«И то верно, — подумал Джей-Джей. — Никакая „Сессна“ не идет в сравнение с, Боингом-747“». Вслух же он продолжил убеждать собеседника:

— Когда Мишель стал обладателем мировых рекордов, женщины начали бегать за ним буквально толпами. Поверьте, у него появилось столько поклонниц, что он не знал, куда от них деваться. Благодаря рекордам он нашел себе жену, Марселлу. Так что, поверьте, если вы попадете в Книгу рекордов, тем более с таким выдающимся достижением, и у вас в жизни тоже все наладится. Вы получите все, о чем мечтали.

— Я подумаю, — смилостивился Уолли. Мысленно он уже прикидывал, что сказала бы по этому поводу Вилла. Сам он никогда не говорил с ней о самолете. Если они встречались в городе, Вилла всеми способами избегала в разговоре этой темы. В ее газете за столько лет не появилось ни строчки, ни единого слова об упавшем самолете. Что-то подсказывало Уолли, что шумиха, которая начнется из-за его мирового рекорда, не просто не понравится Вилле: она может не на шутку разозлиться. А такого Уолли позволить себе не мог.

И все-таки, наверное, этот Всеядный в чем-то прав. Наверное, игра стоит свеч. Перегнувшись через руль, фермер посмотрел Джону в глаза и сказал:

— Послушайте, если чье-то мнение меня и волнует, так это мнение Виллы. Если она решит, что этот рекорд никому не нужная ерунда, — можете сразу забыть, как меня зовут. Но если она одобрит вашу затею, тогда ладно, будет вам рекорд.

ГЛАВА 6

Вечерние сумерки еще не настали, а над школьным стадионом уже включили искусственное освещение. Мальчики и девочки в форме двух разных команд заняли свои позиции перед последним иннингом. Игра шла напряженно, и ее исход зависел буквально от нескольких оставшихся подач. Тем не менее зрители, собравшиеся на трибунах, не столько следили за матчем, сколько обсуждали приезд в город человека из Книги рекордов.

Вилла сидела в первом ряду вместе с запасными игроками, и ей было отлично слышно все, что говорилось на трибунах. Миссис Орвиль Клаппенфус, секретарь Исторического общества округа Накелс, была абсолютно уверена в том, что этот мировой рекорд будет первым, который установит уроженец Супериора. Дональд Квуджи, представитель Сельскохозяйственного агентства штата, высказывал свои опасения по поводу того, что Уолли наверняка нарушает какие-то правила, установленные Комитетом по продовольственному и лекарственному снабжению, и все больше склонялся к мысли о том, что рано или поздно этого чудака упекут в тюрьму.

Вилла старалась не обращать внимания на эти разговоры. В конце концов, она здесь по совершенно другому делу: ей поручена важная обязанность — записывать текущий счет в официальном протоколе игры. Участвовать в суете, которая поднялась вокруг «боинга» и Уолли, она не желала. Кроме того, Вилла была уверена в том, что попытка установить мировое достижение ни к чему хорошему не приведет. Чем попадание в Книгу рекордов могло навредить городу, Вилла сформулировать бы не смогла. Но интуитивно она чувствовала опасность. Мужчина, представлявший Книгу рекордов, был как будто неплохой человек, даже славный. Он показался ей неглупым и воспитанным. Но что будет с ее родным городом, если он вдруг окажется в центре внимания всего мира? Что будет, если у горожан забрезжит надежда, а потом мечта в одночасье рухнет? Сможет ли Супериор оправиться после такого жестокого удара?

Очередной мяч угодил между игроками, что дало возможность подающей команде попытать счастья еще раз. Зрители радостно подбадривали обе команды. Еще девчонкой Вилла играла в школьной софтбольной команде на этом же самом стадионе. Руки у нее были сильные, и ее подачи выбивали из игры многих мальчишек. Отец с удовольствием отмечал успехи дочери в репортажах о местных соревнованиях. Вилла пробовала свои силы практически во всех видах спорта, даже в недавно разработанном более мягком варианте американского футбола. Этот опыт пригодился ей, когда она стала журналисткой. Люди чувствовали, что автор репортажа понимает, о чем пишет, и страницы, посвященные спорту, всенеизменно пользовались популярностью.

Вилла посмотрела на часы. До последнего городского события, которое должно было состояться в этот день, оставалось совсем немного времени. Аукцион начинался в шесть. Вилла подозвала к себе одного из менеджеров команды — тощего мальчишку-подростка, стриженного под ежик и с серьгой в ухе.

— Вирджил, — обратилась она к нему, — сделай мне одолжение: когда матч закончится, сообщи, с каким счетом ребята сыграли последний иннинг.

— Будет сделано.

— И еще: передай Мисси, что ей нужно тренировать выдержку. Слишком уж рано она бросается навстречу мячу и потому часто промахивается.

— Все передам, — выслушав тренера, пообещал Вирджил.

Вилла подбежала к машине, завела ее и помчалась (если это слово было вообще применимо к старому, еле передвигающемуся пикапу) на другой конец города. Вскоре она подъехала к усадьбе семьи Стэк.

Поторговаться на аукционе собрались человек двести, в основном окрестные фермеры. Они молча ходили по двору усадьбы, внимательно разглядывая выставленные на продажу имущество и сельскохозяйственное оборудование. Стэки обрабатывали земли вокруг Супериора по берегам Республиканской реки на протяжении ста лет. К сожалению, в последние годы дела у них шли все хуже и хуже, а недавнее снижение цен на сельскохозяйственную продукцию и вовсе подкосило их благосостояние. В конце концов банку ничего не оставалось делать, как объявить их банкротами и пустить заложенное имущество с молотка.

За последние несколько лет Вилле много раз приходилось писать репортажи о подобных аукционах. Фермеры были вынуждены прощаться со своими тракторами и комбайнами, а политая их потом земля за бесценок доставалась крупным агропромышленным корпорациям из Чикаго и Сент-Луиса. Чаще всего эти репортажи были посвящены судьбам друзей и старых знакомых Виллы, а также их родственников. Семья за семьей сдавалась после тяжелой, изнурительной борьбы за сохранение привычного образа жизни. Неделя за неделей почти в каждом номере «Экспресса» появлялись сообщения и репортажи об аукционах, банкротствах и ликвидации ферм. Супериор, такой, каким Вилла его знала, действительно умирал.

Журналистка подошла к старому клену, под которым наскоро соорудили помост для аукциониста. Этот человек был своего рода странствующий артист, рыцарь своего дела. Он постоянно ездил из города в город и делил свое время примерно поровну между Айовой, Канзасом и Небраской. Вилла давно знала его. Говорил он скороговоркой и вообще старался завершить аукцион как можно быстрее. Ощущение было такое, будто он считал, что если уж необходимо сделать грязную работу, то покончить с ней лучше поскорее — чтобы не растягивать мучения людей, имущество которых распродается за гроши. Неподалеку от аукциониста, в тени раскидистого клена, стояли Бад и Джина Стэк. Почти не поднимая глаз, они смотрели в землю перед собой и молчали.

Продажа первого же лота вызвала гул и ропот в собравшейся толпе. Бад Стэк сжал кулаки и с трудом сдержался, чтобы не наброситься на соседа, купившего его любимый трактор за каких-то пять тысяч. Джина, не тая горя, плакала во весь голос, прикрывая лицо передником.

Вилла уже привыкла к тому, что на этих аукционах реальных покупателей бывает гораздо меньше, чем просто любопытных зрителей. Ее это всегда удивляло. Она никак не могла понять, что в этом интересного. Так обычно и образуются пробки на шоссе после какой-нибудь аварии. Машины и могли бы миновать без задержек место происшествия, но люди специально притормаживают для того, чтобы получше разглядеть, что случилось. Чужая беда всегда привлекает к себе внимание.

Вилла отошла в сторону, чтобы записать кое-что в блокноте. Вновь подняв голову, она обнаружила рядом с собой Тома Фритса, местного банкира. Он пришел на аукцион в белоснежной стетсоновской шляпе, в накрахмаленной сорочке и в сапогах из шкуры какого-то малоизвестного, но явно экзотического животного. Фритс был самым богатым человеком во всем округе, и именно по его решению было начато дело о банкротстве семьи Стэков. В детстве Том Фритс дружил с отцом Виллы; более того, они оба учились в одном классе с Бадом Стэком.

— Привет, Вилла, как дела? — Том Фритс поздоровался с журналисткой, церемонно подняв шляпу.

— Неплохо. Думаю, в любом случае лучше, чем у вас.

— Ты же прекрасно знаешь, что я этого не хотел.

— Вы мне лучше скажите, сколько еще банкротств ожидается в нашем округе в ближайшее время.

— Ты это для статьи спрашиваешь или просто так, из любопытства?

В ответ Вилла молча захлопнула блокнот и убрала ручку в карман.

— На ближайший месяц назначено рассмотрение дел по четырем банкротствам, — сухо ответил банкир. — Ей-богу, я пытался помочь этим людям, но не все в этом мире в моих силах.

Сунув руки в карманы, Том Фритс сменил тон на менее официальный и поинтересовался:

— Видела уже этого парня из Нью-Йорка? Ну, ты понимаешь, о ком я… Представителя Книги рекордов.

— А какое он имеет отношение к…

— Мы с ним сегодня поговорили по поводу Уолли и его самолета. По правде сказать, этот Джон Смит показался мне человеком весьма разумным и предприимчивым.

— Том, вы же банкир. Как вы могли попасть на его удочку? Уверяю вас: этот человек — жулик. Вскоре вы сами в этом убедитесь.

— Да ты хоть подумай хорошенько над тем, что он предлагает, — перебил Виллу Том Фритс. — У нас ведь город почти вымер. Ничего не осталось, никаких заводов, никаких производств. Где сыроваренная фабрика? Нет ее. Где завод «Идеальный цемент»? Тоже закрылся. В каждом городе есть хотя бы что-то свое, что-то особенное, интересное. В Ред-Клауде — музей Уиллы Кэсер. В Омахе — крупнейшая выставка почтовых марок. По соседству с Минденом — реконструированный поселок первых переселенцев. Кокер-Сити — и тот разжился какой-никакой достопримечательностью: у них чуть ли не самый большой в мире моток шпагата. У нас же нет ровным счетом ничего.

— Это неправда, — возразила Вилла. — За нами сто двадцать пять лет…

— Это все история, дочка, история. Нет у нас ничего, и мы должны это признать. Нам нужна помощь, нам нужно будущее. Появись у нас мировой рекордсмен в чем бы то ни было — и, считай, нас заново отметят на карте мира. Я, конечно, не стану утверждать, что мировой рекорд Уолли Чабба поможет остановить упадок фермерских хозяйств или предотвратит снижение цен на сельскохозяйственную продукцию, но тем не менее…

— Ушам своим не верю! — Против своего обыкновения, Вилла позволила себе перебить старшего по возрасту. — Неужели вы, человек более чем разумный, проглотили эту наживку вместе с крючком, леской и поплавком?

«Похоже, этот Джей-Джей Смит действительно знает свое дело», — подумала Вилла. Ему удалось убедить в своей правоте даже самого богатого и влиятельного человека в городе. Если Том Фритс на твоей стороне — считай, ты можешь сделать все, что захочешь.

— Подумай лучше о своем отце, — сказал Том. — Представь, как бы он отнесся ко всему этому. Когда он покупал газету, Супериор был растущим, перспективным городом. Через наш железнодорожный разъезд проходило пять линий. У нас были две гостиницы, а главная улица хорошела день ото дня. Да что там магазины и рестораны! Вспомни хотя бы «Экспресс», каким он был в годы твоего детства: каждый выпуск — в мой большой палец толщиной. И что осталось? Ты же за гроши распродаешь рекламную площадь и печатаешь объявления просто для того, чтобы чем-то занять страницы газеты.

Прежде чем Вилла придумала, как ответить на эти обидные слова, раздался очередной удар молотка аукциониста. Прекрасное коровье стадо, принадлежавшее Баду Стэку, перешло в собственность кого-то из окрестных фермеров, и вновь — за жалкие гроши.

— Подумай, Вилла, — повторил Том, кивнув журналистке на прощание. — По-моему, от этого мы все только выиграем.



Ночь для охоты выдалась что надо. Было тепло и сыро. В кустах стрекотали цикады, пробивавшаяся сквозь облака луна заливала мягким прозрачным светом озеро Лавуэлл.

Полностью экипированные и вооруженные, Уолли и Нейт шли по знакомой тропинке, которая вилась через береговую рощу, казавшуюся в темноте дремучим лесом.

— Отличная ночка, — сказал Нейт.

— Лучше не придумаешь, — отозвался Уолли.

Он привычным движением протянул руку к нагрудному карману разгрузочного охотничьего жилета и нащупал указательным пальцем крышку от банки майонеза «Хеллманн». За долгие годы использования с этого жестяного диска сошла почти вся краска, а кое-где он даже покрылся налетом ржавчины. Впрочем, крохотные дырочки, пробитые в крышке, равно как и перемычки между ними, оставались в целости и сохранности, а значит, старую майонезную банку с удобной крышкой не было смысла менять на что-то поновее. Эта банка была их спутницей с самого детства. Сначала, еще совсем мальчишками, они ходили на такую охоту просто для развлечения. Позднее, уже подростками, они обнаружили, что за добычу можно выручить деньги: цент за штуку или семь с половиной долларов за унцию. Полученные гроши обычно тратились на пиво — разумеется, втайне от родителей. Ну а потом, когда друзья выросли и Нейт стал учителем в школе, охота вновь стала для них приятным отдыхом, а заодно способом пополнить коллекцию наглядных школьных пособий.

Уолли всегда любил эти вечера и ночи, проведенные на берегу озера. Это были самые спокойные, самые безмятежные часы в его жизни. Впрочем, сегодня тревожные напряженные мысли не отпускали его даже в этом царстве покоя. Ну что ты будешь делать с этим чертовым рекордом? Забыть бы о нем хоть ненадолго, но не получается. За прошедший день телефон звонил, наверное, раз десять. Друзья и знакомые звонили Уолли, чтобы сказать, что надеются на него, что, по их мнению, он, видите ли, самый настоящий спаситель города. Наконец и родители Уолли смогут гордиться сыном.

Два приятеля остановились на поляне, выходящей одним краем на берег озера. Ночную тишину нарушал лишь слабый плеск воды. Уолли подошел к краю берега, ополоснул лицо и, посмотрев на наручные часы (дешевый «Таймекс», естественно), объявил:

— Я так понимаю, сейчас у нас по Фаренгейту ровно восемьдесят один градус.

— С чего ты взял?

— Я вывел свое собственное температурное уравнение, — с видом ученого, делающего доклад на конференции, заявил Уолли. — Суть дела такова: берешь сверчка, засекаешь, сколько раз он прочирикает за четырнадцать секунд, и к этому числу добавляешь сорок. Вот тебе и температура воздуха.

— На прошлой неделе, сколько я помню, ты предлагал добавлять не сорок, а двадцать.

— А я разве спорю? Это было специальное уравнение для той недели. Тогда было двадцать, теперь сорок. Тебе-то какое дело? Главное, чтобы температура совпадала с той, что градусник показывает.

Друзья рассмеялись.

— Ну что, ты сегодня ловишь или мигаешь? — спросил Нейт.

— Мне все равно. Сам решай.

— Хорошо, тогда ты мигай, а я ловить буду.

Нейт протянул другу что-то вроде сделанной из подручных материалов удочки с батарейкой, закрепленной на удилище вместо катушки с леской, и маленькой лампочкой, примотанной скотчем на самом кончике.

— Ну что, по-моему, пора, — сказал Нейт. — Чует мое сердце, они появятся с минуты на минуту.

— Я готов, — безучастным голосом произнес Уолли.

На самом деле в его голове бушевал настоящий ураган мыслей и эмоций. Готов? К чему готов? К тому, чтобы поставить какой-то дурацкий мировой рекорд? Готов к тому, чтобы всю жизнь гнаться за тенью Виллы? А готов ли он на самом деле к тому, что в один прекрасный день она ответит на его чувство взаимностью?

Вскоре друзья увидели в темноте первую светящуюся точку. Затем чуть в стороне мелькнула другая, и вот уже в ночной воздух разом поднялись сотни и сотни светлячков.

— Ну, поехали, — скомандовал Нейт.

Уолли водил удочкой из стороны в сторону и быстро-быстро нажимал на кнопку самодельного выключателя. За долгие годы охоты друзья перепробовали самые разные режимы и темп мигания и уже давно раскрыли тайный код светлячков, который, по всей видимости, обозначал у них готовность к спариванию, служил своего рода брачным сигналом, которым пользуются самцы для привлечения самок. В общем, что-то вроде «эй, детка, хочешь позабавиться?», переданное световой азбукой Морзе в кромешной тьме.

В школе Уолли учился неважно. По биологии у него была неизменная «тройка», иногда с минусом, а иногда без. Впрочем, за долгие годы про светлячков он выучил все, что ему было нужно. Итак, светлячки принадлежат к отряду жуков, а их свечение обусловлено особой ферментной (если совсем по-научному, то энзиматической) реакцией, происходящей в их организме. Помимо термина «энзиматический», Нейт любил употреблять еще одно мудреное слово: «биолюминесценция». «Ну и словечко, язык сломаешь», — дивился Уолли. Неужели нельзя как-то попроще выразить словами распространенное природное явление — свечение живых организмов? Вот и Вилла была для него своего рода светлячком во мраке жизни, таинственно мерцающим, зовущим куда-то… Все метафоры, которые использовали поэты по отношению к светлячкам, как нельзя лучше подходили к той роли, которую играла Вилла в жизни Уолли. Она действительно была для него живым — или нет, скорее, живительным — светом или маяком.

— Ну что, так и будешь стоять, как истукан, на одном месте? — чуть раздраженно спросил Нейт, садясь на траву. С этими словами он открыл майонезную банку и высыпал в нее добычу из сачка. — Вон, всего-то штук пятьдесят наловили. А мне их несколько сотен нужно. У меня завтра занятия в летней школе.

— Ну извини, — мрачно буркнул Уолли.

Нейт осветил фонариком банку с жуками. Вот они, светлячки: красная головка, черная спинка, желтое брюшко.

— Что-то ты сегодня тормозишь, — заметил он другу, выключив фонарик. — Чаще нужно мигать. Среднестатистический самец светлячка моргает три целых и три десятых раза в секунду. Чем чаще — тем у них круче считается. Доведи моргание до четырех раз в секунду, и светлячихи будут от тебя без ума. Слетятся, как бабочки на свечу. А если моргать реже чем два с половиной раза в секунду, они на тебя даже не посмотрят.

«Вот в чем корень всех моих проблем, — грустно подумал Уолли. — Всю жизнь я торможу, всю жизнь мигаю реже, чем нужно».

Еще совсем мальчишкой он как-то раз выстриг имя Виллы на пшеничном поле, на склоне холма — так, чтобы было видно издалека. И выставил себя полным идиотом, умудрившись сделать в коротком слове орфографическую ошибку. На следующий год на все сэкономленные деньги он нанял «кукурузник» Эйса Клинкера, в обычные дни занимавшегося опрыскиванием окрестных полей. К самолету прицепили здоровенный баннер с надписью «Я люблю тебя», и в нужный момент, как раз в разгар вечеринки по случаю начала учебного года, самолет пронес это полотнище над школьным двором. Увы, Вилла так и не догадалась, что это послание было адресовано ей, а сам Уолли не решился сказать ей об этом. Несколько лет спустя он от отчаяния совершил совсем уж глупый поступок: проткнув себе плечо настоящей охотничьей стрелой, он пришел в медпункт и заявил, что его подстрелил Купидон. Увы, даже этот дурацкий, но от того не менее героический подвиг не произвел на Виллу должного впечатления. Бедный Уолли просто не знал, что делать дальше.

— Давай, начали, — скомандовал Нейт. — Мигай чаще. — С этими словами он стал энергично орудовать сачком, пытаясь отловить как можно больше глупых светлячих и ревнивых светлячков, решивших выяснить, что за незнакомец появился на их поляне.

Вот так всегда: мигай чаще, не тормози.

Уолли крепко сжал руками удилище и стал как можно чаще нажимать на кнопку выключателя. С каждой вспышкой лампочки мир вокруг него становился понятнее, вопросы разрешались ответами. Уолли вдруг осознал, что ему придется-таки пойти на установление этого рекорда, чтобы приманить Виллу. Ну не сможет она не клюнуть на эту яркую вспышку. Более эффектного и в то же время внятного признания в любви Уолли придумать не мог.



Бар под названием «Дубина стоеросовая» был полон. Фермеры, судя по всему, съезжались сюда со всей округи после рабочего дня. Они приходили кто целыми компаниями, кто поодиночке, прямо в рабочей одежде, пропыленные, потные и уставшие. Лишь выпив здесь рюмку-другую и пообщавшись со знакомыми, они ехали по домам принимать душ и ужинать. Мужчины привычно садились целыми компаниями за маленькие круглые столики и пили красное пиво, закусывая его ломтями пиццы и квашеной капустой. Висевший над стойкой телевизор был настроен, естественно, на спортивный канал. Сейчас по экрану беззвучно бегали туда-сюда тренирующиеся футболисты.

Джей-Джей в одиночестве сидел за барной стойкой — ближе к дальнему ее краю. Вот она, сладкая жизнь регистратора рекордов. Он, конечно, мог заговорить с кем-то из посетителей и подсесть к одной из компаний, но у него были свои правила, которые он сформулировал за годы работы. Джей-Джей давно уяснил для себя, что излишне панибратские отношения с местными жителями, а уж тем более пьяные посиделки и последующие братания до добра не доводят. Все должно быть в меру. Знакомство и контакты — это хорошо. Полная потеря дистанции и фамильярность — плохо. В общем и целом стройная, не слишком сложная система правил Джона Смита работала исправно.

И вот — очередной захолустный городишко, очередной бар и еще один вечер, проведенный в одиночестве. С другой стороны, нельзя было не порадоваться тому, что есть еще на земле уголки, где подают вполне сносное пиво по пятьдесят центов за пинту. Кстати, это самое пиво местного производства ему подали в меру холодным, в приятно запотевшем бокале. «А что, все не так уж плохо», — промелькнуло в голове у Джей-Джея после первой пары глотков. Может быть, не так уж даже и страшно было бы жить здесь, в этой дыре на окраине Небраски.

— Еще пиво будете? — поинтересовалась у одинокого посетителя женщина за стойкой. Ее необычно вытянутое лицо покрывал густой слой макияжа, а каштановые волосы были тщательно завиты.

— Да, пожалуй, стоит повторить, — ответил Джей-Джей и на всякий случай мысленно напомнил себе о том, что, с учетом его индивидуальной реакции на алкоголь, два пива — это предел разумной для него нормы. После третьей кружки он, пожалуй, вряд ли бы вспомнил, где находится и как здесь оказался.

Положив на стойку еще один доллар, он обернулся и осмотрел помещение бара. Из соседней комнаты, где фермеры играли в лото, доносились взрывы довольного смеха, переходящего в утробный гогот.

Вдруг его взгляд зацепился за что-то странное и совершенно неожиданное в таком месте. Не может быть! Нет, так и есть: входная дверь распахнулась и на пороге появилась Вилла. К вечеру она переоделась в обтягивающие светлые джинсы и белый топ без рукавов. На ногах у нее были вполне уместные в этих краях ковбойские сапоги. Непослушные светлые волосы стояли вокруг ее головы, как какой-то мятежный, непослушный нимб. Красавицей в классическом понимании этого слова она не была. Ее нос был чуть-чуть — буквально на долю градуса — искривлен, губы чуть полноваты — впрочем, как и бедра. Но все это, вместе взятое, воспринимаемое одновременно, в единстве образа, создавало потрясающее сочетание. Сидевший на барном табурете Джей-Джей непроизвольно вздрогнул.

Мысленно он уже был готов к тому, что его в очередной раз отошьют или, в лучшем случае, не заметят, но, вопреки его ожиданиям, Вилла направилась прямо к нему.

— Мне в мотеле сказали, что вас можно найти здесь, — объяснила она Джону свое появление.

— Рад вас видеть, — выдавил из себя Джей-Джей.

«Ну почему я всегда так неуклюже веду себя с интересными женщинами», — подумал он. Надо постараться быть более галантным и предупредительным.

— Можно, я угощу вас пивом? — Ничего лучше в этот момент Джону в голову не пришло.

— Ну, если угощаете, отказываться не буду, — сказала Вилла, присаживаясь на соседний табурет. — Золотое правило: никогда не отказывайся от халявного пива. — Улыбнувшись, она чуть повернула голову и, обращаясь к женщине за стойкой, сказала: — Дейси, холодненького, пожалуйста. — Вновь обернувшись к гостю, Вилла посмотрела на него в упор и вдруг сказала: — Слушайте, я, наверное, была не права. Я имею в виду там, днем, в кабинете. Выпроводила вас совершенно по-хамски.

— Да ладно, ничего страшного.

— Ну, страшного, положим, действительно ничего. И все-таки… как бы это выразиться… Я ведь попросту не дала вам высказаться, объяснить, чего вы хотите и что предлагаете. В общем, я прошу прощения.

Она вновь села вполоборота к Джей-Джею и, поставив локти на стойку, поднесла к губам бокал с пивом. Посмотрев на ее профиль, Джей-Джей не мог не обратить внимания на ресницы Виллы: таких длинных он еще никогда не видел. «Уж не мировой ли рекорд? — привычно прикинул он. — Черт! Секундочку… Что она только что сказала?»

— Э-э… Извинения принимаются, — сообщил он собеседнице.

— Как день прошел? Нашли, что искали? — спросила Вилла.

— Не совсем. Впрочем, с Уолли мне поговорить удалось. Более того, я даже почти убедил его в том, что фиксация мирового рекорда и попадание в Книгу рекордов — дело стоящее. Он, кажется, почти согласился.

— Ушам своим не верю.

— Я бы и сам не поверил. Но вы ж понимаете, мне нет никакого смысла вам врать. Правда, Уолли поставил одно условие: он и пальцем не пошевелит, если вы этого не одобрите. Если же ваше согласие будет получено — он готов выполнить все требования, чтобы его рекорд был официально зарегистрирован. Еще раз повторю: я играю честно. Никаких крапленых тузов у меня в рукаве нет. На мой взгляд, попадание одного из жителей вашего города в Книгу рекордов станет своего рода счастливым билетом для Супериора. Такого куша ваш городок не срывал со дня своего основания.

Вилла вдруг повернулась к Джей-Джею, при этом ее колени резко, почти со звоном, сомкнулись.

— Не нужны нам ни слава ваша, ни известность, — как можно суровее произнесла она и добавила: — Мы и так неплохо живем.

«Господи, кого я пытаюсь обмануть, себя?» — промелькнуло у нее в голове. Уж кто-кто, а Вилла прекрасно понимала, что ее родной город медленно умирает. Джей-Джей тем временем продолжил разговор, не отклоняясь от интересующей его темы.

— Что именно Супериор от этого выиграет, что заработает — не мое дело. Вы лучше меня сумеете распорядиться свалившейся на вас известностью. Лично мне нужно только одно — зафиксировать мировое достижение. Как только дело будет сделано, я сразу отсюда уеду.

Джей-Джей сам удивился тому, насколько уверенно и бесстрастно звучит его голос. Неужели он действительно так думает? Неужели он действительно готов просто заполнить необходимые документы, сделать кое-какие фотографии и спокойно уехать?

— Решение принимаю не я, — сказала Вилла. — Если Уолли хочет попасть в Книгу рекордов — так тому и быть. В конце концов, это его дело. Я не могу ни одобрить, ни осудить это решение. Прошу вас только об одном: не обещайте горожанам того, чего лично вы не сможете им дать.

— Поверьте, я ничего не придумываю. Я ведь занимаюсь этим делом уже…

— Поверить вам? — перебив Джей-Джея, рассмеялась Вилла. — Верить можно только тому, кто выполнил свое обещание. И вам я поверю не раньше, чем вы выполните свое, то есть уедете из нашего города. Вот только боюсь, что для этого мне придется лично вышвырнуть вас из Супериора.

— Вышвырнуть? — с улыбкой переспросил Джей-Джей. — А что, звучит интригующе. Вот вам и еще один рекорд. У нас, кстати, пока даже нет подходящей рубрики. Швырять людей как-то не принято.

В ответ на эту шутку Вилла не то что не улыбнулась, а даже не моргнула. Нет, привычные приемы по отношению к ней явно не работали. «Надо же, вот невезение, — подумал Джей-Джей. — За один день я сумел обратить в свою веру чуть ли не весь город, за исключением того единственного человека, от которого зависит успех всего дела».

Закрыв глаза, Вилла запрокинула голову и осушила бокал, допила пиво до последней капли. Это было завораживающее зрелище: ее шея, мышцы под гладкой кожей ее открытых плеч, распущенные волосы… Энергично, с глухим стуком поставив пивной бокал на стойку, Вилла сказала:

— И учтите: я за вами присматривать буду. Если от того, что вы задумали, моему городу будет плохо — берегитесь.



Джей-Джей сжимал телефонную трубку обеими руками, как ручку управления самолетом. Он с трудом сдерживал ликование. Все в порядке. Дело сделано. Все системы работают, посадка прошла успешно. Он сам посадил свой личный «Боинг-747» на незнакомый аэродром.

— Значит, договорились, — на всякий случай повторил он, обращаясь к Уолли. — Отлично. Просто великолепно. Желаю вам хорошенько выспаться. Я подъеду к вам завтра, с самого утра — как только рассветет.

Джей-Джей поспешно положил трубку, словно опасаясь, что Уолли в последний момент передумает. Он лежал, откинувшись на рыхлые гостиничные подушки, и блаженствовал. Он ощущал себя героем-победителем, силачом, который гнет руками стальные балки, и колдуном-экстрасенсом, который гнет те же балки силой мысли. Джей-Джей оглядел помещение: самый обыкновенный номер захудалого придорожного мотеля показался ему роскошными апартаментами. Потертое кресло-качалка, стоявшее в углу, более уместное на крыльце какого-нибудь деревенского дома, представилось ему роскошным троном. Даже омерзительно-розовые обои выглядели сегодня на редкость очаровательно. Излишне мягкую и скрипучую гостиничную кровать Джей-Джей сегодня готов был назвать королевским ложем. Даже грубо написанный маслом пейзаж, висевший над телевизором и изображавший какой-то садик с огородиком, он был готов назвать шедевром мировой живописи.

Джей-Джей снова поднял телефонную трубку, сверился со своей электронной записной книжкой и набрал номер, по которому никогда прежде не звонил.

— Сэр, — произнес он, услышав в трубке голос своего начальника. — Извините за беспокойство, но я решил, что будет лучше сообщить вам кое-что незамедлительно. Есть. Ваше задание выполнено. Я нашел то, что нам нужно. Уверяю вас, это настоящая сенсация.

— Между прочим, здесь сейчас полночь, — недовольно проворчал в трубку Писли. — До утра ваша сенсация подождать не могла?

— Человек ест самолет, — доложил Джей-Джей, не размениваясь на дополнительные извинения.

— Человек ест — что?

— Говорю же: я нашел то, что нам нужно. Это просто невероятно.

— Подождите, подождите. Давайте поподробнее. Кто у вас там что-то ест?

— Человек, мужчина, ест «Боинг-747» из-за безответной любви к женщине.

На другом конце линии воцарилось молчание. Редактор явно переваривал услышанное.

— Твою мать! — В возгласе Писли смешались недоверие и восторг. — Неужели семьсот сорок седьмой?

— Именно так. Я все проверил, — радостно ответил Джей-Джей.

— Даже не знаю, что вам сказать… У нас ведь нет даже подходящей категории для такого рекорда. Да и правила, запрещающие регистрировать достижения в поедании чего бы то ни было, никто не отменял. Обжорство и чревоугодие у нас в редакции под строгим запретом.

— Да никакое это не чревоугодие. Это страсть, настоящее, большое чувство. Никогда в мире еще ничего подобного не было.

— Согласен… Если все обстоит действительно так, как вы говорите, это и вправду потянет на сенсацию.

— Дело верное, — сказал Джей-Джей. — С кем было нужно, я уже договорился. Кое-кого пришлось уламывать. — Сердце Джей-Джея бешено колотилось в груди. Дышал он часто и прерывисто. Еще бы — в последнее время ему редко удавалось порадовать начальство, а уж о том, чтобы удивить Писли, он и мечтать не мог. — Вы только представьте себе, — продолжал Джей-Джей, — этот человек проедает самолет, как шоколадный пудинг. Парень просто одержимый. Он день за днем методично делает свое дело, и остановить его совершенно невозможно.

— Судя по тому, что вы рассказываете, из всего этого можно устроить отличное шоу, — задумчиво произнес Писли. — Завтра же с утра подниму этот вопрос в разговоре с руководством издательства.

— Спасибо, сэр. Если понадоблюсь — я всегда на связи.

Он повесил трубку и облегченно вздохнул. За окном на гостиничной парковке снова цокали ходули-«кузнечики». Мальчишки явно придумали какой-то новый рекорд и теперь ждали, когда заезжий гость выйдет из мотеля или выглянет в окно, чтобы порадовать его своими достижениями. Джей-Джей не имел ничего против этих наивных попыток, а бесконечное цоканье под окном ему сегодня даже нравилось. В этот вечер оно звучало как барабанная дробь, возвещавшая о его триумфе.

Джей-Джей решил заказать ужин в номер. Креветки, любимый коктейль из морепродуктов, филе-миньон, красное вино… К черту жалкие суточные. Он сегодня заработал роскошный ужин, включая креветок — причем не какую-нибудь мелочь, а крупных, королевских.

Он подошел к столику у окна и полистал буклет для постояльцев мотеля. Похоже, на сегодня он исчерпал весь полагающийся ему лимит везения. Обслуживание в номерах предусмотрено не было. Джей-Джей набрал дежурного администратора и спросил:

— Где у вас в городе лучший ресторан?

— Да вы на часы посмотрите. Одиннадцать вечера! — изумленно ответила на том конце провода мисс Наттинг. — Все уже закрыто. Работают только круглосуточный магазин да кафетерий на бензоколонке.

— Вот и отлично. — С этими словами Джей-Джей повесил трубку.

Круглосуточный магазин на заправке тоже сойдет. Вишневая кола, большая коробка луковых колечек, на них — побольше сырного соуса и — здоровенный пакет печенья с арахисовым маслом. Идеально сбалансированная еда. Врач-диетолог повесился бы, увидев такое меню. Зато ощущение праздника будет даже полнее. Все как в детстве: праздник — это когда тебе разрешают есть то, что в другие дни не положено.

Но сначала — еще одно срочное дело. Джей-Джей снова сверился с электронной записной книжкой и нашел нужный номер. Осталось сделать всего один звонок. Всего один, но нужному человеку — старому другу, работающему в агентстве Ассошиэйтед Пресс, в отделе регистрации национальных новостей. Тот внесет сообщение в нужную базу данных — и все новостные агентства страны мгновенно получат анонс сенсационного события. Джей-Джей прекрасно сознавал, что делает: через какие-то десять-двенадцать часов Супериор превратится на время в центр мира.



Уолли сидел на крыльце и смотрел на поле, залитое лунным светом. Ростки молодой кукурузы пробивались из земли, как щетина на подбородке. Каждый стебелек отбрасывал в лунном свете тонкую косую тень. Этот частокол едва заметно колыхался на ветру, который волнами сбегал с одного холма и так же легко взлетал на другой. Уолли всегда нравилось смотреть на молодую кукурузу. Его предки месили грязь вокруг этой фермы больше ста лет. Его прапрадед построил на этом месте первую хижину, заложил дом, посадил деревья и впервые вспахал эту не знавшую плуга землю. Бог давал Чаббам все, о чем они его просили, а иногда даже больше. Однажды, когда заморозки погубили все всходы и оставили ферму без урожая, глава рода поклялся, что не будет роптать на судьбу до тех пор, пока испытания не отнимут у него близких и не заставят его усомниться в своей вере.

Уолли слегка покачивался в старом кресле-качалке на крыльце того самого дома, где он вырос и куда вернулся, когда скончались его родители. Интересно, как бы поступил на его месте прапрадедушка? Судьба ведь отняла у Уолли всех близких, а с учетом того, как шли дела у него и других фермеров, он вскоре мог остаться и без урожая, и даже без земли. Чем тогда жить? Только верой.

Арф, виляя хвостом, подошел к хозяину и положил морду ему на колени. «Ах да, — подумал Уолли. — Еще ведь осталась собака». Он даже не подбирал этого пса: просто в один прекрасный день тот сам увязался за Уолли, который возвращался из города домой на ферму. «Тебя как зовут?» — поинтересовался парень у дворняги. «Арф», — ответил пес. Уолли не стал возражать и всегда называл собаку тем именем, которое она сама для себя выбрала.

— Ну что, жрать хочешь? — ласково спросил Уолли. — Ладно, лохматый. Пойдем, кормить тебя будем.

На кухне в доме Уолли Чабба царил запущенный беспорядок. На плите стояла кастрюля с остатками вчерашнего ужина: макароны с соусом из жирных петель самолетного грузового люка. Занимавшая целый угол куча мусора, которая давно дожидалась сожжения, издавала вполне ощутимое зловоние. Щедро насыпав сухого корма в миску, Уолли залил его водой и поставил ужин перед Арфом. Покопавшись в кипе бумаг и рекламных буклетов, лежавших на кухонном столе, он достал последний номер «Экспресса» и положил его перед собой.

Стоило открыть любую страницу, как взгляд неизбежно цеплялся за подпись под какой-нибудь из статей или заметок. Вновь и вновь: Вилла Вайетт. Да, это она, его Вилла. Но почему она столько лет не обращает внимания на Уолли и на его чувства? Видит бог, он перепробовал уже все средства. Но даже с тех пор, как он начал в ее честь поедать здоровенный «боинг», она ни разу ему не позвонила — хотя бы для того, чтобы просто обменяться парой слов. Ритуал просмотра газеты повторялся в доме Уолли еженедельно, на протяжении уже многих лет. Он переворачивал страницу за страницей, смотрел на имя Виллы, напечатанное под статьями, и все надеялся, что она подаст ему какой-нибудь тайный знак, свидетельствующий о том, что она все же заметила и оценила ежедневно совершаемое им в ее честь безумие. Ничего более величественного и масштабного в качестве доказательства своей любви Уолли придумать не мог.

Конечно, это было глупо и даже походило на сумасшествие. Парню вполне хватало здравого смысла на то, чтобы осознавать некоторую странность того способа, которым он хотел продемонстрировать свои чувства любимой женщине. При этом он ни от кого не скрывал своего чудачества. Все, кто хотел, были в курсе происходящего на его ферме. Так почему же Вилла так ни разу ничего и не сказала, не написала ни строчки о посвященном ей подвиге?

Уолли влюбился в нее в тот день, когда ему исполнилось десять лет. Родители решили устроить праздник прямо в городском парке. Это было, пожалуй, самое приятное место в городе: аллея американских вязов, роща акаций, мемориал в память о Гражданской войне, небольшая эстрада для концертов под открытым небом, пара основательно построенных качелей и бассейн с отличной горкой. Уолли пригласил на день рождения весь класс — двенадцать человек. Его мама испекла пирог с шоколадным кремом и приготовила огромное количество десерта — сладкого рисового хвороста. Лимонада было припасено с избытком, а еще родители пригласили Отто Хорнбассела, циркового клоуна-пенсионера, чтобы он развлекал детей. Отто пришел в назначенное время в красном парике, в мешковатых штанах и с гроздью тонких длинных надувных шариков, которые можно было по-всякому крутить и перевязывать. Уолли, клоун и родители вчетвером накрыли складной стол для пикника и поставили его в тени большого старого дуба. Бумажные тарелки и пластиковые стаканчики заняли свои места. Сбор гостей был назначен на четыре часа.

Уолли внимательно смотрел на машины, проезжавшие мимо парка по улице Блум. Вот Дейви Бинблоссом показал ему язык из заднего окна красного отцовского универсала. Вот Мисси Крингл, сидевшая рядом с матерью в черном «бьюике»… даже не оглянулась. К половине пятого стало понятно, что самые страшные опасения Уолли сбываются.

На его день рождения не пришел никто.

Много лет спустя, когда он начал есть самолет, люди, которых он встречал в городе, неизменно спрашивали у него, не вредно ли есть металлические детали самолетного двигателя и всякие там рули и элероны. Более того, почти каждый встречный считал своим долгом выяснить, не больно ли бывает Уолли, когда он ест свой самолет. Если бы они знали, что такое настоящая боль — такая, какую он испытал в тот несостоявшийся день рождения: боль и ощущение того, что, кроме родителей, тебя никто не любит и ты никому не нужен. Это состояние Уолтер Чабб запомнил на всю жизнь. Он понимал, что не такой, как все: он был выше и крупнее своих одноклассников, всегда отличался неловкостью и неуклюжестью, громко говорил и смеялся, да к тому же учился хуже всех. Родители всегда повторяли ему одни и те же слова, звучавшие как заклинание: «не обращай внимания», «не равняйся на других» и даже цитировали ковбоя-философа Уилла Роджерса: «Хорошо быть великим, но еще лучше быть человеком».

Со временем выяснилось, что «быть человеком» нелегко. Человечность ежедневно приносила боль и страдания.

В тот день в городском парке он плакал — плакал последний раз в жизни. Он проревел навзрыд полчаса, уткнувшись маме в колени. Сквозь слезы он слышал, как отец приглушенно ругается и, один за другим, со злостью топчет клоунские воздушные шары.

Затем раздался мамин голос:

— Уолли, сынок, тут к тебе кое-кто пришел.

Уолли поднял голову и увидел остановившийся неподалеку зеленый «форд-пикап». Из него вышла маленькая девочка в синем платье с огромным бантом на спине и с таким же — в волосах. Это была она, Вилла Вайетт, десятилетняя принцесса.

— Уолли, с днем рождения, — сказала она. — Извини, что я опоздала. Папа должен был развезти читателям газеты.

С этими словами Вилла вручила имениннику подарок, интригующе завернутый в несколько слоев разноцветной бумаги. Это была книга «Чудеса света». Уолли читал и перечитывал ее до тех пор, пока она совсем не развалилась. Впрочем, и обложку, и все страницы до единой он сохранил. Эта бесценная реликвия покоилась теперь в коробке из-под обуви, которая стояла под ночным столиком рядом с кроватью Уолли.

Он достал из буфета большой пакет с мюсли, поворошил его содержимое длинным указательным пальцем, чтобы убедиться, что там не завелись жучки-долгоносики, и высыпал хорошую порцию в свою миску, почти такую же, как у собаки. Готовить ему не хотелось. Добавив в мюсли алюминиево-серого молока из холодильника, Уолли поставил миску на кухонный стол. Вместо варенья он добавил в еду немного стальных опилок, полученных после перемолки гидравлического привода стабилизатора. Помешав получившуюся массу деревянной ложкой, парень принялся за еду.

Поедая свой ужин, он то и дело ласково проводил пальцем по имени Виллы, которое значилось под статьями в газете. Ему казалось, что их имена не случайно так сильно похожи: Вилла и Уолли — в обоих по пять букв, из которых три совпадают. Сколько раз за годы учебы в школе он выцарапывал эти имена рядом на парте.

Кто знает, может быть, теперь все изменится и в городе перестанут его сторониться. Как-никак он собирается установить мировой рекорд. Вилла тоже не сможет остаться в стороне от происходящего. По крайней мере, ей придется написать об Уолли статью. Может быть, она и фотографию его напечатает на первой полосе. Может быть, она наконец осознает, как сильно он любит ее. Может быть, она и сама его полюбит…

Уолли встал из-за стола и выпустил Арфа на улицу. Он немного постоял на пороге, внимательно разглядывая сверкающую под луной тушу самолета, лежащего на его поле.

Этот самолет стал уже частью его самого. Он должен был подарить странноватому фермеру из Небраски свои крылья.

ГЛАВА 7

Вторжение оказалось действительно молниеносным. На то, чтобы оккупировать Супериор, у этой армии ушло не более двенадцати часов.

Малёк наблюдал, как вражеская кавалерия, волна за волной, накатывается на его родной город. Поделать он ничего не мог. На данный момент он насчитал около дюжины телевизионных фургонов и двадцать две машины с номерами других штатов. К десяти утра в Супериоре было гораздо более шумно и многолюдно, чем после полудня в день фестиваля, посвященного памяти уроженки Супериора леди Вести, когда в городок обычно съезжались сотни гостей.

На сей раз все было иначе. Приехавших издалека нежданных и незваных гостей не воспринимали в городе как своих. Мир и покой горожан оказались под угрозой. Малёк прекрасно сознавал, что его долг — во что бы то ни стало сохранить привычный порядок вещей.

Первый тревожный звонок поступил в семь утра. Эдна Нипперт посчитала своим долгом сообщить, что наткнулась в магазине «Кантри» на трех мужчин азиатской внешности. Они основательно закупались консервами и энергетическими напитками. «Офицер, что за безобразие у нас творится? Разберитесь». Естественно, Малёк не мог не откликнуться на запрос представителя гражданского общества. Впрочем, полчаса спустя на въезде в город у магазина автомобильных запчастей «Напа» были замечены другие иностранцы. Они не говорили по-английски и, используя карманный разговорник, пытались выяснить, где в этом городе находится гостиница. Кто-то из местных жителей предположил, что приезжие — итальянцы.

По служебной связи Малёк передал своему руководству закодированный доклад, состоящий из четырех цифр: 1089. Эта комбинация обозначала возникновение в городе или на проходящих через него автострадах напряженной дорожной обстановки (ничего более тревожного, как, например, чрезвычайное положение, в инструкции для такого маленького тихого городка предусмотрено не было). Разумеется, Малёк поднял по тревоге все городское полицейское управление: весь личный состав — все три офицера — отправились патрулировать непривычно многолюдные улицы и запруженное машинами шоссе. К девяти часам утра все номера в «Викторианской гостинице» были забронированы. В «Замори червячка» кончился хлеб для тостов. Последний выпуск «Экспресса» стал дефицитом: во всем городе невозможно было найти ни одного экземпляра.

Малёк не без оснований полагал, что со дня основания Супериора в 1875 году этот город никогда не привлекал к себе столько внимания — даже в тот день, когда в городском концертном зале играл на аккордеоне еще очень молодой Лоуренс Уэлк. Крупным событием в истории города стал приезд съемочной группы таблоидной новостной программы «Твердая копия». Журналисты интересовались одной историей, незадолго до того случившейся в Супериоре. Речь шла о так называемом «Деле безумного Теда Уокенфасса». Напившись в стельку, этот придурок решил убить собственную мать. Сказано — сделано: сидя в кресле, в гостиной на первом этаже дома, он дважды выстрелил картечью из помпового ружья в потолок — в то самое место, над которым стояла кровать в спальне его матери. К счастью, Тед промахнулся. Миссис Уокенфасс не нашла в себе сил подать иск против своего единственного сына. В итоге она ограничилась тем, что купила ему фургончик-трейлер и арендовала для него место на другом конце города. Телевизионщики даже взяли короткое интервью у Малька, и тот в подробностях описал к тому времени уже заделанную дыру в потолке и давно выброшенный на свалку изрешеченный картечью матрас. Как блюстителю закона, Мальку была известна лишь еще одна попытка Супериора обрести дурную славу. Дело было давно: весьма известный преступник Джесси Джеймс, которого долго разыскивали по всей стране, вместе со своим братом Фрэнком как-то заехал в Супериор, где некоторое время жила их сестра. Легенда гласила, что разыскиваемые полицией братья переночевали в городке и уехали, забыв на месте ночлега кусок золота, который тянул на добрые двадцать долларов — по тем временам солидную сумму.

Сегодня же, казалось, весь мир двинулся в сторону Супериора, и, судя по основному направлению движения посторонних транспортных средств, главный интерес для приезжих представляла ферма Уолли Чабба. Малёк подкрепил свои силы содержимым контейнера с плотным ланчем, припасенного им в машине, и хлебнул протеинового коктейля из термоса. Во всей этой суматохе главное — не забыть поесть. Врач строго-настрого наказал начальнику полиции на протяжении каждой смены делать не менее трех перерывов, дабы съесть что-нибудь высококалорийное с большим содержанием протеина. Это было недостаточным, но необходимым условием для того, чтобы к моменту контрольного взвешивания Малёк перевесил сто двадцать фунтов: скатиться ниже этой пороговой цифры означало положить конец полицейской карьере.

В полумиле перед собой он заметил два вертолета, кружившихся над вершиной холма. Завинтив крышку термоса, Малёк выбрался из машины и стал наблюдать за вертолетами. Когда они подлетели ближе, он погрозил пилотам кулаком. Кто им, в конце концов, разрешил летать так низко? Существуют же городские нормы шумности, превышать которые никому не позволено. Жители города не поймут такого бесцеремонного вторжения в их жизнь.

Рокот вертолетных двигателей напомнил начальнику полиции Супериора об одной опасности, связанной с этими машинами. Он не на шутку заволновался, когда вспомнил, как его дважды в жизни сбивало с ног потоком воздуха от винта санитарного вертолета, который садился в Супериоре, чтобы отвезти в больницу в Линкольне внезапно заболевшего или получившего травму пациента. Это было уже серьезно. Такая опасность грозила нервным истощением и, следовательно, — похудением до нормальных для Малька ста четырнадцати фунтов.

Он взял себя в руки и, оценив ситуацию, схватился за свисток. Дул он в него что было сил. Вертолеты кружились прямо над головой, и полицейскому стоило немалых усилий удержаться на ногах под напором мощной струи воздуха. Этим искусственным ветром с него сорвало шляпу, и она, прокатившись по дороге, улетела куда-то в канаву. Малёк забрался в машину и схватился за рацию.

— Внимание всем, кто меня слышит, — произнес он в микрофон. — Я не знаю, какая кодовая команда может быть применена в подобной ситуации, поэтому передаю открытым текстом: у меня над главной улицей то летают, то зависают два вертолета. Ребята, помогите. Их нужно остановить. Остановить во что бы то ни стало.

Отдав необходимые в подобном случае распоряжения и запросив помощь, Малёк решил позаботиться о себе. Он спустился в придорожную канаву и пошел по ней в поисках унесенной ветром шляпы. Найдя ее, полицейский чуть было не прослезился: новенькая, совсем недавно из магазина, она была насквозь мокрой и грязной. Выбраться из канавы, трава по краям которой была мокрой от утренней росы, оказалось нелегко. Малёк поскользнулся и чуть было не упал. Ему стоило немалых трудов сохранить равновесие и, практически не испачкавшись — грязные сапоги не в счет, — вновь подняться на обочину дороги. Шум, исходивший от вертолетов, заглушал все остальные звуки. И, только вновь оказавшись на шоссе, Малёк увидел, что к нему на полной скорости приближается целая колонна из шести грузовиков и фургонов со спутниковыми тарелками на крышах. От неожиданности он замер на месте в опасной близости от края проезжей части.

Колонна пронеслась мимо Малька с такой скоростью, что ветер, который подняли, вспарывая густой воздух, большие грузовые машины, ударил худенькому полицейскому в лицо, отчего тот закачался, попытался наклониться вперед, но обмануть законы физики так и не смог: при таком ветре даже скромная парусность его маленького тела превысила силу сцепления подошв с землей, помноженную на массу, и начальник полиции Супериора вновь кубарем скатился туда, откуда только что вылез, — в грязную придорожную канаву.



Из окна спальни Уолли с беспокойством поглядывал на свое поле. Там, вокруг самолета, собрались уже несколько сотен людей. Журналисты, телевизионные операторы и просто любопытствующие — все они приехали сюда, чтобы посмотреть на официальный старт большого дела — попытки установить мировой рекорд по поеданию самолета. Сестры Барген быстро сориентировались и, подогнав свой фургончик поближе, явно не себе в убыток снабжали приезжих печеньем и лимонадом. В самой гуще толпы ошивался Блейк. Этот проныра тоже придумал способ нажиться на общем безумии: ему неплохо удавалось продавать зевакам листовки с якобы официальной программой мероприятия. На самом деле — Уолли был в этом совершенно уверен — Блейк самолично составил эту «программу», не имеющую никакого отношения к реальности, распечатал ее в одном экземпляре, а потом сделал пачку копий на бесплатном ксероксе в городской библиотеке.

Само собой, большую часть людей, собравшихся у его дома, Уолли не знал. Впрочем, попадались в толпе и знакомые лица. Том Фитс, например, — банкир, который ссужал Уолли деньгами; или еще — доктор Нуджин, окружной ветеринар, который появлялся в окрестностях фермы Чабба обычно в сопровождении мэра или, как минимум, окружного адвоката и судебных исполнителей. У бедняги Уолли в голове не укладывалось, что все эти люди, все сливки городского общества, собрались здесь, на его участке, нарядившись в свои лучшие, парадные костюмы.

Герой дня с беспокойством оглядел свой новый джинсовый комбинезон — темно-синий, еще хрустящий. Он был срочно заказан и только что привезен курьером экспресс-доставки — ни много ни мало из магазина «Кантри дженерал». О единственной (а потому лучшей) белой рубашке Уолли, к счастью, позаботилась Роза. Она приехала пораньше и успела расправить и хорошенько отутюжить этот не слишком необходимый фермеру предмет одежды, долго пролежавший в недрах шкафа. Роза вообще здорово помогла Уолли в это утро и, прежде чем удалиться, сообщила, что выглядит он как наследный принц, и запечатлела на его щеке дружеский поцелуй — чуть более влажный и нежный, чем обычно.

— Галстук завязать поможете? — спросил Уолли.

— Конечно, — с готовностью откликнулся Джей-Джей. — Вы, главное, не волнуйтесь. И еще запомните: если начнете нервничать, лучше молчите. Просто улыбайтесь и ешьте свой самолет. На вас обрушится град вопросов. Журналисты будут перекрикивать друг друга. Отвечать вы не обязаны. Более того, я бы сказал, что лучше этого не делать.

— Как вы думаете, Вилла приедет?

— А как же. Она уже приехала. Я видел ее среди гостей, когда пробирался к дому.

— Красивая она, правда? — мечтательно произнес Уолли.

— Конечно красивая.

— Самая красивая девушка на свете. Не хотите занести этот рекорд в свою Книгу?

— Пожалуй, нет. Слишком уж это субъективно, — спокойно, по-деловому ответил Джей-Джей. — Впрочем, по поводу субъективности восприятия красоты — все не так просто. В свое время я прочел немало книг на эту тему. Так вот, оказывается, существуют объективные, определенные самой природой законы восприятия красоты. Так, например, симметричность лица — одно из главных условий его привлекательности. Известно, что, например, мужчины с симметричным лицом правильных пропорций в среднем начинают сексуальную жизнь на четыре года раньше, чем те, у которых явно выражена лицевая асимметрия.

Уолли обеспокоенно посмотрел на себя в зеркало. Крупные, мясистые щеки с пушком, густые, словно взъерошенные брови и красновато-карие глаза цвета речной глины, как говорила мама. Ничего особо симметричного Уолли в зеркале не увидел. «Может быть, это все объясняет», — подумал он.

Джей-Джей также подошел поближе к зеркалу и посмотрел на свое отражение.

— Вот посмотрите на меня, — предложил он. — Внешность — ничего особенного. Но обратите внимание: у меня практически идеально симметричный нос. — С этими словами он провел указательным пальцем от переносицы до кончика своего носа. — Более того, он имеет абсолютно правильную форму. Ни тебе горбинок, ни впадин. Длина верхней носовой линии соответствует двум третям расстояния между глазами. Угол между плоскостью лица и наклоном носовой линии составляет ровно сорок пять градусов…

Оторвавшись от зеркала, Джей-Джей тряхнул головой и сказал:

— Прошу прощения, я, кажется, слишком увлекся. В общем, симметричность черт лица косвенно свидетельствует о малом количестве генетических мутаций в организме индивидуума. Подобное правило распространяется и на многие другие параметры. Вы сами прекрасно знаете, что мужчинам нравятся женщины, талия которых на сорок процентов уже, чем их бедра. Фигура, напоминающая по силуэту песочные часы, свидетельствует о высокой детородной способности женщины и о том, что она сможет, скорее всего, не только зачать, выносить и родить ребенка, но и вскормить его и вырастить.

Джей-Джей покровительственно положил руку на крепкое плечо Уолли.

— Вот видите, все просто, — продолжал он. — Красота основывается на физической привлекательности, а физическая привлекательность, в свою очередь, основана на способности к выживанию и продолжению рода.

Уолли чувствовал себя так, словно его огрело по голове крылом ветряной мельницы.

— Подождите, подождите, — сбивчиво забормотал он, — а как же чувство? Как же настоящая любовь?

— Любовь? — переспросил Джей-Джей. — Не хотелось бы огорчать вас, дружище, но вся любовь сводится к химическим реакциям в вашем организме: Вот вы видите симпатичную девчонку, и в вашу кровь впрыскивается особое вещество — нейромедиатор. Называется этот фермент — дофамин. Вот почему вы чувствуете возбуждение. Иногда эта реакция приводит к тому, что у человека возникает ощущение счастья и блаженства. На самом же деле это не более чем электрический импульс, исходящий из левой предлобной доли коры головного мозга.

Уолли физически почувствовал, что левая предлобная доля его головного мозга вместе со всеми остальными долями коры и подкорки закружилась, как на карусели. Единственное, что удерживало его от того, чтобы не упасть, — это полная уверенность в том, что заветный электрический импульс исходит все-таки не откуда-нибудь, а из сердца. Этот парень из Книги рекордов, несомненно, хорошо знает свое дело, но в том, что такое любовь, явно не смыслит ни черта.



Джей-Джей одернул пиджак, пригладил волосы и искоса глянул на ослепительные прожекторы и софиты. За четырнадцать лет работы в Книге он никогда не видел, чтобы на попытку установления очередного рекорда собиралось столько журналистов. На него смотрела сплошная стена телекамер с включенными красными лампочками. За этой стеной виднелся частокол спутниковых и обычных антенн.

Там, в нью-йоркском офисе, Писли, Лампкин и Норвак наверняка сидят в душной комнате для совещаний и смотрят телевизор. А в головном офисе настоящие хозяева Книги тоже, судя по всему, настроили приемники и подключились к спутниковым телеканалам, чтобы посмотреть, как пройдет презентация попытки поставить новый мировой рекорд.

— Дамы и господа, — начал свою речь Джей-Джей. — Я счастлив приветствовать вас…

В этот момент он увидел в первом ряду журналистов Виллу. Получив бедж с надписью «Пресса», она, наравне с представителями крупнейших мировых новостных агентств, газет и телевизионных каналов, смогла пробиться прямо к наспех сколоченному помосту. На ней были темные очки, и, опустив голову, она водила по земле носком туфли, словно в задумчивости, вычерчивая какие-то фигуры. «Господи, какая же она красивая», — подумал Джей-Джей.

Что бы такое сделать, чтобы произвести на нее впечатление?..

Но что это? Она явно хмурится, причем недовольство на ее лице адресовано не кому-нибудь, а именно ему. Вот она неодобрительно покачала головой, и этого оказалось достаточно, чтобы на мгновение выбить Джона Смита из колеи. Он запнулся и стал лихорадочно копаться в своих заметках с набросками к вступительной речи.

Опыт сделал свое дело, Джей-Джей справился с волнением, и его мысли достаточно быстро вернулись в привычное русло: ведь ему уже столько раз доводилось открывать презентации очередных рекордов.

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы положить начало официальной сертификации попытки Уолли Чабба съесть «Боинг-747».

— Представляет ли этот рекорд опасность для претендента? — послышался громкий голос кого-то из журналистов.

— Все вопросы потом. Господа журналисты, для интервью и комментариев будет специально выделено время, — вежливо, но строго произнес Джей-Джей. — А теперь, не откладывая дела в долгий ящик, позвольте представить вам нашего героя. Итак, прошу любить и жаловать, мистер Уолли Чабб!



Среди людей, собравшихся на лугу за фермой, было немало тех, кого Уолли знал с детства. Вот только обычно большинство из них едва заметно кивали ему в знак приветствия при случайной встрече, а проезжая мимо на машине, не отрывали от руля даже пальца, чтобы помахать странноватому фермеру. Сегодня же все было иначе: эти люди явно стремились поучаствовать в происходящем. Каждый хотел поздороваться с Уолли и показать всем, что очень близко знаком с претендентом на рекорд. Уолли вспомнил, как когда-то отец говорил, что рано или поздно люди поймут и оценят его: «Над тобой, сынок, перестанут смеяться и поймут, что ты имеешь право быть не таким, как все».

Как же долго пришлось этого ждать!

Началось все с того вечера, когда на него прямо с неба свалился самолет. Уолли сидел на крыльце со стаканом молока в руке и созерцал потрясающей красоты световое шоу, устроенное не кем-нибудь, а самим Господом Богом. Небо потемнело, а затем его плотно заволокло пеленой грозовых туч. Молнии ежесекундно вспарывали это ватное одеяло под всеми мыслимыми и немыслимыми углами во всех направлениях. А потом пошел дождь — настоящий ливень, такой сильный, что казалось, начинается всемирный потоп. Окрестные низины тогда действительно подтопило, а самое главное — будка Арфа, любовно склеенная его хозяином, размокла и развалилась под напором стихии.

Очередная молния высветила на небосводе маленькую сверкающую черточку. Еще одна вспышка — и черточка стала крупнее и явно ближе. Что это такое: метеорит или падающая звезда, — Уолли не знал, но очень скоро ему стало понятно, что неизвестное небесное тело явно вознамерилось соединиться с землей где-то в районе его фермы.

По мере приближения странного предмета становился сильнее и шум, сопровождавший его полет. Вскоре гудящий звук перекрыл не только барабанную дробь ливня по крыше, но и раскаты грома. Арф подбежал к краю крыльца и залаял во весь голос, а затем отчаянно завыл.

Вот тогда-то Уолли его и увидел: с неба на землю падал самолет. В какой-то момент силуэт огромной птицы перекрыл едва ли не половину небосвода. Самолет соприкоснулся со вспаханным кукурузным полем под острым углом и, взрывая землю, словно огромный плуг, стремительно ринулся прямо вперед — все так же в направлении дома Уолли. Ощущение было такое, словно «боинг» выбрал себе одиноко стоящую ферму вместо ангара или терминала аэропорта. Постепенно скорость металлической туши падала, но она упрямо ползла к своей цели и остановилась у самой стены дома. От окна спальни Уолли Чабба до носового обтекателя кабины огромного самолета было теперь — в буквальном смысле слова — рукой подать.

В воздухе сильно пахло авиационным керосином и горячим металлом. Нагревшаяся при аварийной посадке алюминиевая обшивка какое-то время даже шипела под поливавшим ее дождем. Только теперь Уолли по-настоящему забеспокоился: на борту самолета наверняка были люди, а как и чем им помочь, он не знал. Неожиданно прямо у него на глазах в фюзеляже открылся аварийный люк, из которого к земле спустился ярко-оранжевый надувной эвакуационный трап. По этой горке, как дети, из кабины на лужайку перед домом Уолли съехали два человека в летных комбинезонах. Эту фантасмагорическую картину озаряли яркие вспышки молний, в свете которых движения летчиков, выбравшихся из самолета, казались дергаными и беспорядочными, как на старой кинопленке.

Летчики подошли к крыльцу дома Уолли и представились. Тот, который назвался командиром экипажа, попросил разрешения воспользоваться телефоном. Второй пилот тем временем выпил воды и стал чесать Арфа за ухом, приговаривая при этом вполголоса: «Господи, господи, ну надо же так…» Подобной бури ни летчик, ни Уолли никогда раньше не видели. Фермеру показалось, что оба пилота действуют как-то машинально и, судя по всему, еще не до конца верят, что остались в живых.

Примерно через час дождь прекратился. В воздухе по-прежнему было сыро, последние капли скатывались по крыше и водосточному желобу в бочку, подставленную под сток. Летчики вежливо попрощались с Уолли и пошли по раскисшей колее по направлению к дороге. Можно было подумать, что они просто ненадолго по-соседски завернули к фермеру в гости, переждали грозу и, чувствуя, что засиделись, заспешили домой.

— Эй, — крикнул им вслед Уолли, — вы ничего не забыли?

— Можете себе забирать, — махнув рукой, сказал старший из летчиков. — Летать эта штука все равно больше не будет. Сами видите: груда металлолома. Это же был его последний рейс. Мы перегоняли машину в Аризону, на самолетное кладбище. А вам… даже не знаю… может быть, в хозяйстве пригодится?

Сколько же раз с тех пор Уолли просыпался в своей спальне и видел в окне вместо привычного утреннего солнца застекленную кабину «боинга»? Сколько дней он привыкал к новому соседу, сколько рассматривал его огромную серую тушу? Как так получилось, что эта странная штуковина, неизвестно как оказавшаяся у него за домом, полностью завладела его мыслями? Уолли даже перестал косить траву на этом лугу, лишив хозяйство изрядного количества сена и силоса.

Как все это получилось, Уолли не знал и объяснить не мог. Но при этом он был абсолютно уверен, что та давняя гроза была послана ему свыше, что упавший рядом с его домом «боинг» — подарок небес, шанс, которым нужно воспользоваться правильно, чтобы жизнь стала лучше.

Когда Уолли в голову пришла мысль съесть этот самолет, чтобы доказать свою любовь к Вилле, он сразу решил, что это будет его сугубо личным делом. Он никогда не говорил ей о том, что затеял, хотя в глубине души надеялся и даже рассчитывал на то, что рано или поздно ей кто-нибудь об этом расскажет. И вот — свершилось: сотни людей собрались на его ферме, а тысячи, если не миллионы, увидят по телевизору, на какой подвиг и на какие испытания Уолли готов пойти ради своей любви к Вилле. Что ж, пусть весь мир об этом узнает. Пусть и она наконец поймет, как сильно он ее любит.

Он был готов. Подняв к стропилам амбара очередной кусок внутренностей самолета, он опустил металлические соты в зев самодельного измельчителя. Красная кнопка была нажата, и над полем покатился скрежет, так хорошо знакомый жителям Супериора. Впрочем, на сей раз никто не отворачивался и не делал вид, будто ничего не слышит. Более того, собравшиеся встретили чудовищный металлический лязг и грохот аплодисментами и радостными криками.

Уолли тем временем спустился с верхнего яруса амбара к входным дверям и подошел к передней панели измельчителя. Скрежет терзаемого металла разносился по всему округу Накелс, а телекамеры с мощными микрофонами транслировали эту какофонию на весь мир.

Остановив машину, Уолли приоткрыл заветную дверцу и извлек из приемного отсека ведро металлических опилок. Настало время сказать пару слов прессе.

— Мистер Чабб! Мистер Чабб! — перекрывая других, прокричал один из репортеров. — А раньше вы уже ели металл или стекло?

— Было дело, — с усмешкой ответил Уолли. — Как-то раз, когда я был совсем маленький, мама сунула мне в рот градусник, чтобы померить температуру. Ну а я возьми и проглоти его. При этом все обошлось без травм и отравлений. Как видите, я стою здесь, перед вами, живой и здоровый.

— Мистер Чабб, — позвал его с другой стороны репортер в модном темно-синем костюме. Уолли показалось, что он где-то видел этого человека. «Наверное, по телевизору», — решил он. — Сколько времени вы уже едите этот «боинг»?

— С тех пор, как он оказался у меня на заднем дворе. — Уолли по привычке ушел от прямого ответа.

Он поднял повыше ведро с серыми опилками, потряс им в воздухе, как чемпионским кубком, улыбнулся в камеры, а затем высыпал горсть алюминиевого крошева в электрический блендер, приготовленный на складном столе, специально выставленном перед амбаром. В чашу блендера он добавил несколько шариков ванильного мороженого и немного молока. Поработав с полминуты, блендер взбил из этого странного набора ингредиентов густой сероватый коктейль.

Уолли налил серую жижу в стакан и поднял его высоко над головой.

Он долго думал над тем, что нужно будет сказать собравшимся (да что там собравшимся — всему миру) в этот момент, но вдруг его взгляд остановился на Вилле, которая смотрела на него из толпы. Все приготовленные заранее слова мгновенно вылетели у героя из головы. Уолли просто широко улыбнулся и вдруг понял: начинаются новые времена. Теперь все будет хорошо.

— Уолли, минуточку, один вопрос, — послышался снова голос кого-то из журналистов. — Скажите, пожалуйста, зачем вы это делаете? Объясните, почему вы решили съесть самолет?

Этот вопрос Уолли не удостоил ответом. Ему было не до того. Слишком близко, прямо в первом ряду зрителей, стояла Вилла.

Он снова улыбнулся ей и демонстративно обвел взглядом собравшуюся толпу, давая Вилле понять, как много у него теперь друзей и поклонников. Ну а затем он привычным движением поднес стакан с алюминиево-молочной смесью к губам, сделал большой глоток и довольно рыгнул.

— Ну и как вам этот коктейль? — прокричали из толпы.

— А что, неплохо, — невозмутимо ответил Уолли. — Разве только немного металлический привкус… Не знаю, с чего бы это. Похоже на диетическую колу.

Сказав это, он в несколько глотков осушил стакан, тем самым покончив наконец с креплением сорокашестилопастной турбины, установленной в одном из двигателей «Боинга-747».

ГЛАВА 8

За всю свою жизнь Роза никогда не видела столько цветов сразу.

Даже в родильном отделении городской больницы никогда не бывало столько букетов. Причем те цветы, которые она видела сейчас, были куплены явно не в цветочном магазине Супериора, единственном на весь город. Это были дорогие, эффектные композиции, составленные из незнакомых Розе экзотических цветов, доставленных, скорее всего, из каких-то дальних стран или выращенных в оранжереях. Развозчики всех фирм Омахи и Линкольна, в которых можно было заказать цветы с доставкой, наверняка уже выучили наизусть расположение фермы Чабба.

Роза поправила очередной букет и, не удержавшись, ткнулась носом в охапку роз. Пахли они просто великолепно, даже в запущенной и, по правде говоря, вонючей гостиной Уолли. Роза подняла банку повыше и проверила, достаточно ли в ней воды.

Прежде чем уйти на работу, она заглянула к Уолли. Она частенько заезжала к нему перед очередным дежурством в больнице. На этот раз Роза привезла с собой домашний пирог. Эти пироги получались у нее так хорошо, что в 1986 году ее как начинающую хозяйку даже удостоили специальной премии на кулинарном конкурсе, который проводился в Линкольне, в рамках сельскохозяйственной ярмарки штата Небраска. Уолли возился на кухне, собираясь обедать. Под столом дремал Арф.

— Слышал новость про Малька? — спросила Роза.

— Что на этот раз с ним случилось? — отозвался Уолли.

— Его, беднягу, опять с дороги сдуло. Патрульная служба штата выслала ему уведомление о том, что у него отберут удостоверение и значок, если он наконец не наберет хотя бы минимально положенный для полицейского вес.

— А, понятно, — задумчиво произнес Уолли. — То-то я удивился, когда увидел, как этот заморыш уминает третий двойной гамбургер кряду.

— Да уж, нелегко Мальку приходится. Так ведь можно и переусердствовать: не успеешь вес набрать, как копыта откинешь.

Друзья весело рассмеялись. Роза тем временем развернула открытку, которая прилагалась к последнему из букетов, принесенных посыльным. В качестве отправителя была указана известная телеведущая из Нью-Йорка. В нескольких коротких строках она сообщила, что восхищается Уолли, считает его крутым парнем и хочет «познать его внутренний мир». Далее ведущая переходила к более практическим вопросам: ее интересовало, не желает ли он съездить в Нью-Йорк (все расходы, включая перелет, естественно, за счет принимающей стороны) для того, чтобы дать ей эксклюзивное интервью.

В этот момент зазвонил телефон.

— Пожалуйста, минуточку, соединяю вас с… — прозвучало на другом конце провода так быстро, что Роза даже не запомнила названное имя. Впрочем, секунду спустя она услышала женский голос, показавшийся ей странно знакомым.

— Алло, здравствуйте, — чувственно зашептали в трубку. — С кем я говорю?

— С Розой Лофгрин.

— Я звоню из Нью-Йорка. Хочу уточнить, получил ли мистер Чабб корзину с экзотическими фруктами, которую мы ему выслали.

— Получил, получил. Вот ваша корзина, рядом со мной стоит.

— Надеюсь, эти райские плоды скрасят ему вкус самолета, — со смехом и все с тем же чувственным придыханием произнесла собеседница. — Роза, вы уж поделитесь со мной секретом: как бы мне убедить Уолли приехать к нам на передачу?

Роза сделала шаг в сторону и заглянула в проем кухонной двери. Уолли увлеченно намазывал большой сэндвич смесью арахисового масла и очередного торсиона из приводов закрылков.

— Если честно, лично мне кажется, что, по крайней мере сейчас, он ни с кем не желает разговаривать, — сообщила Роза. — Не желает он никуда ехать и ничего менять в своей жизни.

— А вы его подруга… ну, девушка? Позвольте вам позавидовать…

— Нет-нет, мне завидовать нечего, — перебила Роза и добавила: — У Уолли вообще нет девушки.

«Да, к несчастью, — пронеслось у нее в голове. — У этого горе-героя действительно никого нет. А ведь нужна, нужна ему женщина — и в доме, и вообще в жизни. Причем не просто какая-нибудь женщина, а я». По правде говоря, Роза не всегда испытывала к Уолли столь теплые чувства. В школе она, как и большинство одноклассников, считала его просто тупоголовым верзилой. Но однажды так вышло, что она села рядом с ним в церкви во время воскресной службы и услышала, как этот верзила, закрыв глаза, поет «О, благодать». Слуха у Уолли никогда не было, зато был громкий, весьма немелодичный голос. Тем не менее было в его пении что-то такое, от чего на глазах у Розы выступили слезы. В следующий раз она с умилением смотрела на него, когда во время очередного пикника, устроенного по случаю сбора одноклассников, он, сидя от всех в сторонке, в одиночку умял чуть ли не целое ведро приготовленного ею картофельного салата. Ну а потом, когда в семье у Розы начались сложности и стало понятно, что брак с Дурным Бобом не складывается, именно Уолли усадил ее за столик в «Дубине стоеросовой» и вполне убедительно обосновал свое видение ситуации, заверив Розу, что ей будет легче и спокойнее жить одной, чем мучиться, оставаясь замужем за неотесанным грубияном.

Развод научил Розу многому. В основном тому, что любовь, конечно, может начаться со случайной искры, с танца на дискотеке, но вырасти во что-либо стоящее она может только на основе полного взаимопонимания и приятия странностей и особенностей характера другого человека. Чтобы полюбить кого-то по-настоящему, нужно узнать его и понять так же, как самого себя. Так, сама того не сознавая, Роза влюбилась в Уолли: она готова была понимать и принимать его таким, какой он есть, с его безответной любовью к Вилле. Давалось ей это смирение нелегко, особенно сейчас, когда весь его дом был заставлен цветами, когда каждый присланный бутон и лепесток все больше убеждали Уолли в том, что он находится на правильном пути, а вовсе не совершает величайшую ошибку в своей жизни.

— То есть как это — у него нет подруги? Но насколько я знаю… — Телеведущая на другом конце провода даже сбилась с привычной скороговорки, явно озадаченная этим противоречием.

— Я добавлю ваше имя в список заявок, — воспользовавшись паузой, сказала Роза.

При этом она действительно занесла звонившую в длинный список тех, кто жаждал встречи с Уолли. Телеведущая заняла свое место вслед за Тедом Коппелем и Джеральдо Риверой.

— А что, сегодня кто-то уже звонил? — поинтересовалась нью-йоркская дама.