он и боялся, поползли слухи. «Надеюсь, нам не придется об этом пожалеть».
Надо ему обратиться к кому-нибудь из тех ученых. Исследования показали, что романы Гаррисона Шеперда делают читателей счастливее, заставляют пульс биться на 14 % быстрее. Сегодня утром наткнулся на рекламу адаптированных книг: из них выбросили все лишнее, чтобы читались быстрее. «Доктор Джордж Гэллап недавно опубликовал отчет, согласно которому большинство выпускников американских университетов больше не читают книги. Причина очевидна: благодаря полученному образованию они нашли работу, на которой все время заняты!»
Надо будет сказать Барнсу, что, возможно, дело в этом. Не виноваты ни слухи, ни высоколобые коммунисты, ни злые волшебники: читатели просто заняты по горло.
Библиотека теперь работает два дня в неделю. Очевидно, по понедельникам и пятницам полиомиелит отдыхает. Что ж, троекратное ура отважным женщинам, вызвавшимся подежурить в склепе. Внутри ни души; можно открыто разгуливать по залу с «Взгляни на дом свой, ангел» и «Тропиком Рака» в руках и бровью не вести. Да вообще с любыми романами Генри Миллера и Кинси; возьму всю стопку.
До чего же странный этот добрый доктор Кинси. Еще один человек в белом халате, способный доказать что угодно. Все, что мы думали о мужчинах и сексе, оказалось правдой. 100 % мужчин гомосексуальны на протяжении 4 % жизни (такие как Билли Бурзай); 4 % мужчин остаются гомосексуалистами всю жизнь (такие как Томми Кадди). Но самое удивительное, что до меня никто не брал книгу доктора Кинси домой. Ни разу: на корешке на обложке ни одного имени. А переплет потрескался, и все страницы потрепанные, с загнутыми уголками.
Теперь все новости похожи одна на другую. Национальная ассоциация образования громит коммунизм на общегосударственном съезде в Бостоне. «Коммунист недостоин быть учителем». Равно как и мясником, пекарем, изготовителем подсвечников, попрошайкой или даже вором. Негритянского певца Поля Робсона теперь называют «черным Сталиным». Неужели жизнь остановилась? Едва ли: колеса Мексики медленно и со скрипом катят вперед. Европа возрождается из пепла, протягивает руку помощи бедным и бездомным. Но стоит Трумэну призвать к переменам, будь то реформы образования или социального обеспечения, как раздается дружная отповедь: государство всеобщего благосостояния, коллективизм и заговор молчания. До чего странно сознавать, что мы — готовый продукт. Камень, брошенный в ущелье, не катится вниз и не летит вверх, но замирает на месте.
5 АВГУСТА
Войска Мао вот-вот разгромят национально-освободительное движение в Китае. Или уже разгромили. О крахе заявил Ачесон
[214]. Кликуши разошлись не на шутку: Трумэн возглавляет Партию измены, он и его приспешники-демократы бросили Китай в пасть коммунистическим собакам, разве ему не говорили, что нужно послать Чан Кайши больше пороху? Я лишь надеюсь, что нам не придется об этом пожалеть, но, увы, теперь вы поплатитесь.
23 СЕНТЯБРЯ
У России есть атомная бомба. Все вечерние радиопередачи прервали, чтобы сообщить эту новость: певцы у микрофонов молча сложили ноты, остряки из «Таверны „Даффи“» медленно поставили кружки с пивом на стойку бара, раскрыв от изумления рты. Тонкая ткань государственного устройства затрещала по швам, обнажив наши слабые стороны. В СССР произошел атомный взрыв. Об этом вкратце сообщил Трумэн. Теперь бомба есть у обеих стран.
Сегодня утром в Отине застрелили человека. Страну охватила паника, народ хватается за вилы. Кто-то передал русским чертежи атомной бомбы, не сами же они додумались, у них бы на это не хватило ни ума, ни сил, ни средств. Наверняка это был Элджер Хисс, или Поль Робсон, или Гаррисон Шеперд: все они одним миром мазаны.
О том, чтобы показаться на людях, не может быть и речи. Страсти так накалились, что гнев может обрушиться на кого угодно. Беднягу из Отина убил сосед, складской сторож. Возвращаясь с ночной смены, вместо того чтобы пойти домой, он ворвался сквозь незапертую дверь и с криком «Русские ублюдки!» выстрелил в полуодетого соседа. При жене и детях.
Они славяне, судя по фамилии. Вероятно, бежали из СССР от Сталина. Убийца узнал о них от сына. Дети учились в одной школе.
Ужасное происшествие на выступлении Робсона в Пикскилле. После концерта любителей спиричуэла и рабочих песен избили в кровь. К залу, где пел Робсон, вела одна-единственная дорога; посетители попали в ловушку: на обратном пути их поджидали толпы вооруженных полицейских и горожан, которые забросали камнями автобусы с поклонниками музыканта. Вандалы колотили стекла, переворачивали автомобили, а пассажиров вытаскивали и били, невзирая на цвет кожи. Новость об этом опубликовали в журнале «Лайф» с фотографией и подписью: «Устраивая концерт, сторонники партии рассчитывали пострадать за идею; можно с полным правом заявить, что они получили то, чего хотели. Хулиганы, забросавшие автобусы камнями, больше помогли коммунистам, чем их попутчики».
Так же писали мексиканские газеты после покушения на Льва. Мы получили по заслугам: обстрел из автоматов, зажигательные бомбы, крики, паника, ранение Севы — все это Троцкий организовал лично. Мы сами напросились.
«Ивнинг пост», 6 октября 1949 года
«Книги для размышления», Сэм Холл Митчелл
Предсказуемый конец
Гаррисон У. Шеперд — одно из чудес двадцатого века, коммунист-интернационалист. Он старательно избегает публичности, но благодаря непрекращающейся кампании разоблачений его связи с мексиканскими коммунистами выплыли наружу. Жизнь его покрыта туманом, однако неприметной ее не назовешь: в его сети попались тысячи американцев, в особенности молодых и впечатлительных, поскольку романы Шеперда проникли даже в школы.
Недавно был опубликован последний, самый злокозненный из его романов. «Непредсказуемое» — история заката древней империи, власти которой не замечают угрожающего их стране краха. Род людской изображен в книге весьма мрачно: там не нашлось места ни мудрому руководству, ни бодрому патриотизму. Впрочем, ничего другого от Гаррисона Шеперда нельзя было и ожидать. Недаром два года назад, в марте 1947-го, в «Нью-Йорк уикли ревю» опубликовали цитату из его книги: «Наш вождь — пустое место. Свергни мы его, насади на палку вот эту голову с рогами и следуй за ней — ничего не изменится. Большинство из нас никогда не верило в нашу страну: просто не нашлось идеи получше».
В этом году Шеперда выгнали с государственной службы за коммунистическую деятельность. Нельзя винить читателей в том, что они единодушно поддержали предложение выбросить книги презренного бумагомараки из наших библиотек, книжных магазинов и домов.
Миссис Браун вышла на тропу войны. «Мистер Шеперд, это сказал герой вашей книги. Неужели Чарльза Диккенса объявили бы вором, потому что он придумал старика Фейгина, который посылал мальчишек лазить по карманам?» Учитывая теперешнюю обстановку, сказал я, Чарльзу Диккенсу повезло, что он уже умер. Миссис Браун мой ответ не понравился.
Стойкости ей не занимать. Пришла на работу, несмотря на запрет миссис Битл, которая теперь боится не полиомиелита, но другой заразы. Миссис Браун решила, что если хозяйка ее выгонит, то она переберется к племяннице. Одна из дочерей Партении «выросла и вышла замуж за горожанина»; тетя с племянницей отлично ладят. Дом у супругов крохотный, с булавочную головку, но миссис Браун может спать на кушетке, ухаживать за ребенком и помогать по хозяйству.
Мы думали, что телефон будет разрываться от звонков. Наверняка другие газеты подхватят сенсационное известие: о таком невозможно молчать. Миссис Браун стояла у телефона, скрестив руки на груди, готовая дать мне отпор, если я попытаюсь первым взять трубку.
— Занимайтесь своими делами, мистер Шеперд. Всем, кто позвонит, чтобы уточнить, достоверна ли цитата, придется общаться со мной, и я им объясню что к чему.
Я согласился. Похоже, на этот раз у нас не осталось выбора. Нужно расставить точки над i: эти слова произнес герой романа, Поатликью, рассердившись на слабовольного вождя ацтеков.
Мы отыскали этот фрагмент в «Пилигримах Чапультепека». Мы оба его узнали: сцена примерно из середины романа, четвертое вынужденное бегство, двое юношей свежуют оленя и болтают за работой. Да, этот Сэм Холл Митчелл процитировал его слово в слово, но почему именно это предложение, да еще в виде якобы интервью? Миссис Браун, порывшись в бумагах, обнаружила, что он, как и говорил, действительно взял ее из «Ревю», из отзыва о книге, в котором приводился этот отрывок. В папке оказалось несколько копий; одну я, должно быть, послал Фриде — мне понравился этот критик. Его суждения по многим вопросам (в том числе и о политике сдерживания СССР, которая в то время была новой государственной доктриной) отличались глубиной. Бедняга, теперь за него тоже возьмутся. Последнюю строчку абзаца из моей книги мистер Митчелл в своей обличительной заметке отчего-то пропустил. Поатликью говорит: «Видимо, таков закон: воображение народа не может быть больше яиц вождя».
Никто не позвонил за уточнением. Странно спокойный день. Телефон молчал.
19 ОКТЯБРЯ
Из всех неожиданностей эта — самая большая. Эхо выстрела Гаррисона Шеперда раскатилось по всему миру. Цитата разлетелась повсюду; ее напечатали даже за рубежом и в газетах Вооруженных сил (например, в «Старз энд страйпс»): «Вот что думает один слизняк, некто Гаррисон Шеперд, о родине. И будьте уверены, он не служил! „Наш вождь — пустое место. Свергни мы его, насади на палку вот эту голову с рогами и следуй за ней — ничего не изменится. Большинство из нас никогда не верило в нашу страну: просто не нашлось идеи получше“».
«Республиканское обозрение»: «Слова главной угрозы нации». Гаррисон Шеперд теперь значится первым в списке, обогнав самого Элджера Хисса и голливудскую десятку. Отдел издательства, собирающий вырезки из газет и журналов, подсчитал, что цитату перепечатали ровно шестьдесят один раз, а ведь еще не выходили ежемесячные издания. Такое чувство, будто эти слова всех гипнотизируют, крутятся в голове, точно детская песенка. «Наш вождь — пустое место! И это нам известно! Голову на палку и вперед!»
Непонятно, зачем издательству понадобилось звонить и сообщать миссис Браун эту головокружительную цифру. Может, они довольны, что избавились от меня? У секретарши «Стратфорда» глаза блестят от глубины моего падения: нет сил побороть злорадство. Цитату узнало во сто раз больше народу, чем было тех, кто читал мои книги; она порадовала даже тех, кто прежде слыхом не слыхал о моих заслугах. В наше время презрение объединяет. Человек, которого приятно ненавидеть.
Миссис Браун так расстроена, что не может печатать. Почти все утро сидела на стуле у окна и вязала платок для малыша. Пропускает петли, замечает ошибку, распускает и начинает заново. То и дело поглядывает на улицу. Никогда не видел ее такой напуганной. Я опаснее Элджера Хисса. Которого вот-вот посадят за измену родине.
Большинство из нас никогда не верило в нашу страну: просто не нашлось идеи получше. Самые известные слова из всех, что за всю свою жизнь написал Гаррисон Шеперд.
«Эхо», 21 октября 1949 года
Шпионские секреты в жестком переплете
Гаррисон Шеперд долгое время обманывал народ, пряча подлую коммунистическую натуру под личиной безобидного писателя, автора легких романов, рассчитанных преимущественно на интеллектуалов. Теперь же он сбросил маску и, не скрывая высокомерия, в открытую заявил в печати: «Наш вождь — пустое место. Свергни мы его, насади на палку вот эту голову с рогами и следуй за ней — ничего не изменится».
Угроза насильственного свержения государственного строя возмутила публику. Откуда взялся этот извращенный ум? Об этом рассказывает история его семьи. Шеперд родился в Личгейте, штат Виргиния; родители его разошлись. Отец служил счетоводом в администрации Гувера, а мать, Мата Хари без гроша за душой, постоянно меняла имя, чтобы соблазнять правительственных мужей по обе стороны мексиканской границы. Нью-йоркский психиатр Натан Леонард, которого мы попросили прокомментировать этот возмутительный случай, объяснил: «Подобный дурной пример матери непоправимо разрушает психику ребенка».
Сын бросил школу, снюхался с коммунистами, работал в доме видных сталинских функционеров в Мехико. С тех пор жизненный путь его складывался так извилисто, что только диву даешься: Шеперд промышлял контрабандой произведений искусства, волочился за женщинами, служил агентом Государственного департамента и скрывался по меньшей мере под двумя вымышленными именами на двух континентах. При этом Шеперд настолько уродлив, что фотографы всю жизнь отказываются его снимать. Столь выдающиеся подвиги заурядного человека на ниве разврата и шпионажа могут внушить ложные надежды прочим бездарностям. Но на самом-то деле Гаррисон Шеперд слеплен из особого теста.
Одно из недавних обвинений: он выдал военные тайны китайским коммунистам, борющимся с Чан Кайши. Как все враги Америки, Шеперд всячески помогает нашим противникам и поддерживает их. Год назад в интервью «Ивнинг пост» он заявил, что согласен с Бернардом Барухом: все атомные бомбы надо утопить. Теперь же он изыскал лучший способ бросить нас в лапы коммунистов: эксперты подтверждают, что был обнаружен экземпляр его книги с подчеркнутыми строками. Вероятно, это зашифрованные чертежи атомной бомбы. К счастью, в нашей стране есть лекарство для таких беспокойных умов. И называется оно «электрический стул».
По данным «Юнайтед пресс», Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности располагает немалым количеством доказательств попыток тайной передачи России и Китаю сведений, связанных с атомной бомбой. В 384-страничном отчете, выпущенном на прошлой неделе после пяти лет расследования, подробно перечислены уловки, с помощью которых американские коммунисты пересылают секретную информацию в Москву. «Донесения прячут в ожерельях, коробках со спичками разной длины, зубных протезах, переплетах книг, крохотных ячейках в граммофонных пластинках, шифруют с помощью зазубрин по краям марок, гравировки на портсигарах и вышивки на носовых платках».
В отчете говорится, что шифрованное донесение русским было обнаружено в экземпляре «Ученика дьявола» Джорджа Бернарда Шоу: отдельные слова в книге были подчеркнуты невидимыми чернилами.
Недавно другой ученик дьявола, скрывающийся под личиной писателя Гаррисона Шеперда, выпустил новый роман под заголовком «Непредсказуемое». К столь пугающему названию нам остается добавить лишь маленькое предупреждение: читатель, берегись.
7 НОЯБРЯ
Миссис Браун сходила в книжный магазин на разведку. Идти ей не хотелось, как и рассказывать мне, что она там увидела. Прости меня, Господи, что я заставил ее шпионить за меня. В витрине повесили плакат «Долой Гаррисона Шеперда». Я не одинок; нашлась целая стопка книг, написанных коммунистами.
На плакате говорилось: «Станете ли вы покупать книгу, зная, что деньги пойдут коммунистической партии?» Под вопросом — две клеточки, «да» и «нет», и стаканчик с карандашами, чтобы любой желающий мог выразить свою волю.
Что еще можно у меня отнять? Я спросил у миссис Браун, чего они хотят. Того же, чего и все люди, предположила она, — безопасности. Мира и благодати. Они не ведают, что творят. Наверное, они все стремились к свету, но сбились с пути.
Что значит «благодать»?
Вера в то, что ты особенный, что ты защищен от всех бед. Избранник Божий.
Вот до чего я глуп. Никогда не умел хотеть того же, чего хотят все. Я лишь надеялся найти дом, место, где смогу укрыться. Протягиваешь свое смятое сердце и видишь, как его каждый раз бросают в мусорную корзину. Хотя что это я. В ответ американцы посылали любовные письма.
22 ДЕКАБРЯ 1949 ГОДА
Милый Шеперд,
не расстраивайся, дружище, держись. Наверное, не такого привета ты ждал. С Рождеством и так далее. Жизнь меняется, и с этим ничего не поделать. Я устроился работать в рекламу. Кроме шуток. Представляешь, сижу в кабинете, кругом ребята в галстуках, вкалывают так, что пар из ушей валит. И поверь, я не хочу от них отставать.
Знаешь, я просто очумел, когда прочитал, что ты думаешь о нашей стране. Если это правда, мне тебя жаль. Наверно, я никогда тебя толком не знал. Шутки шутками, но я, например, по-прежнему верю в отчизну, и печально, если ты не разделяешь моих чувств. Ну да ладно, ты иностранец, у тебя свои резоны.
Ты только не сердись, ладно? Было приятно с тобой общаться, но жизнь не стоит на месте. Будет лучше для нас обоих, если мы расстанемся и прервем переписку. Никто из моих новых коллег не знает, что мы с тобой знакомы.
Пока,
Том Кадди
Январь 1950 года
Газеты прогибаются под тяжестью собственных заголовков, которые пророчат конец света. ПРИГОВОР ЭЛДЖЕРУ ХИССУ: ШПИОН И ЛЖЕЦ. Шрифт крупнее, чем в день победы над Японией; очевидно, новые враги опаснее японцев. Лживые либералы, продающие душу и военные тайны страны. Сталинские подпевалы, вылизывающие ботинки своих московских хозяев. Генри Уоллес тоже попал под удар и дает показания перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Генри Уоллес, вице-президент при Рузвельте, кандидат от либерально-демократической партии на прошлых выборах, теперь предстал перед судом под заголовком «УОЛЛЕС ОТРИЦАЕТ, ЧТО ПОСЫЛАЛ РУССКИМ УРАН». Помоги ему, Боже, ибо сегодня он дал отповедь газетчикам: «Царю Соломону стоит добавить в свой список вещей, превосходящих человеческое разумение, еще одну: почему в газетах пишут всякую чушь».
Миссис Браун заметила, что на процессе Уоллес зачитывал вслух выдержки из своих дневников в качестве доказательства того, о чем говорилось на встречах по урану. «Хорошо, что он сохранил этот дневник», — добавила она, стоя у меня в дверях в приталенной рубашке в красно-белую клетку. По нарядам миссис Браун не угадаешь, то ли это последний писк моды, то ли она сшила эту блузку из скатерти, а может, и то и другое. Миссис Браун — живое доказательство того, что элегантные женщины и за сорок пять ягодки опять.
Миссис Браун считает, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Приносит статьи об Уоллесе, Робсоне, Трамбо, голливудских сценаристах, членах профсоюза, учителях, бухгалтерах, клерках, мясниках, пекарях, но радости от этого мало. Вы не одиноки, уверяет она. Людей выгоняют с работы, детей дразнят в школе. Даже тех ребятишек из Отина, отца которых застрелил сосед. Чему научатся дети, вопрошает миссис Браун, кроме того, что нужно бояться мира и всего, что в нем?
— Мистер Шеперд, им ведь здесь расти. Что с ними будет?
«Рупор Ашвилла», 12 февраля 1950 года
Перед писателем из Ашвилла стоят трудные вопросы
Карл Николас
Из письма, полученного на этой неделе от инспектора ФБР Мелвина К. Майерса, «Рупору Ашвилла» стало известно, что местному писателю Гаррисону Шеперду предъявлены многочисленные обвинения в связи с его коммунистическими взглядами. И самое серьезное из них — лжесвидетельство при подписании аффидевита: Шеперд отрицал, что является коммунистом. Также писатель обвиняется в том, что подделал диплом, чтобы устроиться работать преподавателем. В официальном сообщении, которое Майерс подготовил для прессы, указано, что в ближайшее время Шеперду будет прислана повестка с требованием предстать перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Процесс будет проводиться в Вашингтоне, округ Колумбия.
Едва ли жители Ашвилла желают Шеперду удачи. Нет никакого основания гордиться тем, что в нашем городе обитает один из многочисленных коммунистов, которые, как выяснилось, проникли в правительство: об этом заявил на этой неделе сенатор Джозеф Маккарти на заседании Женского клуба Уилинга в округе Огайо, штат Западная Виргиния.
Миссис Херб Лютеридж, председатель Женского клуба Ашвилла, подтвердила, что сенатор обращался к программному комитету, собираясь выступить перед горожанами с речью. Предполагалось, что Ашвилл станет его первой остановкой во время поездки с повторной предвыборной кампанией по стране. Однако, пояснила миссис Лютеридж, в самый разгар переговоров администрация сенатора поставила ее в известность, что вместо Ашвилла Маккарти решил начать с Западной Виргинии. Миссис Лютеридж выразила сожаление о недоразумении, однако заявила: «Мы гордимся, что этот молодой человек будет работать в Вашингтоне и выведет на чистую воду всех, кто сочувствует политике Советского Союза».
В сообщении для прессы, касающемся Шеперда, говорится, что Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности обладает всеми полномочиями, чтобы вызвать подозреваемого в суд и публично допросить на основе данных независимого расследования. Если факты подтвердятся, подозреваемому будет предъявлено уголовное обвинение. В обязанности подкомиссии входит разоблачение коммунизма, под какими бы личинами он ни скрывался, даже под маской «образования», как в случае с Гаррисоном Шепердом, чьи книги о мексиканской цивилизации прочло множество школьников. В заключении сказано: «Простая процедура вопросов и ответов позволит подозреваемому доказать свою невиновность — или спрятаться за Пятой поправкой к Конституции».
По сообщению «Нью-Йорк таймс», всего в мире в коммунистической партии состоят 26 миллионов человек.
«Уилинг интеллидженсер», 10 февраля 1950 года
Маккарти обвинил коммунистов в том, что они занимают американские рабочие места
Сенатор от Висконсина на праздновании дня рождения
Линкольна заявил, что «дело близится к развязке»
Фрэнк Десмонд, штатный обозреватель
Вчера вечером Джозеф Маккарти, молодой сенатор от штата Висконсин, сорвал шквал аплодисментов на заседании Республиканского женского клуба округа Огайо, открыто заявив, что судьба мира зависит от исхода схватки советского атеизма с христианством, которое исповедуют все остальные части света.
На торжественном ужине в честь дня рождения Линкольна, проводившемся в колонном зале отеля «Маклюр», присутствовало свыше 275 республиканцев, как мужчин, так и женщин.
Маккарти обошелся без громких фраз; его речь была выдержана в доверительной, дружеской манере с долей юмора. Однако прозвучало и немало горьких слов в связи с нынешней структурой государственного департамента, нежеланием президента Трумэна проводить расследования против предателей в наших рядах и прочими насущными вопросами. Сенатор добавил: «Моральные принципы нашего народа несокрушимы. Из искры возгорится пламя, которое уничтожит оцепенение и апатию».
Размышляя о состоянии дел в государственном департаменте, сенатор заявил: «У меня не хватит времени, чтобы перечислить всех его сотрудников, которые состоят в коммунистической партии, назвать всех членов шпионской сети. Я располагаю списком, в котором значится 205 фамилий тех, кто, по сведениям государственного секретаря, является коммунистом, однако, несмотря на это, по-прежнему работает в департаменте и определяет политику Соединенных Штатов».
Сенатор подробно остановился на инциденте с Элджером Хиссом, а также перечислил имена тех, кто, разделяя губительные коммунистические идеи, продолжает занимать высокие посты в правительстве. «Слушая этот рассказ об изменниках родины, вы наверняка задаетесь вопросом: „Почему Конгресс бездействует?“» — добавил он.
«Леди и джентльмены, на самом деле причина коррупции, вероломства, морального разложения и измен в верховном правительстве, причина, по которой все это продолжается, — то, что многие из 140 миллионов американцев пали духом. Это следствие эмоционального похмелья и временного упадка морали, который происходит после любой войны. Это равнодушие к злу, которое испытывают люди, пережившие ужасы войны.
Народы мира, ставшие свидетелями массового уничтожения, убийства невинных и беззащитных, преступлений и падения нравов, которые сопровождают войну, словно оцепенели, впали в апатию. Так всегда бывает после войны».
Далее сенатор заявил: «Сейчас мы вовлечены в последнюю битву между коммунистическим атеизмом и христианством. Коммунисты атакуют. Леди и джентльмены, развязка близка».