Салорио решил дождаться представителя правительства в одном из приватных кабинетов второго этажа, полагая, что таким образом его присутствие в ресторане не привлечет особого внимания. Тот прибыл, разумеется, с большим опозданием, повлекшим за собой оправдательную фразу, столь же привычную, сколь и раздражающую по причине нулевой значимости.

— У нас случился прокол шины, — в который раз оправдала свое опоздание важная политическая персона.

У Андреса возникло было желание ответить, что в продаже существуют баллончики со сжатым газом и пенистым каучуком, с помощью которых подобные проблемы решаются за несколько секунд, но он вовремя остановился, будучи уверен, что это лишь все осложнит.

— Добрый день, господин представитель правительства, — только и сказал он в ответ, пытаясь изобразить сердечность, которой ну уж никак не испытывал.

Они тут же уселись за стол. На этот раз, выбирая блюда, Андрес не поддался искушению заказать миноги и ограничился тем, что попросил приготовить рыбу на гриле с тушеной ботвой брюквы в качестве гарнира. Правительственный чиновник, вспомнив, что платит не он, попросил принести для начала морского краба и стейк тартар.

— Но только если Маноло сам мне его приготовит; если нет, принесите мне кордон блю, — уточнил он. И, обернувшись к Андресу, сказал то, что тому и так было прекрасно известно: — Он делает это гениально; ведь это он научил всех шеф-поваров сети «Мовепик» готовить стейк тартар.

— Да, — коротко ответил комиссар, радуясь тому, что его подчиненный во время вчерашнего обеда оказался вполне на уровне его высокого начальства. С другой стороны, он опечалился оттого, что за недешевый обед снова придется платить ему.

Едва официант отправился выполнять заказ, полномочный представитель правительства приступил к обсуждению первой из беспокоивших его тем. Как с самого начала и опасался комиссар, это был, разумеется, шрам его горячо любимой дочери. Шрам, который без должного вмешательства самого высококлассного пластического хирурга, несомненно, навсегда изуродует личико его красавицы.

Андресу было наплевать на деньги, которые будут стоить услуги хирурга, среди прочего потому, что их вынут из своего кармана родители Эулохии, но, поскольку ему очень уж был неприятен сидевший перед ним олух, он ответил, что все должна покрыть страховка.

Как и следовало ожидать, представитель правительства тут же задал вопрос, отправлен ли уже в тюрьму по обвинению в нанесении ущерба здоровью сын этой шальной дамочки, с которой комиссар прелюбодействует. Сия фраза окончательно определила курс дальнейшего развития разговора на животрепещущую тему, в результате чего Андресу пришлось заверить своего начальника, что тот может не волноваться по поводу денег и что они могут выбрать любого хирурга, который им понравится.

— Ну хорошо, в таком случае можно заодно сделать небольшую косметическую коррекцию носа, о которой она давно мечтала, — не преминул воспользоваться представившимися возможностями представитель правительства.

Андреса Салорио это нисколько не удивило. Он только подумал о том, что счет будет оплачен из средств деда виновника происшествия, и, насколько он понимал, тот вряд ли пожелает раскошеливаться на исправление формы носа любимой дочурки кого бы то ни было.

Полагая, что вопрос об улучшении внешнего вида его дочери решен, представитель центрального правительства в Галисии завел речь о деле, которое привело их сюда, причем так, чтобы с самого начала было ясно, кто здесь распоряжается и что необходимо сделать в самое ближайшее время.

— Надеюсь, вам не нужно напоминать, господин комиссар, что никто не должен знать об этом обеде и лучше вам оплатить его наличными. Никакой кредитной карточки или счета, которые могут подтвердить факт нашей совместной трапезы, — подчеркнул он с самого начала.

Ему, очевидно, нравится играть в воров и полицейских, подумал Салорио, приготовившись терпеливо выслушать то, что намеревался изложить представитель центральной власти; впрочем, после такого предисловия он был почти уверен, что для того, чтобы понять, чем тот завершит свою речь, особой необходимости выслушивать все его разглагольствования просто не было.

— Сегодня утром мне позвонили из министерства, как вы понимаете, из самых высших инстанций, и попросили, чтобы мы не слишком там все ворошили и не связывали воедино две смерти последних дней… Понимаете, есть ряд нерешенных вопросов, которые требуют полного консенсуса светской и церковной властей, а его никак не удается достичь. Поэтому мы не должны раздражать клир больше, чем это уже имеет место в настоящий момент, — начал представитель правительства.

После чего пустился в пространные рассуждения на политические темы, в то время как комиссар хранил молчание, не переставая прилежно пережевывать осьминога по-ярмарочному, на котором в последний момент остановил свой выбор. Занимаясь поглощением блюда, он не переставал задавать себе один и тот же вопрос: неужели наивысшего представителя центрального правительства Галисийского автономного сообщества совершенно не интересует реальное состояние, в котором находится расследование преступлений? И приходил к выводу, что, похоже, это его интересует в самую последнюю очередь, если интересует вообще.

— Вопросы, касающиеся веры, должны рассматриваться с крайней деликатностью, дабы не осквернять чувства верующих, — говорил в этот момент представитель Мадрида.

— Разумеется. А убийцы должны понести справедливое наказание, — перебил его комиссар.

Отец несчастного создания, раненного в результате падения летательного аппарата, тут же взвился в праведном гневе:

— Ну хорошо, если хотите, я скажу вам это по-другому, Салорио. С этой минуты все расследования временно прекращаются. Вам понятно?

— Но…

— Никаких но, это не подлежащее обсуждению указание, которое я получил из Мадрида. Так вам понятно?

— С этой самой минуты?

— Именно. С этого самого момента.

Комиссар хотел было заметить, что до этого самого момента расследование все-таки проводилось и сейчас по-прежнему проводится и что сделано было за это время уже немало, но предпочел не усугублять положения. Еще ему очень хотелось сказать следующее: «Но как я мог узнать об этом указании, если на этом обеде, который я должен оплатить наличными из своего кармана, вас не было…» Однако вновь предпочел промолчать и действовать по обстоятельствам.

— А как мы объясним смерть Софии Эстейро, если пресса уже столько писала о жертве, смакуя все подробности произошедшего, что, пожалуй, осталось только уточнить рисунок, образованный на теле надрезами?

— Решайте проблему, как посчитаете нужным. Моя задача — не допустить, чтобы то, что касается мощей апостола Сантьяго, стало достоянием широкой общественности.

— Ну что ж, вот и договорились, — положил конец обсуждению комиссар. — Я все решу, как посчитаю нужным, но решу наверняка, можете не беспокоиться.

Остаток обеда протекал на фоне беседы между людьми, у которых не было ни малейшего желания и интереса ее поддерживать. Представитель правительства не отличался особым даром речи, а во время обеда, когда все его внимание было поглощено разделыванием краба, сосредоточенное молчание стало особенно невыносимым.

Салорио мысленно порадовался, что не заказал крабов-плавунцов: это было бы явной неосмотрительностью с его стороны. Маленькие размеры сих ракообразных и трудности при их разделывании наверняка напомнили бы ему ловкость и мастерство, необходимые пластическому хирургу — тому самому, который обойдется в немалую сумму евро тем, кого он пока не решался назвать тестем и тещей.

Раздражение постепенно уходило, но его сменил неожиданный страх. Ведь он не мог знать наверняка, что произойдет, когда приедет Эулохия и он расскажет ей, о чем он договорился с тем крайне неприятным типом, что сейчас восседал напротив него. Вполне возможно, она взбрыкнет и не признает его договоренности, заявив, что все расходы должна покрыть страховка, а вовсе не ее отец, и… до свидания, увидимся в суде. Впрочем, может быть, последняя информация о новом увлечении ее сына, вызвавшая у него столь серьезные опасения, поможет ей рассудить иначе. Вряд ли ей доставит удовольствие тот факт, что ее обожаемый сыночек может быть связан с правыми экстремистскими движениями через какое-нибудь тайное религиозное братство.

Если это действительно так, то можно считать его карьеру в Национальной полиции окончательно завершенной. Сальвадор — спаситель отечества? Семья, к которой он теперь имел самое непосредственное отношение, была настолько необычной, что от любого ее члена можно было в самый неподходящий момент ждать чего угодно. В полной мере осознав все опасности, которые могут его поджидать, он испытал приступ черной меланхолии.

— Боже мой, ну и семейка! — в который раз повторил комиссар, привыкший обсуждать все животрепещущие вопросы прежде всего с самим собой.

На всякий случай он стал производить расчеты, принимая во внимание бесконечные проволочки, характерные для испанской судебной системы, и прикидывая возможность потянуть с датой суда так, чтобы она более-менее совпала со сроком его выхода на пенсию.

Поскольку сроки эти у него никак не сходились, он стал вспоминать, сколько времени осталось представителю правительства до истечения срока его полномочий, размышляя над тем, устроят ли тому в благодарность за оказанные услуги шикарный прощальный обед и наградят ли орденом. Потом решил, что ни к чему предаваться пустым рассуждениям, и сосредоточился на еде.

— О чем вы так напряженно думаете? Скажите же хоть что-нибудь, дружище.

— Да нет, я ни о чем особенно не думал. Ел себе спокойно.

Не вызывало никакого сомнения, что этим двум людям не суждено когда-либо понять друг друга.

Смерть декана наступила в результате несчастного случая, это не вызывало никаких сомнений, и заставить людей поверить в сей факт не представляло особых трудностей. Сложности начнутся, если возникнет необходимость объяснить присутствие в обоих трагических случаях Клары и если станет известно о диссертации, над которой перед смертью работала София. Пока что об этом мало кто знал, но это только пока.

На настоящий момент достаточно узкому кругу специалистов было известно, что работа посвящена болезням, которыми страдали компостельцы в Средние века, и ее исследовательской базой служили человеческие останки, покоящиеся в соборном некрополе; также имелись сведения, что на основе проведенного анализа делались выводы о характере питания древних жителей города и устанавливалась связь их образа жизни с местным климатом. В общем и целом, весьма привлекательный материал, сказал себе комиссар.

«Думаю, не так уж сложно будет выйти из создавшегося положения, ну а пока пусть этот придурок думает, что я сделаю все, как он велит», — подумал комиссар, которому уже не терпелось вернуться к расследованию.

«Но самое неприятное во всем этом, — добавил он inmente[48] вспомнив, что ему еще предстоит оплачивать счет, — это то, что ты не только выполняешь роль шлюхи, но еще и за постель платишь».

В эту минуту представитель правительства намекнул, что, поскольку краба он уже съел, следовало бы сменить вино и перейти к красненькому, например какому-нибудь из сортов «Торо», которое как нельзя лучше подходит к заказанному стейку тартар.

Андрес Салорио ограничился тем, что согласно кивнул и заметил самым ироничным и ехидным тоном, на какой только был способен:

— Ну да, молоко коровье, а вино бычье.[49]

Увидев изумленное выражение на лице представителя центрального правительства, он чуть было не расхохотался.

7

Вторник, 4 марта 2008 г., 15:45

Распрощавшись с представителем правительства у дверей «Карретаса» и направляясь в сторону комиссариата, Салорио первым делом вытащил из кармана телефон.

— Вы где? — спросил он у Андреа, как только она ответила на его звонок.

— Дома у доктора Каррейры, мы с ним беседуем.

— Очень хорошо. Как только закончите, идите в комиссариат, я буду вас там ждать. Есть новости. А у вас есть что-нибудь новенькое?

— Да. Список входящих и исходящих звонков с телефона доктора Эстейро.

— Отлично! До встречи, — завершил разговор комиссар, после чего продолжил путь к своему рабочему кабинету.

Но не прошел он и пятидесяти метров, как передумал и вновь набрал номер Андреа, задавая себе вопрос, почему он всегда звонит ей, а не Десе. Впрочем, он не долго раздумывал над этим. Инспектор Арнойа должна принять сие как данность, и он не желал выяснять, почему так поступает. Он делает так, и все. Точка.

— В каком доме живет Каррейра? — спросил комиссар Салорио.

Арнойа назвала ему номер дома и квартиры на улице Нова, и комиссар сказал, чтобы они ждали его прихода там.

— Вы сразу же сможете уйти и оставить меня с ним наедине, — уточнил он.

Он твердо вознамерился не прекращать расследования, но проводить его отныне в строжайшей тайне, чтобы представитель правительства мог спокойно вздохнуть и с чистой совестью отчитаться перед вышестоящими инстанциями о том, что их распоряжения исполняются немедленно и эффективно. Неукоснительно.

Хотя вполне возможно, что ни министерство, ни важные шишки в высших инстанциях не имели к их беседе никакого отношения. Иначе к чему нелепое предостережение о необходимости утаивать его присутствие на обеде и категорическое нежелание оплачивать счет? Скорее всего, ему позвонил архиепископ, и во время непринужденного разговора было высказано дружеское пожелание во имя некой непререкаемой истины не ворошить дела Церкви. Но это лишь еще больше подогрело стремление комиссара довести дело до конца и обострило его чувство профессиональной этики. Он был убежден, что сможет успокоить прессу, религиозное сознание граждан и свою собственную профессиональную совесть, лишь изобличив преступника.

Андрес позвонил в дверь квартиры медика, услышал его голос, сообщавший, что сейчас откроет, вошел и, не заметив в Десе и Арнойе намерения оставить их наедине, велел им уходить.

— Делайте так, как я уже сказал по телефону, — настаивал он, сам толком не понимая зачем.

Ему было важно, чтобы они находились неподалеку, но не слишком близко. Он хотел, чтобы они помогали ему в его действиях, но не знали о его намерениях. Впрочем, сейчас он вынужден был признаться самому себе, что чувствует себя неловким и бестолковым, что интуиция его молчит, а мысль работает слишком вяло. Похоже, он не совсем понимает, что следует делать. Да, должно признать, что он действительно не знает, как ему поступать.

Приняв сию не слишком приятную для него истину как данность, он прошел вглубь квартиры и обратился к ее хозяину:

— Угостишь меня кофе?

— Ну разумеется, проходи. Я и так удивляюсь, что ты не пришел раньше.

Андрес прошел в гостиную и уселся в одно из кресел, расположенных перед телевизором у камина, в котором потрескивали сучья, судя по запаху каштановые.

Когда хозяин подал кофе, комиссар сказал, поднося к губам бокал с «Лафройем»:

— Дружище, да у тебя тот же сорт виски, что пью я, это замечательно. Ну, что ты рассказал моим?

Профессор медицинской антропологии не знал, что ответить. Вопрос его удивил настолько, что Андресу пришлось ему кое-что разъяснить.

— Не то чтобы я не доверял своим подчиненным. Просто мне нужно знать всё до того, как мне расскажут они. Всё.

— Всё?

— Всё.

— А что есть всё? — слегка надменно спросил доктор.

— Всё — это всё, что может иметь отношение к делу. Начиная с того, что ты сделал, когда приехал из Бразилии, до того, что ты оттуда привез, и всё, абсолютно всё, что тебе известно о диссертации твоей аспирантки, ее связях, сделанных ею открытиях и о той роли, которую играют во всей этой запутанной истории твои друзья священники. Понятно?

— Понятно.

— Ну так слушаю тебя.

Томе Каррейра взял чашечку кофе подергивающимися пальцами правой руки. Поднес ее к губам, потом взял блюдечко, подставляя под чашку, как во время обряда евхаристии держат дискос. Затем поставил чашку с блюдцем на стол, взял хрустальный стаканчик с виски и поднес его к носу.

— Даже не знаю, что мне нравится больше: пить или нюхать его. Оно пахнет как пылающие в камине душистые поленья или как дым от медленно тлеющей трубки. Не знаю, известно ли тебе, что это единственный сорт виски, который благодаря его медицинским свойствам было разрешено поставлять в Соединенные Штаты во времена сухого закона. Я рад, что оно тебе нравится.

Комиссару было понятно, что Каррейре хочется перевести дыхание, прежде чем начать свой рассказ, а также взвесить, что именно следует добавить к уже сказанному помощникам Салорио. Абсолютное внешнее спокойствие комиссара, отсутствие у него каких-либо признаков тревоги побудили профессора начать с того, о чем он еще не рассказывал.

— Начнем с эпизода в аэропорту.

— Да, начинай оттуда, — ответил Салорио, словно был в курсе всего.

— Мне нечего особенно добавить. Собаки почуяли растения и семена, которые я вез в чемодане, и поднялся шум. Но когда я сказал таможенникам, что это кураре, который мне нужен для проведения опытов в лаборатории, меня без всяких проволочек отпустили.

Андресу пришлось напустить на себя невозмутимый вид, чтобы не выдать своего полного неведения относительно эпизода, о котором он только что узнал. Яд кураре, как известно, может убить, не оставив никаких следов. Судя по всему, Томе не сомневался, что комиссар давно установил связь между привезенным растением и убийством Софии.

— Моим сыщикам ты об этом не рассказал, не так ли?

— Нет, конечно. Мне это не показалось существенным, и к тому же я не хотел давать ложный след.

— Какой след ты имеешь в виду?

— Дело в том, что у меня пропало немного кураре. Или у меня его украли… — ответил профессор, начиная слегка нервничать.

— И это превращает тебя в главного подозреваемого, не правда ли? Где ты хранишь остальное?

— Там, куда я его положил сразу по приезде, в самом надежном месте лаборатории.

— Немедленно дай мне список людей, имеющих доступ к этому самому надежному месту. А также всех тех, кто осведомлен о том, как протекало исследование Софии и какие реальные результаты были получены, — сказал Андрес Салорио, стараясь придать голосу успокаивающие интонации.

Томе Каррейра стал мертвенно-бледным. Он начинал понимать, что комиссар знает гораздо больше, чем это могло показаться на первый взгляд.

— Почему ты ведешь себя со мной так лояльно? Почему ты до сих пор меня не задержал? — спросил он комиссара.

— Потому что ты не похож на убийцу, хотя я могу предположить, что в принципе ты можешь убить под воздействием религиозных убеждений.

— Как раз эти-то убеждения и помешали бы мне совершить убийство, — сказал в ответ Каррейра, все заметнее нервничая, но при этом не утрачивая способности ловко находить аргументы в свою защиту.

— Ну, скажем, твоим единоверцам, если вспомнить историю, религиозная мораль не слишком-то мешала…

— Им, может быть, и нет, а мне да.

— Давай, напиши имена всех, кто имеет доступ к кураре.

Томе Каррейра достал из верхнего кармашка рубашки перьевую ручку и приготовился составить список людей, обладавших правом открывать лабораторный сейф. Но прежде чем сделать это, он осмелился задать вопрос:

— А есть еще причины, по которым ты поступаешь со мной так лояльно?

Прежде чем ответить, Андрес взглянул ему прямо в глаза.

— Я получил приказ расследовать это дело как можно деликатнее, что и стараюсь делать, — ответил он. Пока Томе составлял список имен, он, немного помолчав, добавил: —…и еще потому, что убежден, что символы в нашей жизни необходимы и к ним следует относиться с уважением даже вне зависимости от исторической правды.

Томе Каррейра посмотрел на него недоверчиво и удивленно. Последствия утраты яда, возможно, и имели место, но ответственности за них он теперь не понесет. Поэтому он с довольной улыбкой закончил составление списка и протянул его комиссару.

— Ну конечно, это все очень важно, кто бы сомневался! — воскликнул Томе Каррейра.

— Да ладно, не подлизывайтесь, господин профессор, — ответил комиссар, просматривая написанное. — Да здесь одни женщины! — воскликнул он. — Ну, кроме одного, — поправил он себя.

Томе Каррейра лукаво улыбнулся. Он уже благополучно забыл, что еще совсем недавно мог считаться главным подозреваемым в убийстве. Теперь таких подозреваемых было больше.

— Девушки сейчас составляют восемьдесят процентов всех студентов факультета, и они лучшие, — ответил он, вспомнив о своей славе донжуана.

Андрес пристально смотрел на него:

— Скажи мне правду, Томе, что ты думаешь об открытии Софии?

Томе задумался на несколько мгновений. Затем лицо его прояснилось и приняло спокойное выражение, которое утратило было во время разговора; наконец он ответил:

— Что все это очень даже возможно, комиссар, очень возможно.

— И?

— И что рано или поздно об этом станет известно.

— И?

— И что людям нужна вера, которая поддерживает их.

— И что эта вера будет попрана, если станет достоверно известно, что раввин Иисус состоял в браке с Марией Магдалиной? И что Сантьяго никогда ни живым, ни мертвым не был в Испании, а вместо себя послал сюда женщину?

— Я имею в виду людей примитивной веры.

— Вера не может быть примитивной, она может быть простой, это да, но не примитивной, доктор, — ответил главный комиссар полиции.

Он проведет в квартире доктора Каррейры еще целый час. Его всегда привлекала возможность поговорить с искренне верующими, но при этом толерантными к чужому мнению учеными людьми, которыми он восхищался и которым в каком-то смысле завидовал. К великому своему сожалению, он не был верующим. Что уж тут поделаешь. Ему бы очень хотелось, чтобы его разум позволил ему верить в Бога.

— Меня привлекает вера, но внушают ужас догма и суеверие, — заключил Андрес перед тем, как покинуть дом профессора, убежденный в том, что тот, вне всякого сомнения, обладает верой и готов поощрять любое суеверие, если только оно способствует сохранению того привычного порядка вещей, в котором он чувствует себя как рыба в воде, а вернее, как умный и упорный осьминог, обладающий восемью конечностями, позволяющими ему одновременно объять множество вещей, тел и идей. И разумеется, трахаться. С помощью третьего щупальца справа, если быть точным.[50]

8

Вторник, 4 марта 2008 г., 17:30

Когда Андрес Салорио добрался наконец до комиссариата, его уже поджидала масса информации, раздобытой его подчиненными. Арнойа и Деса с нетерпением ждали его прихода. Он открыл дверь кабинета, впустил их и снова ее закрыл.

— Ну, так что вам поведал господин медицинский антрополог? — спросил он, едва усевшись в кресло.

— В общем-то не много. Он дал нам подробный отчет о том, что делал с момента своего прибытия.

Уверял, что у него не было ни минутки свободной, чтобы даже повидаться с жертвой преступления. Разве что ночью, но тогда рядом с ней была адвокатесса. Он расписал нам все буквально по минутам. Идеальное алиби, — доложила инспектор Арнойа.

— Это соответствует вашим данным? — спросил комиссар, обращаясь к Десе.

— С точностью почти до минуты, — ответил тот.

— А что он рассказал вам о соборе?

— Только то, что мы и так знали.

Его подчиненные, разумеется, знали не все. Но лучше им продолжать оставаться в неведении. Если он даст им больше информации, чем следует, это только все осложнит, особенно когда ему придется сообщить им о прекращении расследования.

— Ну хорошо. Давайте список телефонных звонков покойной, — сказал Салорио, вытаскивая свой список.

— А это что, комиссар? — спросила Арнойа, показывая на листок.

— А это другой список.

— Тоже телефонных звонков?

— Да. Звонков много, но выбрать надо лишь несколько. Посмотрим какие.

— Какие что?

— Какие из них совпадают, черт возьми! — ответил комиссар, спрашивая себя, не становится ли он женоненавистником.

— Так что это за список? — продолжала настаивать Арнойа.

— Список класса, — ответил Салорио, не желая говорить ни откуда он его взял, ни о том, что речь идет о перечне лиц, имевших доступ к кураре, привезенному профессором Каррейрой из Бразилии.

— Какого класса? — спросил теперь Деса, заинтригованный упорным нежеланием шефа объяснять им что бы то ни было.

— Считайте, что это список списков класса; вы что, совсем тупые?

Его помощники наконец поняли, что лучше вопросов не задавать: все равно ответа они не получат. Им понадобилось совсем немного времени на то, чтобы найти совпадающие в обоих списках имена. Всего несколько секунд. Таких имен было два: Карлос Сомоса и Аншос Вилаведра.

— Кто такая Аншос Вилаведра? — спросил комиссар.

— Без понятия, — ответили ему подчиненные дуэтом.

— Вы так спелись, что вряд ли поженитесь. Давай берись за компьютер и узнавай, о ком идет речь, — приказал Салорио Арнойе.

Инспекторша тотчас покинула кабинет.

— Карлос вызывает подозрения, ничего уж тут не поделаешь, в конце концов, это долбаное дело с самого начала перескакивает с религии на науку и обратно, так что вполне логично, что где-то между ними оно и завершится, — недовольно пробурчал Диего Деса, считавший себя приятелем профессора судебной медицины.

— Его придется допросить, — сказал Салорио, — и сделать это надо очень деликатно. Все-таки в Мадриде работать гораздо удобнее и спокойнее. В Мадриде ты никого не знаешь. А здесь тебя знает каждая собака. Вот уж мать твою…

— Это правда, — согласился помощник комиссара.

В это время вернулась Андреа Арнойа, войдя в кабинет без стука.

— А если бы мы с этим типом целовались? — пожурил ее комиссар.

— Что?

— Надо стучать, прежде чем входишь!

— А из вас получилась бы неплохая сладкая парочка, — ехидно ответила инспекторша. — Эта Вилаведра обнаружена, — сообщила она им.

— И кто это? — дуэтом спросили полицейские.

— Как, и вы тоже? — улыбнулась Андреа.

— Мы тоже — что? — спросил Деса.

— …так спелись, что тоже никогда не поженитесь, — ответила Андреа.

— Ну ладно, кончай прикалываться, — сказал Салорио. — Так кто это?

— Ассистентка из клиники, недавно защитившая диссертацию о чем-то там связанном с диабетом.

— Мы ее знаем? — спросил комиссар.

— Вот она, — ответила Андреа, протягивая ему фотографию, только что извлеченную из принтера.

— Черт, да это же Бесаме-Бесаме! — воскликнул Деса.

— Она самая.

Комиссар поднял телефонную трубку и попросил, чтобы его немедленно соединили с директором клиники. Пока, прикрыв рукой микрофон трубки, ждал соединения, он обратился к своей странной парочке, образованной из двух таких разных и на первый взгляд достаточно блеклых личностей, но умеющих работать с потрясающей эффективностью.

— Сейчас я вам расскажу, — но в это время на другом конце провода возник его собеседник. — Привет, директор! Как поживаешь? Да, у нас тоже дождь идет и идет. Нет, нет, иногда ведь у тебя там, внизу, в твоей больнице, дождь прекращается, а вот у меня здесь, в комиссариате, он идет постоянно. Да, дружище, да. Послушай, мне срочно нужна история болезни Софии Эстейро. Ты можешь мне ее отсканировать и переслать по электронной почте? Или прислать тебе курьера с нотариальной доверенностью, чтобы ты отдал ему ксерокопии? Передашь по электронной почте? Ну да, разумеется, гарантирую тебе полную конфиденциальность. Да, давай договоримся, когда мы с тобой можем заняться аутопсией раков. Или крабов. Да, в наши годы, с нашими глазами и пальцами, пожалуй, только с ними мы и справимся. Да. Я тоже крепко тебя обнимаю.

И он повесил трубку. Андреа с Диего переглянулись, словно спрашивая друг друга, каким образом собеседник комиссара умудрялся отвечать ему, если у него просто физически не было времени вставить хоть одно слово. Диего нашелся быстрее своей коллеги.

— Загадки телефонии, — сказал он.

И приготовился ждать, пока Андрес вновь заговорит.

— Сейчас он нам ее передаст. А пока я расскажу вам, как протекают боевые действия. Давайте сядем поудобнее, у нас есть по меньшей мере десять минут.

Они расселись на диване и в креслах, но Салорио неожиданно поднялся, чтобы предложить коллегам виски или кока-колу.

— Мое виски безо льда или другое со льдом? — спросил он.

— Мне твое без… — ответила инспектор.

— А мне только кока-колу, — попросил помощник комиссара.

Себе Андрес налил «Лафрой». Снаружи по-прежнему лил дождь; он практически не прекращался с середины прошлой недели. Андрес подумал, что за все это время он не покидал ограниченное городское пространство площадью несколько аров, и тем не менее у него создалось впечатление, что он избороздил целую вселенную. Потом он заговорил.

— Начиная с этой минуты, если только вы не примите противоположного решения, которое будет располагать полной моей поддержкой, обратите внимание: которое будет располагать моей полной поддержкой, — настойчиво подчеркнул он, — дело считается законченным. То, что будет обнаружено в компьютере Софии, нам уже ни к чему, и я напрасно просил вас восстановить диск.

— Зачем же вы это сделали? — спросила его Андреа, которая обращалась к нему то на «ты», то на «вы» в зависимости от ситуации, времени и места.

Андрес давно уже привык к этой ее особенности и не обращал на нее внимания.

— Чтобы защитить подозреваемую, которая абсолютно невиновна.

— Клару, — утвердительно сказал помощник комиссара.

— Да, Клару, — подтвердил Андрес Салорио.

— Так какая же информация содержится на этом диске? — спросил Диего Деса.

— Данные, касающиеся подлинности останков святого Иакова, вернее, их неподлинности, — ответил Салорио.

— И какие же останки неподлинные? — спросила Андреа.

— Подумайте сами какие, если я получил приказ прикрыть дело и оставить все как есть. В том числе и подозреваемых не трогать.

— И что ты собираешься делать? — задал вопрос помощник комиссара.

— То, что делаю в данный момент: отстраняю вас от дела.

— А потом?

— А потом попытаюсь довести расследование до конца.

— В таком случае, можешь на нас рассчитывать, — категорично заявила Андреа, бросая взгляд на Десу в надежде на его поддержку.

— Мне совершенно безразлично, кем был апостол или тот, кто занимает его место. Но меня бесит, что убийца Софии все еще на свободе. Уж очень она была хороша собой, — изрек Деса подчеркнуто безразличным тоном.

И они продолжили наслаждаться виски и ощущением единой команды, поджидая, пока придет электронная почта.

Из двух подозреваемых, отобранных в результате проведенного расследования, вечно алкавший славы Карлос Сомоса казался наиболее вероятным кандидатом на роль убийцы; его привычка влюбляться в каждую мало-мальски красивую женщину, которая была хоть немного моложе его, только добавляла еще больше доводов не в его пользу.

На его стороне были лишь личная симпатия комиссара, который считал его неспособным на убийство, и убежденность Арнойи в том, что профессор — вялый хлюпик, не способный вступить в борьбу даже с самим собой. Деса же утверждал, что как раз самые что ни на есть тихони нередко оказываются настоящими преступниками.

— А Аншос Вилаведра? — спросила инспектор.

Никого из них нисколько не беспокоила ни подлинность мощей святого, ни личность того, кто отдал приказ оставить дело в подвешенном состоянии, дабы не причинять беспокойства Церкви; кроме того, теперь они даже не вспоминали о подозрениях, возникших у них в свое время относительно священника-легионера и его обожаемой библиотекарши.

— Ни то ни се, — ответил комиссар, — а потому вполне может так случиться, что это как раз она.

— Ну и как мы с ними обоими поступим? — вмешался Деса.

В это мгновение компьютер комиссара издал сигнал, свидетельствующий о поступлении почты. Андрес поднялся и, когда письмо оказалось в папке с входящей почтой, начал печатать историю болезни Софии Эстейро, пробегая ее глазами по мере того, как принтер выдавал распечатанные листы.

— Чему, ты говоришь, была посвящена диссертация Бесаме-Бесаме?

— Что-то связанное с диабетом, — ответил Деса, опередив Андреа.

— Так вот, у Софии неделю назад был диагностирован диабет, — сказал Андрес, протягивая ему медицинскую карту убитой. — Ну, а теперь идите отдыхайте, внимательно прочтите все это, поразмышляйте над тем, что сочтете важным, а завтра будет новый день.

Было уже поздно. Они с самого раннего утра крутились как белка в колесе, и комиссар решил, что на сегодня хватит. Его помощники заслужили отдых, и он громко оповестил их об этом.

— А теперь пусть каждый займется тем, чем хочет. Приказ есть приказ, и дело закрыто. Святая Мать Церковь может спать спокойно, и мы тоже. Завтра после траурной службы я займусь Карлосом Сомосой, а вы приведите сюда мадам Бесаме-Бесаме.

9

Вторник, 4 марта 2008 г., 20:30

Когда Андрес Салорио вернулся домой, нельзя сказать, что душа его пела. Эулохия если еще не приехала, то должна была вот-вот появиться. А это предполагало радость и смех, карибские нежности и секс… Однако действия, которые ему пришлось предпринять после разговора с представителем центрального правительства, держали его теперь в состоянии сильнейшего напряжения, что не слишком располагало к проявлению нежности и любовным играм.

— Привет! — крикнул он. — Есть кто-нибудь дома?

— Привет, радость моя! — ответил ему откуда-то из недр квартиры голос его… падчерицы?

— Да, это я, — ответил он уже без всякого энтузиазма.

Судя по всему, пилот радиоуправляемых воздушных кораблей окончательно куда-то смылся. Быть может, он, подобно пророку Илии, унесся вдаль на огненной колеснице своей новой веры. Во всяком случае, если не веру, то уж пылкость и взбалмошность он явно унаследовал от матери, и вернется он домой не раньше, чем ему этого захочется. Ну а пока одной проблемой для комиссара меньше.

«Это даже лучше, — подумал Андрес, — меньше народа — больше кислорода», после чего продолжил размышлять о своих делах.

Ароматы благоухающего сада полуслов-полунамеков, полудел-полубездействия, в который он, как ему казалось, к своему полному удовлетворению, вступил сам и куда вовлек своих ближайших сотрудников, начинали вызывать у него чувство легкой досады.

Несмотря на указания представителя правительства, он будет продолжать расследование, о чем уведомил свою маленькую команду. Но это решение держало его в состоянии непреходящей тревоги, которое было ему вовсе не по душе. Жизнь, на его взгляд, следовало проживать гораздо спокойнее и безмятежнее, чем это получалось у него в последние четыре дня и чем, вероятнее всего, продолжится и в последующие неизвестно сколько дней.

Он полагал, что убийца Софии почти у него в руках, но не видел выхода из создавшегося положения, который был бы приемлем для церковных и правительственных кругов и не нарушил бы джентельменского соглашения, судя по всему заключенного в высоких инстанциях.

Комиссару было более-менее ясно, каким образом можно скрыть результаты анализа ДНК останков, покоящихся в могиле апостола Иакова и принадлежавших, согласно открывшимся данным, женщине, которую он мысленно уже начал называть апостольшей Иаковиной. Но как скрыть личность убийцы? Этот вопрос оставался без ответа, и именно он держал комиссара в изнуряющем напряжении. Ведь если он обнаружит убийцу и откроет его имя вопреки отданному сверху распоряжению, то на карту будет поставлено многое из достигнутого за последние годы в его карьере.

Дело оказалось, вне всякого сомнения, даже гораздо сложнее, чем Салорио предполагал первоначально. Оно не только делало очевидным отсутствие останков святого Иакова в Компостеле, но и оспаривало историчность фигур монахини Эгерии и самого Присциллиана, первого ересиарха христианства, к тому же галисийца, который уже в те далекие времена выступал за создание смешанных монастырей, где мужчины и женщины вместе отправляли бы культ и распространяли не только божественное семя веры, но и семя жизни, разумеется. Присциллиан сам вступил в любовную связь с Прокулой, дочерью Эукросии и Дельфидия. Что, впрочем, не помешало святому Иерониму говорить о его связи с другой женщиной, по имени Гала. Это был великий муж, которого обвиняли даже в том, что он предается молитвам босой, дабы достичь полного контакта с матерью-землей и наполниться ее теллурической силой.

Еще в VI веке Присциллиан отвергал таинство Троицы, был вегетарианцем и аскетом и отдавал предпочтение изучению священных текстов, что связывало его с гностиками. Он проповедовал воздержание от алкоголя и мяса, но включал в литургическую церемонию танец и признавал апокрифическое Евангелие от Фомы.

«Потрясающий тип!» — мысленно воскликнул Андрес, довольный своими познаниями в этой области.

Да, похоже, он попал в хороший переплет. Даже почитатели Присциллиана могут в гневе наброситься на него. Появление Иаковины лишало их надежды на то, что останки, приписываемые Церковью и народной традицией Иакову Старшему, на самом деле принадлежат почитаемому ими еретику. Ведь даже такие значительные личности, как Санчес Альборнос или сам Унамуно, неоднократно утверждали или, по крайней мере, предполагали, что в компостельском соборе захоронен не Сантьяго, а Присциллиан, что вполне соответствовало бы духу и идейным установкам галисийцев.

А ведь еще возможно открытие второго фронта со стороны тех, кто после распространения новости о том, что священные останки принадлежат не мужчине, а женщине, воспользуются ситуацией, чтобы возродить интерес к фигуре монахини Эгерии, одной из прислужниц Присциллиана, во многом опередившей не только свое время, но и то, в котором мы живем сейчас.

«Вот увидим, сколько найдется желающих утверждать, что останки принадлежат Эгерии», — подумал комиссар, входя в гостиную.

Так что если заварушка еще не началась, то вот-вот начнется.

Через два года, в 2010-м, будет отмечаться Святой Год, который в новых обстоятельствах будет лишен всякого смысла или, по меньшей мере, породит целое море противоречивых суждений, которые могут поставить крест на более чем тысячелетней истории паломничества к мощам святого Иакова. На тысяче лет существования великого Пути Сантьяго, хребта Европы, по словам Гете. А основа этой дороги, древний Млечный Путь, ведущий к Финистерре, краю земли, границам известного в то время мира, к солнечным алтарям, которые венчают сей мыс, дабы люди могли возносить оттуда молитвы царственному светилу, возникла еще раньше.

Да, сей Путь появился задолго до обнаружения гробницы апостола, которое лишь привело к христианизации извечной дороги, той самой, что, повторяя на земле небесный Млечный Путь, со времен сотворения мира вела людей к краю земли, чтобы они могли насладиться величественным погружением царственного светила в бездну океана. Мысли об этом настойчиво вертелись в голове комиссара, и он был не в состоянии от них избавиться.

— И все это полетит в тартарары из-за какой-то дамы, вздумавшей произвести сравнительный анализ ДНК. Мать твою! — изрек наконец Салорио, намереваясь усесться в кресло и расслабиться, пропустив стаканчик виски и не закурив при этом сигару.

Эулохия, судя по всему, еще не приехала. Во-первых, он не замечал ее присутствия в квартире, а кроме того, она не позвонила ему из аэропорта, как обычно делала, когда возвращалась домой из какой-нибудь поездки.

Он уже совсем было водрузился на свой замечательный трон домашнего правителя, коим в действительности он, разумеется, не был, — еще чего не хватало! Просто это был единственный уголок в квартире, на который никто, кроме него, не претендовал и где он всегда мог спокойно отдохнуть под негромкое урчание телевизора. Итак, он уже вознамерился занять свое любимое место и включить телевизор, как увидел, что на подлокотнике кресла сидит карликовый йоркшир Эухении и внимательно смотрит на него блестящими глазками, всем своим видом изображая предполагаемое дружелюбное виляние хвостом.

Комиссар решил, что песик ему не помешает, он даже готов посадить его на колени и почесать за ухом, продолжая переваривать в голове свои последние изыскания и вызванные ими мысли и чувства.

С этим намерением он протянул руку, чтобы погладить собачку и не дать ей покинуть свою привилегированную наблюдательную вышку, с которой она обозревала мир, не догадываясь о том, что и за ней тоже могут наблюдать. А за ней действительно наблюдали.

Протянув руку, Андрес с ужасом обнаружил, что на его любимом месте в кресле, свернувшись клубочком, но при этом воинственно подняв голову, возлежит полутораметровая рептилия Эухении, вид которой заставил его в тысячные доли секунды отдернуть руку.

Однако этого мимолетного инстинктивного движения оказалось достаточно, чтобы вызвать раздражение у ползучей твари, которая приготовилась действовать. Тогда Андрес рефлексивным взмахом руки, словно хлыстом, отшвырнул подальше неполных полкило смертной оболочки песика, которого змеюка, решительно разинув пасть, со всей очевидностью вознамерилась заглотнуть, несмотря на годы мирного сосуществования.

Отчаянный лай собачонки, вызванный охватившей ее паникой и болью от удара, эхом отозвался по всему дому, а питон, вероятно тоже испытавший шок, снова свернулся клубочком на сиденье кресла и замер, всем своим видом демонстрируя кротость и умиротворенность.

В эту минуту в гостиную ворвалась Эухения с намерением узнать, что происходит. Ее крики тотчас заглушили лай песика.

— Что такое, что ты ей сделал? Животное! Какая же ты скотина! — кричала она Андресу, устремившись на помощь дрожащему кусочку плоти, который, на взгляд Андреса, был и не собакой вовсе, а волосатой крысой с бантиком. — Иди сюда, моя радость, иди ко мне!

И тут среди упреков Эухении и безуспешных попыток комиссара объяснить, что произошло, среди криков и ругани неожиданно возникла Эулохия, которая первым делом обняла дочь; та же, не раздумывая, резко оттолкнула ее.

— Что ты делаешь, ты же ее раздавишь! — сказала Эухения, имея в виду бедную псину, дрожавшую у нее на руках.

И вот наконец в условиях относительного спокойствия, наступившего с появлением матери семейства, комиссар предстал перед судом, который вынес свой вердикт. Суд этот был созван с той же поспешностью и скоростью, с какой, как ему объясняли в детстве, наступает Страшный суд: в тот самый момент, когда душа весом в двадцать один грамм покидает тело, в котором она до этого обитала.

Суд был суров, но Эухения вдруг хлопнула себя по лбу и воскликнула:

— Черт! Я же действительно забыла сегодня дать ему морскую свинку!

Осознав свою ошибку, она обняла Андреса и расцеловала, прося прощения, в то время как ее мать наблюдала за сей странной сценой с неописуемым восторгом. Затем Эухения забрала питона с временно узурпированного им места и отнесла в террариум, откуда, по всей видимости, ранее вытащила исключительно забавы ради.

Когда Эухения со змеей удалилась, Эулохия положила песика на диван и обняла Андреса.

— Прости ее, ты же знаешь, как она его любит.

— Ты как нельзя вовремя, — ответил комиссар.

После чего уселся наконец в свое любимое кресло, предварительно взяв с дивана собачонку, чтобы погладить ее и пощекотать за ухом, как он и собирался сделать с самого начала. Ведь комиссар был человеком твердых принципов и не любил отказываться от своих первоначальных намерений. А разговор о чудесном обращении Сальвадора в веру он прибережет до лучшего времени.

10

Вторник, 4 марта 2008 г., 22:30

Комиссар Салорио безуспешно боролся с желанием съесть хоть что-нибудь. Это была обычная битва, которую он проигрывал чаще, чем ему этого хотелось, но на этот раз он решил непременно выйти из нее победителем. Андрес понимал, что в его теперешнем крайне озабоченном состоянии он наверняка не сможет ограничить себя в еде, и расплатой за это будет беспокойная ночь, проведенная в кошмарах, самым ужасным из которых может быть, например, такой: Эулохия от него уходит, а потом ее заглатывает огромный питон, шея которого возникает из ее ног, да и он сам — это, собственно, она и есть.

Сидя в кресле, Андрес продолжал машинально поглаживать песика, который, немного поворчав после всего пережитого, по всей видимости, осознал, что ему удалось отделаться малой кровью, и был счастлив вновь почувствовать себя в полной безопасности.

— Рано или поздно, — сказал Андрес, — собаки становятся похожими на своих хозяев.

В это мгновение в комнату заглянула Эухения и, увидев картинку, показавшуюся ей идиллической, не удержалась и обратилась к своей матери.

— Видишь, Эулохия? А потом этот нахал будет говорить, что у Петрушки нет души! — воскликнула она, корча недовольное личико и надувая губки.

— Это у вас с матерью нет души, а собаку оставьте в покое, — заметил комиссар, ставя бесценное животное на пол.

Все это время он пытался восстановить над собой контроль, и, надо признать, последний выпад Эухении, а также терапевтический эффект от поглаживания собаки окончательно привели его в норму, и он пришел к выводу, что совершенно спокоен, полностью владеет собой и может нести ответственность за свои поступки, а посему то, что он собирается сделать, будет следствием не эмоционального порыва, а серьезного и взвешенного решения. В конце концов, Карлос Сомоса был его приятелем, и как Диего Деса, так и Андреа Арнойа поймут, почему он нарушил свое собственное распоряжение, решив позвонить профессору, чтобы предупредить о деликатности положения, в котором тот в настоящий момент пребывает, а также обсудить создавшуюся ситуацию.

Комиссар все еще колебался, когда брал трубку. Кого он хотел успокоить этим звонком, своего друга или самого себя? Признав, что скорее себя, он набрал номер Карлоса Сомосы и поднес трубку к уху.

— Ты где сейчас? — спросил он, едва услышал ответ Сомосы. При этом он машинально вновь взял на руки песика и стал его поглаживать. До этого тот все время терся об его брюки, требуя ласки.

— Да здесь, дома, и мне так худо, что дальше некуда. Благоверная отправилась на ужин с подругами, а я, видимо, съел что-то такое, отчего меня просто выворачивает наизнанку. Самое любопытное, что я совершенно не помню, чтобы ел что-нибудь такое, — ответил ему Карлос Сомоса совершенно больным голосом.

— Наверное, устриц поел…

— Да какое там, мне гораздо хуже, чем бывает от несвежих устриц. Такое впечатление, что я отравился каким-то ядом: у меня жуткий понос с кровью, страшные рези в желудке, тошнит, рвет без конца, я почти теряю сознание…

Комиссар на минуту задумался. Карлос сказал «отравился». Сосредоточившись на этом слове, он мягко пересадил песика на тот же подлокотник кресла, с которого еще не так давно резко его сбросил.

Он поднялся, взял телефон в свободные теперь руки и направился к компьютеру. Ему даже не пришлось просить Эухению отойти от него: она сама вскочила, как только увидела его лицо и услышала то, что продолжал рассказывать голос Карлоса Сомосы, доносившийся до нее из телефонной трубки.

Андрес сел возле компьютера, открыл Гугл и набрал в поисковике отравление ядом кураре. В это время доктор Сомоса доверительным тоном продолжал говорить:

— …выйдя из больницы, я выпил несколько кружек пива с Аншос Вилаведрой в пабе Moore’s, знаешь, «Эстрелья Галисия», которая мне так нравится… Может быть, пиво было плохое… По правде говоря, вкус у него был какой-то странный…

Комиссар больше не колебался:

— Немедленно отправляйся в больницу или лучше позвони в неотложку, так будет быстрее. Тебя отравили кураре.

— Но он же убивает моментально!

— Но не через желудок!

— Да, это правда! Но ты хочешь сказать, что… Черт! Поцелуй женщины-паука! — успел порассуждать доктор вслух и стал судорожно решать, как лучше поступить: срочно принять рвотное средство, позвонить по 061 или мчаться в больницу.