– В прошлом году мы были в Индии, и у них там есть места, где тела умерших лежат на открытом воздухе. – Форбишер выглянул в тыльное окно гостиной. То, что он назвал задним домом, было перестроенным в жилое помещение гаражом, скрытым натянутым на вертикальную раму брезентом и желтой оградительной лентой. – Я сразу понял, что там кто-то умер, но подумал, что это опоссум, енот или собака.

– Отвратительно, ужасно, безобразно. – Эйлин Форбишер обрела наконец голос. – Фрэнки должна была присматривать за домом, пока нас нет.

Похоже, убитая не оправдала возлагавшихся на нее ожиданий.

– Очевидно, она и о себе позаботиться не смогла, – добавил ее муж.

– Джек! Как можно быть таким жестоким!

Он пожал плечами.

– Какая гадость, фу! – продолжала Эйлин. – Не могу избавиться от этого запаха, а ведь я там даже не была.

– Я ее не пустил, – пояснил Джек Форбишер. – Ты действительно думаешь, что чувствуешь это здесь?

– Гнилостный.

Мой нос ничего пока не уловил.

– Так что случилось, сэр?

– Я пошарил около мусорного контейнера, но никакой падали не обнаружил, однако заметил, что чем ближе к заднему дому, тем вонь сильнее. Ни о чем ужасном у меня и мыслей не было. Думал, Фрэнки ушла, а какая-нибудь тварь забралась внутрь… Света не было, дверь на замке. Я открыл своим ключом и увидел то, что увидел. – Он поморщился. – Вылетел оттуда к чертям и сразу же набрал «девять-один-один». Вот и всё. Когда можно убрать?

– Джек, она же была человеком, – упрекнула мужа Эйлин.

– Была – и нет. – Он отвернулся от жены и посмотрел на нас, закатив глаза и будто говоря: «Видите, каково мне приходится?» – В общем, я там ничего не трогал, оставил все как есть для ваших ребят.

– Спасибо, сэр, – сказал Майло. – Что можете сказать о Фрэнки? Какой она была?

– Тихой, – ответила Эйлин. – Не такой, как мы, но проблем не создавала.

– Не такой?

– Татуировки, кольца, серьги-гвоздики, бумажные клипсы, все такое…

– Без этой ерунды была бы, наверное, симпатичная девчонка, – вмешался Джек. – Хотя… здороваешься с ней, а она делает вид, что не слышит.

– Застенчивая, – вставила Эйлин. – В глаза не смотрела, всегда взгляд отводила.

– Когда пришла в первый раз, я сказал себе: какая-то хиппи чокнутая, до свиданья. Но стоит разговориться, выясняется, что, по сути, девушка спокойная, хорошая. Я в людях разбираюсь, работал в лос-анджелесском объединенном школьном округе.

– Преподавателем? – спросил я.

– Координатором техобслуживания. Все электричество и водопровод северо-западного сектора были на мне. На такой должности имеешь дело с людьми, так что я могу определить, с кем будут проблемы, а с кем – нет.

– С Фрэнки проблем не было.

– Тихая, как мышь. Собственной тени боялась.

– Ее и слышно-то не было. – Эйлин кивнула. – Бывало, и не знаешь, дома она или нет.

– А как насчет бойфренда? – спросил Майло.

– Не было. Мы у нее никого не видели, и точка, – сказал Джек. – Бывало, правда, что иногда приходила домой поздно. Сильно поздно, уже рано утром. Я слышал шаги.

– Приходила с кем-то?

– Нет, одна. Я иногда выглядывал в окно спальни и видел ее одну. А вы думаете, это бойфренд сделал?

– Думать что-то пока рано, – сказал Майло.

– Надеюсь, что нет. Наверняка какой-то сумасшедший, знавший, где мы живем. – Джек выпятил грудь. – У меня есть оружие, но я предпочел бы им не пользоваться.

– Оно просто лежит у тебя в сейфе. Терпеть не могу такие вещи.

– Будь у Фрэнки пистолет, может, и осталась бы в живых…

Эйлин повернулась к Майло.

– Скажите, лейтенант, нам угрожает опасность? И пожалуйста, скажите ему, чтобы не изображал из себя Рэмбо.

– Такого рода преступления обычно направлены против конкретного человека.

– Видишь, Джек?

– У него одно мнение. У меня – другое.

– Что еще вы можете сказать о Фрэнки?

– Она всегда вовремя платила за аренду, – сказала Эйлин.

– Сколько платила?

– Тысячу в месяц, – ответил Джек. – Ей еще повезло.

– Давно она здесь живет?

– Девять месяцев.

– И за все это время мы едва сказали друг другу полсотни слов, – добавила Эйлин.

– Ни одного посетителя? – уточнил я.

– Мы никого не видели, но поскольку теперь много путешествуем, сказать трудно.

– Договор о сдаче в долгосрочную аренду заключали?

– Нет, договаривались на помесячную оплату, – сказал Джек. – Договор – бумажка. Попадется ловкач – грош не вытряхнешь, а с честным человеком документы ни к чему. Помесячная оплата – штука удобная. Если жилец создает проблемы, ты просто указываешь ему на дверь. Думаете, это все имеет какое-то отношение к ее образу жизни?

– Какому образу жизни, мистер Форбишер?

– Все эти дырки, которые она в себе проделывала. Дурацкие вещи, которые собирала.

– Предрассудки, – не согласилась с мужем Эйлин.

– Сейчас ее проблемы – не предрассудки, – сказал Джек.

– Можно спросить, когда вы закончите? – поинтересовалась Эйлин.

– Как можно скорее.

– И, надо полагать, уберете в заднем доме.

Майло скрестил ноги.

– Строго говоря, мэм, мы не убираем на месте преступления.

– Что? Вы думаете, что я буду ползать там на четвереньках и отскабливать весь этот… ужас?

– Этим занимаются особые службы, миссис Форбишер. Могу дать вам их…

– Мало того, что мы платим налоги, так еще и за это? Возмутительно, лейтенант!

– Все к лучшему, Эйлин, – сказал Джек. – В таких случаях, как этот, специалист всегда лучше, чем притворяющийся таковым коп. – Он повернулся к Майло. – Дайте мне парочку адресов, чтобы было из чего выбирать.

Стёрджис протянул ему карточки трех клининговых служб. Форбишер переписал информацию в адресную книгу – четкими печатными буквами.

Эйлин поднялась.

– Не могу терпеть эту вонь, мне нужно принять ванну. Если что-то понадобится, мистер Стрелок ответит на ваши вопросы.

* * *

В отсутствие жены Джек Форбишер проявил больше энтузиазма и желания помочь. Оказалось, что предложить он может больше, чем мы ожидали.

Книжный магазин, в котором работала Франческа Ди Марджио, назывался «Чет-нечет».

Ее родители жили неподалеку, в Западном Лос-Анджелесе.

– Мы никогда их не видели, но, можно сказать, вели бизнес, потому что обычно платежи поступали от них.

– Обычно – это как часто?

– Шесть раз из девяти. Залог тоже внесли они. Не надо бы им видеть все это.

– Их адрес, пожалуйста, – попросил Майло.

Форбишер прочитал адрес.

– Скажите, какая из этих трех служб лучше?

– Они все хороши, сэр.

– Одна всегда лучше.

– Попробуйте «Био-Вак».

– Надеюсь, цены у них умеренные. Не думаю, что я должен платить хоть грош, но спорить с городскими властями бесполезно. – Джек посмотрел в окно. – Не хочу даже знать, что они там делают. Жене нужно вернуться к нормальной жизни, а моя станет настоящим адом.

* * *

Майло закурил сигару, выдохнул облачко дыма, на несколько секунд окутавшее его голову, затем вновь материализовался из кумара и повел меня в задний двор. Запах дешевого табака не помогал. На открытом воздухе легче не стало. Вонь перебивала все, выворачивала наизнанку желудок, выжигала мозг и пропитывала все десять ярдов пространства, отделяющих главный дом от строения, похожего на гараж.

В одном Джек Форбишер был прав: тот, кто познакомился с запахом разложения, не забудет его никогда. Несмотря на ровный, дующий с запада ветер, глаза у меня начали слезиться. Майло глубоко затянулся, повернулся, и я заметил под его ноздрями влажный блеск ментоловой мази. Он предложил мне тюбик, и я воспользовался предложением. Помогло, хотя и не очень.

За тысячу долларов в месяц Франческа Ди Марджио получила сто пятьдесят квадратных футов того, что агенты по недвижимости называют «открытой планировкой». Сейчас это пространство заполняли люди в защитных костюмах и масках. Большинство работали, и только одна фигура маячила без дела в сторонке.

– Шон, – сказал Майло. – Это он принял звонок.

Бинчи стоял в расслабленной позе, опустив руки, как будто ничто его не беспокоило.

А беспокоиться было о чем.

То, что было когда-то Франческой Ди Марджио, растеклось коричнево-черно-зелено-красной вонючей массой по гладкому цементному полу у входа в кухоньку. Под вязкой кожей белели кости и зубы. Металлические блестки – я насчитал их по меньшей мере семь – отмечали проколы. Где именно они находились первоначально, сказать было трудно, потому что кожа растянулась и расползлась.

Гноящиеся руки и ноги находились в положении, напоминавшем Кэти Хеннепин. Как и простыня, полностью покрывавшая тело. Часть ее была отвернута, чтобы фотограф мог делать свое дело.

Возле трупа стоял самодельный стол, точнее, лежащая на боку огромная катушка для электрического провода. На голой деревянной поверхности – тарелки с гниющей едой.

Добро пожаловать к обеду.

Определить, что именно представляло собой последнее блюдо, было невозможно. Посуда, на которой все лежало, была белая, как и зубы и кости Фрэнки Ди Марджио, в тех местах, где на нее не наползла разлагающаяся комковатая масса. То же относилось к серебряным приборам и красным стеклянным бокалам.

На этом фоне выделялась чистотой бутылка вина.

Майло прочел этикетку.

– Просекко[36]. Дешевое.

Криминалисты продолжали работу, но при этом старались держаться подальше от тела. Стёрджис жестом поманил ближайшего. В маске и защитном костюме он напоминал штурмовика из «Звездных войн»

– Да, лейтенант? – Звук получился резкий, скрежещущий.

– Есть предположения насчет того, что там за еда?

– Думаю, какая-то рыба – белое, волокнистое. А может, цыпленок. Потом что-то вроде горошка – круглые зеленые штучки. То есть я надеюсь, что это горошек, но не уверен. То, что я вначале принял за рис, оказалось дохлыми личинками.

– Подумать только, – сказал Майло. – Сильная кухня, раз личинку убивает.

– Вы же знаете, сэр, как оно бывает. Иногда эти твари забираются от жадности слишком глубоко и не могут выбраться. Везунчики становятся мухами.

– Выживание наиболее приспособленной личинки, – хмыкнул Майло. – Суть полицейской работы.

Из-под маски с фильтром из активированного угля пробился астматический смех.

– Что-нибудь еще, лейтенант?

– Предположительное время смерти было бы кстати, – сказал Майло. – Ошибешься – укорять не стану.

– Такая стадия разложения указывает на несколько дней. Может быть, на неделю. Или даже недели. Температура здесь невысокая, это замедлило процесс разложения. Но вообще-то вам лучше обратиться с этим вопросом к коронеру.

– Причина смерти?

– В этом месиве?

– Очевидных ран не заметно.

– Впечатление такое, что она – одна большая рана.

– Компьютер, полагаю, не нашли.

– Пока не видно. Встроенного шкафа нет, ящики мы проверили, так что нет.

– Как насчет дневника с описанием плохого парня, включая адрес, номер телефона и политические предпочтения?

Снова скрежещущий звук.

– Удивительно, лейтенант, но отсутствует еще кое-что. Сотовый телефон. Хотя его мы, может быть, еще и найдем в том барахле, которое она собирала. Тут не угадаешь.

Под «барахлом» эксперт имел в виду горку одежды из секонд-хенда и десятки набивных чучел. На ветвях скалили клыки змеи. Волки и лисы, овцы и коровы, скунсы и барсуки безжалостно взирали друг на друга стеклянными глазами-бусинками.

В сверкающих стеклянных сосудах на самодельных полках висели скрюченные эмбрионы. Компанию им составляли случайно собранные части тел животных, включая слоновью ногу, служившую хранилищем для черных шелковых цветочков.

Большая часть коллекции выглядела не лучшим образом: шкуры пострадали от насекомых, на экземплярах, ближайших к телу, поблескивали пятнышки запекшейся крови. Запах наконец взял надо мной верх, и я выбежал из гаража, пересек двор и протиснулся между двумя припаркованными рядышком машинами, бронзовым «Кадиллаком» Форбишеров и видавшей виды черной «Киа», на которой ездила Фрэнки Ди Марджио. Запах преследовал меня до самого тротуара. Я жевал четвертую мятную пластинку, когда появился Майло.

– Не надо было тебе на это смотреть.

– А я рад, что увидел.

– Почему?

– Потому что знаю, как она жила.

– Это важно?

– Люди с необычными интересами часто находят других, тех, у кого схожие вкусы. Со стороны Фрэнки кажется одиночкой, но иногда она возвращалась поздно, а значит, с кем-то общалась. Может быть, поищешь небольшую, но тесную социальную группку, которая просветит тебя на этот счет?

– Группку фриков, любителей формальдегида? Жду не дождусь. – Майло закурил еще одну сигару. – Вся эта мертвечина, которую она собирала. Для меня как опошление того, что я вижу каждый день.

– Ясно. Для тебя смерть лишена очарования. Как и для выросших на ферме детей. Как и для индийцев, привычных к тому, что тела умерших могут лежать на всеобщем обозрении. Но наша культура скрывает это и тем самым только добавляет ужаса смерти. Для некоторых манипуляции с образцами служат имитацией контроля.

Майло затянулся.

– Манипуляции – это в духе нашего злодея. Можешь представить, чтобы тип вроде Феллингера связался с такой, как Фрэнки?

– В сердечных делах ничего определенного сказать нельзя.

– Серьезно, Алекс.

– И я тоже. У Фрэнки есть кое-что общее с Кэти Хеннепин – застенчивость. Преимущество может получить тот, с кем ей будет комфортно. Даже тип в дорогом костюме.

Майло сделал несколько шагов, обернулся.

– Еда, вся эта постановка… Чучела… Я вот о чем подумал. Этим ведь таксидермисты занимаются, верно? Размещают экспонаты, создают композицию… Что, если Феллингер – или кто-то другой – познакомился с Фрэнки через это ее хобби и решил, что она и есть его экспонат?

– Кто-то другой? У тебя новые сомнения в отношении Феллингера?

– Было время подумать, вот и сомнения. Пока мы за ним наблюдаем, не произошло ровным счетом ничего, так что давай смотреть правде в лицо – у нас нет на него ничего, кроме предположений.

Он бросил на землю недокуренную сигару и раздавил ее каблуком.

– Пора поговорить с другой семьей. Веселье не кончается. Помнишь, тот эксперт сказал – мол, у всего вкус курицы. Как думаешь, а что куры говорят – у всего вкус зерен?

Глава 17

К половине второго ночи никаких новостей с места преступления не поступило.

– Ее родителей поставлю в известность завтра, – сказал Майло. – Дам им еще несколько часов, прежде чем их мир изменится навсегда.

– Когда? – спросил я.

– Думаю, часов в девять-десять. Ты свободен?

– Дай мне час – приготовиться.

– Надеть подобающую случаю маску? Я никогда не могу выбрать подходящую.

* * *

На связь он вышел во втором часу дня. Голос звучал хрипло и устало. Вместо того чтобы поспать, Майло вернулся к дому Гранта Феллингера. «Челленджер» и «БМВ», на котором ездила, вероятно, супруга, оставались на месте почти до восьми утра, когда адвокат вышел из дома и отправился на «Додже» в свой офис в Сенчури-Сити.

Потом смену принял Мо Рид, а Майло ненадолго заехал к себе домой, в Западный Голливуд, где принял душ, проглотил половину холодной пиццы и изрядную порцию холодной запеченной пасты. Все это он проделал, читая газету и сидя напротив доктора Рика Силвермана, который завтракал фруктами и хрустящим воздушным рисом.

– У него «Уолл-стрит джорнал», у меня – «Таймс». Мы оба по утрам не в лучшей форме, а уж сегодня раздражительны, как черти. В конце концов его вызвали, и я тоже собрался уходить, но в последний момент обнаружил, что мне надо сменить рубашку – заляпал томатным соусом, – и вот это достало меня больше всего. Думаешь, все чертово подсознание? И итальянскую еду я выбрал по велению большого и доброго сердца?

– Тебе всегда нравилась пицца.

– Ты опять за свое. Опускаешь на землю.

* * *

Уильям и Клара Ди Марджио жили в выкрашенном оливково-зеленой краской одноэтажном бунгало к югу от Пико и к востоку от Оверлэнда. Я прождал Майло минут десять. На нем был серый костюм в цвет неба, желтая рубашка, галстук цвета глины и верные велюровые ботинки, подметки которых менялись уже несколько раз. Образ довершали гладко зачесанные волосы, небрежно выбритое лицо с сеточкой порезов на подбородке и налитые кровью глаза. Голова наклонена вперед.

Три с лишним сотни убийств. И все как в первый раз.

* * *

Дверь открыла женщина. За шестьдесят, рост пять футов и три дюйма, коротко постриженные черные волосы, приятное лицо, маленькое тело, утонувшее в стеганом голубом халате.

– Да?

– Миссис Ди Марджио?

– Это я, а что?

Майло показал жетон. Не карточку, на которой написано «Отдел убийств».

– Мистер Ди Марджио дома?

– А в чем дело?

– Это касается вашей дочери Франчески. Нам можно войти, мэм?

– Будьте добры, еще раз ваш жетон. – Но она уже отступила и ухватилась за дверной косяк.

– Клара? – Голос прозвучал раньше, чем появился мужчина. Уильям Ди Марджио был ненамного выше жены, но старше – или просто постарел быстрее, – с вьющимися седыми волосами, обвисшими веками и грубоватой, обветренной кожей. Постриженные небрежно усы торчали во все стороны.

– Полиция, Билл.

– Что происходит? – требовательным тоном спросил Билл Ди Марджио и направился к нам.

* * *

Как всегда, Майло старался как мог. И, как всегда, старания были напрасны.

Клара Ди Марджио вскрикнула и задрожала. Муж протянул руку, будто хотел ее оттолкнуть. Глаза его наполнились гневом, подбородок выдвинулся вперед, в уголках раскрытого рта собралась слюна.

Я прошел на кухню, принес воды и коробку с салфетками и поставил все на кофейный столик перед супругами. Столик орехового дерева с черными крапинками имел форму лиры и стоял на золоченых лапах грифона. Корзина с восковыми фруктами, бронзовые щипцы для орехов в виде крокодила и несколько фотографий в рамках – свободного места почти не осталось.

Большинство снимков представляли ничем не примечательных мужчин и женщин лет тридцати с лишним, две супружеские пары, каждая с двумя детьми. На одной из фотографий присутствовали Клара и Билл. Ни татуировок, ни пирсинга я не увидел.

Симпатичная девушка-подросток на еще одном снимке, чуть в сторонке, напоминала Франческу Линн Ди Марджио с мутной фотографии на водительских правах, но только без голубого с алым «ежика», змеящихся черных татуировок на шее, гвоздиков, колец и штанг в бровях, носу, губах и между нижней губой и подбородком. Пирсинг был повсюду, кроме ушей. Скромная, застенчивая девушка, всем своим видом бросающая вызов миру?

Я внимательно изучил выражение на ее еще не подвергшемся модификациям лице. Напряженное, озабоченное. Вымученная улыбка. Приготовилась позировать, но фотограф все равно застал ее врасплох.

Клара Ди Марджио стихла. Муж убрал руку с ее плеча и отодвинулся на несколько дюймов.

– Мы сочувствуем вашей потере, но не могли бы вы поговорить с нами? Это поможет понять, что произошло.

– То произошло, что она жила как фрик. Вот и…

– Ох, – застонала миссис Ди Марджио и сжала ладонями щеки.

– Какая теперь разница? Она что, расстроится?

Клара снова заголосила. Уильям стиснул зубы, и его усы ощетинились.

– Мы будем благодарны за любую информацию, которой вы пожелаете поделиться, – сказал Майло.

– У нее была своя жизнь, и нас она из нее исключила.

– О боже, – пролепетала Клара.

Уильям отодвинулся еще дальше.

– Взять хотя бы то место, где она якобы работала. Делала вид, что это настоящая работа и мы должны быть в восторге.

– «Чет-нечет», – сказал Майло. – Вы там бывали?

– С какой стати? Сидеть по ночам в книжном магазине в нехорошем районе – разве это работа? Кто покупает книги ночью?

Клара вытерла слезы.

– Фрэнки говорила, что люди туда приходили.

– Говорила тебе?

– Да.

– Хм. Ну а мне ничего не сообщала. – Уильям повернулся к нам. – Они что там, в трущобах, все вдруг страстными читателями заделались?

– Силверлейк – не трущобы.

– Верно, это Беверли-Хиллз… Послушай, парни пришли за информацией, и я дам им информацию. Она болталась с лузерами, а ты хочешь сказать, что это к делу не относится? Хватит, Клара.

Уильям сорвался с места и, потрясая кулаком, вышел в кухню.

– Он расстроен, – сказала Клара.

Мы с Майло сели. Уильям Ди Марджио вернулся через несколько секунд и, словно лишь теперь заметив воду, налил стакан и, шумно прихлебывая, выпил.

– У Фрэнки были проблемы с ночными покупателями?

– Нет, – сказала Клара. – Она ни о чем таком не говорила.

– Если она ничего не говорила, это еще не значит, что проблем не было.

– Ох, Билл, пожалуйста…

– Давай начистоту. Будь у нее проблемы, разве она рассказала бы нам?

Молчание.

– Фрэнки – хорошая девушка, – вздохнула Клара. – Просто ей нужна была свобода, вот и всё.

– Мы и дали ей свободу. Мы всем троим детям дали свободу, но другие отнеслись к этому с уважением. – Лицо Уильяма Ди Марджио сморщилось, он повернулся к нам, и его взгляд переместился с Майло на меня. По обветренной коже поползли слезы. – Господи, что же сталось с моей девочкой?

– Кто-то убил вашу дочь в ее доме, – сказал Майло.

– Как? Что с ней сделали?

– Деталей мы пока не знаем.

– Вы же были там – и не знаете?

– Ясно будет после вскрытия.

– Не понимаю, – сказал Ди Марджио. – Вы же не просто смотрели на… Разве нельзя понять? Ее отравили? Какой-то дрянью?

– Не хочу это слушать, – сказала Клара и, повернувшись, прошла через комнату в коридор и повернула направо.

Мы услышали, как ее вырвало. В туалете зашумела вода.

– Так что случилось? – спросил Билл Ди Марджио. – Ее чем-то отравили?

Майло потер ладонью лицо.

– Боюсь, сэр, тело пролежало какое-то время, что затрудняет…

– Ох! – Ди Марджио закрыл лицо руками.

Клара вернулась бледная, вытирая рот.

– Не спрашивай их ни о чем, – предупредил муж. – Ответы тебе не понравятся.

Они допили воду. Я снова отправился на кухню, задержавшись, чтобы посмотреть фотографии на дверце холодильника.

И опять-таки все, кроме Фрэнки.

Вернувшись, я услышал, как Майло говорит:

– …Пройти через такое ужасно. Но мы не знаем, что поможет раскрыть преступление, поэтому расскажите все, что знаете, например, с кем она дружила…

– У нее не было друзей, – сказал Билл.

– Мы этого не знаем, – возразила Клара.

– Не знаем? Назови хотя бы одного.

Молчание.

Клара снова расплакалась, и Билл ушел во второй раз, а вернувшись, принес и сунул нам фото, которое было больше, чем другие.

Это был портрет Фрэнки Ди Марджио, сделанный лет, наверное, в четырнадцать. Белое платье, длинные роскошные каштановые волосы. Чистая кожа, ясные глаза. Никакого металла на лице, кроме брекетов.

И уже знакомая настороженная улыбка.

– Красивая была девушка, – сказал Билл. – Пока не начала дурить. В пятнадцать – первая татуировка. Но мы и не знали. Потом – на спине, в самом низу. Прятала от нас целый год. Узнал бы я, кто это сделал, он бы у меня слезами умылся. Но Фрэнки не сказала, даже когда я запретил ей выходить из дому и забрал все компакт-диски. С ней всегда было трудно. Все поперек делала. Не ходила на вечеринки, куда ее приглашали. Не отвечала, когда о чем-то спрашивали. Даже не смотрела, будто тебя и нет вовсе.

– Билл, – умоляюще произнесла Клара.

– Я пытаюсь помочь. – Ди Марджио стиснул зубы. – Чтобы они раскрыли это треклятое дело.

Жена посмотрела на него молча, поднялась и вышла в третий раз, но теперь добралась до самого конца коридора. Хлопнула дверь.

– Проспит целый день. У нее всегда так. И, как обычно, во всем виноват я. Так вы хотите услышать о Фрэнки? Я вам расскажу. Знаю, знаю, это нормально, у каждого свой путь. К тому же она застенчивая, боится людей, и ей надо как-то выразиться. Но вот что я вам скажу. Застенчивость – не проблема, многие застенчивы, ведь так? И в неприятности они не влезают.

Послышались шаги. Билл Ди Марджио сложил руки на груди. Вернулась Клара – в черной блузке, черных брюках и черных туфлях. Подойдя бочком к мужу, она взяла его за руку.

– Ты как, милая?

Клара вздохнула и посмотрела на нас.

– Можно я расскажу вам о нашей малышке? Она была такая… Такая застенчивая. С самого рождения.

– Наконец что-то, с чем мы оба согласны.

* * *

Эта история ничем не отличалась от других, которые я слышал сотни раз. Тихий, замкнутый ребенок с хорошим поведением находит социальную нишу среди шайки изгоев в младшей средней школе, и все меняется: одежда, музыкальные вкусы, оценки, отношение к наркотикам.

– Но ничего опасного, такого, что вызывает привыкание, – сказала Клара.

Ее муж фыркнул. Она убрала руку.

– Я не хочу сказать, что она ни в чем не виновата. Выпивала, покуривала «травку». Но ничего серьезного. И до какого-то времени ничего плохого она не делала. Наоборот, была паинькой, даже на Рождество отказывалась от глинтвейна.

– Вот бы и дальше так, – проворчал Билл Ди Марджио.

– У нее не было проблем с наркотиками, – упрямо повторила Клара.

– Как скажешь.

– Так и скажу. И ты знаешь, что я права.

– Может быть, – уступил муж. – Хотя временами вид у нее был такой, словно вином и «косячком» дело не ограничивалось.

– Говори, что хочешь, – процедила сквозь зубы супруга. – Наркоманкой она не была. Это нам все говорили.

– Все – это кто? – спросил я.

– Школьные консультанты. Фрэнки сдавала тесты, и ни разу, никогда не возникло и малейшего подозрения на наркотическую зависимость. – Клара сердито взглянула на мужа.

– Должно быть, так, – пробормотал он, – они же эксперты.

– Я не говорю, что она все правильно делала, – продолжала Клара. – У нее ухудшилась успеваемость. Отличницей Фрэнки никогда не была, но до восьмого класса училась сносно. А как поведение изменилось, так и проблемы начались.

– Как начались, так и банзай, – добавил Билл и, изобразив ладонью крыло, резко спикировал[37].

– Она несколько раз проходила тесты и показывала средний уровень, а кое в чем даже выше среднего. Например, в творческом мышлении. С креативностью у нее определенно все было в порядке. В школе ей еще и потому было трудно, что сестре и брату учеба давалась легко. И учеба, и общественная работа.

– Это уж точно, – согласился Билл. – Трейси могла во сне мероприятие спланировать.

– Трейси – наша старшая дочь, – пояснила Клара. – Очень активная. Работает организатором вечеринок.

– Билл-младший у нас бухгалтер, – добавил муж. – Котелок у него варит.

– Они в Лос-Анджелесе живут? – спросил я.

– Трейси возле Чикаго, – ответила Клара. – А фирма Билла-младшего в Финиксе.

– Хорошие деньги зашибает, – сказал Билл. – С ним нам было легче всего.

– Слава богу, у всех все в порядке, – вздохнула Клара. – Включая Фрэнки. Она и в самом деле взяла себя в руки. Слово наконец-то так и не прозвучало.

– Когда вы в последний раз ее видели? – спросил я.

Долгая пауза.

– Вообще-то давненько, – сказал Билл. – С того… Месяца, может быть, четыре. Она приходила за деньгами.

– За деньгами на…

– На жизнь. Это кроме того, что мы оплачивали ее аренду.

– Не всю, – уточнила Клара.

– Бо́льшую часть. Мы ее квартиру даже не видели. Она не хотела.