28

БОЛЬНИЦА

— Режьте, — сказал нейрохирург на этом последнем этапе его Путешествия по Рейну.

— Режьте сами, — сказал его ассистент.

— Не надо ничего резать, — сказал Йоссарян.

— Чей это тут голос из провинции?

— Ну что, будем продолжать?

— А почему бы и нет?

— Я это делаю в первый раз.

— Так говорила одна моя знакомая. Где молоток?

— Не надо никаких молотков, — сказал Йоссарян.

— Он что, так и собирается все время говорить и мешать нам сосредоточиться?

— Дайте-ка мне молоток.

— Положите этот молоток на место, — дал указание Патрик Бич.

— Сколько пальцев вы видите? — задал вопрос Леон Шумахер.

— Один.

— А теперь? — спросил Деннис Тимер.

— По-прежнему один. Тот же самый.

— Он валяет дурака, джентльмены, — сказала бывшая театральная актриса Фрэнсис Рольф, урожденная Фрэнсис Розенбаум, с годами превратившаяся в Фрэнсис Бич, чье лицо снова соответствовало ее возрасту. — Вы что, не видите?

— Мы его уже подлечили!

— Поесть дайте, — сказал Йоссарян.

— Доктор, я бы уменьшила эту дозировку в два раза, — посоветовала Мелисса Макинтош. — От хальциона у него бессонница, а от ксанакса — беспокойство. Прозак вызывает у него депрессию.

— Она вас так хорошо изучила, да? — усмехнулся Леон Шумахер после того, как Йоссаряну дали поесть.

— Мы с ней приятели.

— А эта ее грудастая подружка, блондинка, кто она?

— Ее зовут Анджела Моркок.

— Так-так. Я предполагал нечто в этом роде. Когда она здесь появится?

— После работы и до обеда; и она может появиться с дружком, который работает в строительстве. Могут прийти и мои дети. Теперь, когда я вне опасности, они, возможно, захотят попрощаться со мной.

— Этот ваш сын, — начал Леон Шумахер.

— Тот, что с Уолл-стрита?

— Его интересовал только окончательный приговор. Теперь, когда ясно, что вы не умрете, он не захочет тратить свое время на хождения в больницу. Я ему сообщил, что вы не умрете.

— А я ему сообщил, что вы, естественно, умрете, — сказал Деннис Тимер, одетый в халат и пижамные штаны; в качестве пациента он был веселее, чем в качестве доктора. Его жена, смущаясь, сообщила друзьям, что он проводит эксперимент. — Он пожелал заключить со мной пари: «На сколько поспорим?»

— Вы по-прежнему считаете, что это естественно? — возразил Йоссарян.

— То, что мы умираем?

— То, что умру я.

Тимер отвел глаза.

— Я думаю, что это естественно.

— А то, что умрете вы?

— Думаю, и это естественно. Я верю в жизнь.

— Вы меня не поняли.

— Все живое, Йоссарян, живет за счет того, что живо. Мы с вами многое берем. Нам придется и отдавать.

— На самолете, летевшем в Кеношу, я познакомился с физиком, специалистом по элементарным частицам. Он говорит, что все живое состоит из неживого.

— Это я тоже знаю.

— И вас это не смешит? Вам от этого не хочется плакать? Вас это не удивляет?

— Вначале было слово, — сказал Тимер. — И это слово было ген. Теперь это слово — кварк. Я биолог, а не физик, и я не могу сказать «кварк». Он принадлежит к невидимому миру безжизненного. Поэтому я остаюсь с геном.

— И в чем же разница между живым геном и мертвым кварком?

— Ген — не живой, а кварк — не мертвый.

— Я тоже не могу сказать «кварк», не испытывая желания рассмеяться.

— Кварк.

— Кварк.

— Кварк, кварк.

— Вы победили, — сказал Йоссарян. — Но есть ли какая-нибудь разница между нами и этим?

— В живой клетке нет ни одного живого элемента. И все же сердце качает кровь, а язык говорит. Нам обоим это известно.

— А микробу это известно? Грибу?

— У них нет души, — высказал предположение хирург-стажер.

— Души вообще нет, — сказал хирург, стажирующий его. — Все это в голове.

— Кто-нибудь должен сказать об этом кардиналу.

— Кардинал это знает.

— Любая мысль, даже вот эта вот мысль — всего лишь электрическое взаимодействие молекул.

— Но есть мысли хорошие, а есть плохие, — возразил Леон Шумахер, — поэтому давайте-ка работать. Вы никогда не служили во флоте с человеком по имени Ричард Никсон? Он говорит, что знает вас.

— Нет, не служил.

— Он хочет прийти и удостовериться.

— Я не служил во флоте. Пожалуйста, не пускайте его ко мне.

— Вы когда-нибудь играли на альт-саксофоне в джаз-оркестре?

— Нет.

— Вы когда-нибудь служили в армии вместе с Солдатом в белом?

— Дважды. А что?

— Он сейчас этажом ниже. Он хочет, чтобы вы к нему заглянули поздороваться.

— Если он смог сказать вам об этом, то это не он.

— Вы когда-нибудь служили в армии с человеком по фамилии Рабиновиц? — спросил Деннис Тимер. — Люис Рабиновиц?

Йоссарян покачал головой.

— Что-то я такого не помню.

— Значит, я, вероятно, неправильно понял. А с человеком по имени Сэмми Зингер, его приятелем? Он говорит, что жил на Кони-Айленде. Он думает, что вы можете помнить его по армии.

— Сэм Зингер? — Йоссарян сел. — Конечно, это хвостовой стрелок. Невысокий парнишка, маленький, худой, с вьющимися черными волосами.

Тимер улыбнулся.

— Сейчас ему под семьдесят.

— Он тоже болен?

— Он приятель пациента, которого я лечу.

— Попросите его заглянуть ко мне.

— Привет, капитан, — Зингер пожал протянутую ему Йоссаряном руку. Йоссарян, радуясь этой встрече, оценивающе разглядывал Зингера — тот был невысок ростом, с добродушного лица смотрели его карие, чуть навыкате глаза. Зингер фыркнул. — Рад снова вас видеть. Я вас вспоминал. Доктор говорит, что с вами все в порядке.

— Вы располнели, Сэм, — добродушно сказал Йоссарян, — немного сморщились и, может быть, стали чуточку выше. Вы были кожа да кости. И здорово поседели, а волосы у вас поредели. Да и у меня все то же. Расскажите-ка мне о себе, Сэм. Что происходило за последние пятьдесят лет? Есть какие-нибудь новости?

— Зови меня Сэмми.

— А ты меня Йо-Йо.

— У меня, пожалуй, все в порядке. Жена умерла. От рака яичников. Так что я сейчас как бы беспризорный.

— А я два раза развелся. Я тоже беспризорный. Наверно, мне придется жениться еще раз. К этому я привык. Дети?

— Одна дочь в Атланте, — сказал Сэмми Зингер, — а другая в Хьюстоне. И внуки есть, уже в колледже. Не хочу усложнять им жизнь заботами обо мне. У меня есть лишняя спальня на тот случай, если кто из них приедет. Я долгое время работал в журнале «Тайм», но не репортером, — многозначительно добавил Зингер. — Я сделал неплохую карьеру, хорошо зарабатывал, а потом меня отправили на пенсию, чтобы для пользы журнала влить в него молодую кровь.

— А теперь эта контора на ладан дышит, — сказал Йоссарян. — Я теперь работаю в бывшем здании «Тайм-Лайф» в Рокфеллеровском центре. Окна выходят на каток. Ты там бывал?

— Конечно, — сказал Зингер, на которого нахлынули теплые чувства. — Я помню этот каток. Я там неплохо проводил время.

— Теперь это новое здание «М и М», там разместилось «Партнерство М и М и Милоу Миндербиндер». Помнишь старину Милоу?

— Конечно. — Сэмми Зингер рассмеялся. — Он нас неплохо кормил, этот Милоу Миндербиндер.

— Вот уж точно. Я жил, как раньше мне и не снилось.

— И я тоже. Потом говорили, что именно он тогда и бомбил нашу эскадрилью.

— И это тоже его работа. Вот еще одно из противоречий капитализма. Это смешно, Зингер. Последний раз, когда я лежал в больнице, откуда ни возьмись появился капеллан, чтобы повидаться со мной.

— Какой капеллан?

— Наш капеллан. Капеллан Таппман.

— Конечно. Я знаю этого капеллана. Тихий такой, да? Он чуть с ума не сошел, когда те два самолета столкнулись над Специей, в одном был Доббс, а в другом — Хьюпл, и Нейтли и все остальные погибли. Помнишь эти имена?

— Я их всех помню. А Орра помнишь? Он жил со мной в одной палатке.

— Я помню Орра. Говорят, он на плоту добрался до Швеции после вынужденной посадки после Авиньона, как раз перед тем, как нас отправили домой.

— Я как-то ездил в Кентукки и видел его там, — сказал Йоссарян. — Он работал подсобником в супермаркете, и нам особо нечего было сказать друг другу.

— Я был в том самолете, когда мы совершили вынужденную посадку после первого полета на Авиньон. Он сделал все, что требовалось. Помнишь тот случай? Я был на плоту с башенным стрелком, сержантом Найтом.

— Я помню Билла Найта. Он мне все рассказал про тот случай.

— В тот раз ни один из наших спасательных жилетов не надулся, потому что Милоу забрал все баллончики с двуокисью углерода, чтобы приготовить лимонад к мороженому для всех вас в офицерской столовой. Вместо баллончиков он оставлял записки. Ох, уж этот Милоу. — Зингер усмехнулся.

— Ведь вам, солдатам, тоже давали лимонад по воскресеньям, да?

— Да, давали. А потом, ты говорил, перед вторым вылетом на Авиньон он забрал весь морфин из пакетов первой помощи. Это что, правда?

— Он и это сделал. И тоже записки оставил.

— Значит, он торговал наркотиками?

— Мне это не удалось узнать. Но вот чем он точно торговал, так это яйцами, свежими яйцами. Помнишь?

— Я помню эти яйца. Мне сих пор не верится, что яйца могут быть такими вкусными. Я их часто ем.

— Пожалуй, я тоже начну, — решил Йоссарян. — Ты меня убедил, Сэмми Зингер. Теперь уже нет смысла волноваться из-за какого-то там холестерина, да?

— А ты помнишь Сноудена, Ховарда Сноудена? В том авиньонском полете?

— Сэм, разве я могу это забыть? Я бы израсходовал весь морфин из пакета первой помощи, когда увидел, как он страдает. Этот херов Милоу. Как я его проклинал. Теперь я с ним работаю.

— Неужели я тогда все время терял сознание?

— Так мне казалось.

— Теперь это кажется смешным. Ты был весь в крови. А потом и все остальное. Он не прекращал стонать. Ему было холодно, да?

— Да, он говорил, что ему холодно. Что он умирает. Я был не только в крови, Сэмми, в конце я еще был и в собственной блевотине.

— А потом ты снял с себя всю одежду и какое-то время отказывался одеваться.

— Меня тошнило от военного мундира.

— Я видел, как ты во время похорон сидел на дереве, голый.

— На мне были тапочки.

— Я видел, как к тебе вскарабкался Милоу со своими хлопковыми конфетами в шоколаде. Мы все всегда тебя вроде как уважали тогда, Йоссарян. Знаешь, я и теперь тебя уважаю.

— Это почему, Сэм? — спросил Йоссарян и запнулся. — Ведь я всего лишь псевдо-ассириец.

Зингер понял.

— Нет, не поэтому. Начиная с армии, это не играло роли. Я там подружился с неевреями. И ты за меня заступился, когда тот тип в Южной Каролине начал меня избивать. И в журнале «Тайм» это не имело значения, мне там было совсем неплохо и я водил дружбу с протестантами и познакомился со многими выпивохами.

— Мы ассимилированы. Вот что еще хорошо в этой стране. Если мы ведем себя, как они, то они нас принимают.

— Там я познакомился со своей женой. Хочешь, я тебе скажу кое-что, Йоссарян?

— Йо-Йо.

Сэм Зингер покачал головой.

— Женившись, я ни разу не переспал с другой женщиной, да мне и не хотелось, и это всем казалось ужасно странным, и девушкам тоже. Только ей это не казалось странным. Вероятно, они думали, что я голубой. С ее первым мужем все было наоборот. Он был бабником, а мне раньше всегда казалось, что и я хотел быть таким. Когда я с ней познакомился, она предпочла меня.

— Тебе ее не хватает?

— Не хватает.

— Мне не хватает семьи. Я не привык жить один.

— И я тоже не могу к этому привыкнуть. Повар из меня никакой.

— И из меня тоже.

Сэм Зингер задумался.

— Нет, я думаю, сначала я тебя зауважал, потому что ты был офицером, а в те времена у меня было детское представление, будто у офицеров в голове больше, чем у всех остальных. Иначе и мы тоже были бы офицерами. Ты вроде всегда знал, что делаешь, кроме тех случаев, когда терял направление и вел нас через Атлантику. Даже когда ты валял дурака и делал всякие глупости, в них, казалось, было больше смысла, чем во многом другом. Стоять голым в строю, когда тебе вручают медаль. Мы все чуть со смеху не померли, когда увидели эту картинку.

— Я ничуть не рисовался, Сэм. Большую часть времени я пребывал в паническом состоянии. Я иногда просыпался по утрам и пытался понять, где я, а потом пытался сообразить, что я, черт возьми, здесь делаю. Иногда я и теперь просыпаюсь с такими же мыслями.

— Ерунда, — сказал Зингер и ухмыльнулся. — И мне всегда казалось, что ты трахаешься сколько хочешь, тогда как остальным это не удавалось.

— Ну уж, совсем не сколько хочешь, — сказал Йоссарян, рассмеявшись. — Больше было трепу.

— Но когда ты сказал, что больше не будешь летать, мы все держали за тебя пальцы. Мы отлетали наши семьдесят заданий и были в той же лодке.

— Почему же вы не присоединились ко мне?

— Нам не хватало смелости. Нас послали домой сразу же после того, как тебя поймали, так что для нас все обернулось как нельзя лучше. Я тоже сказал «нет», но к тому времени они уже предоставили мне выбор. А что случилось с тобой?

— Меня тоже отправили домой. Они грозились меня убить, посадить в тюрьму, они сказали, что уничтожат меня. Они дали мне майора и отправили домой. Они хотели, чтобы все было шито-крыто.

— Большинство из нас восхищалось тобой. Да ты и теперь, кажется, знаешь, что делаешь.

— Это кто сказал? Я больше ни в чем не уверен.

— Брось ты, Йо-Йо. На нашем этаже говорят, что ты даже затеял роман с одной из сестер.

Йоссарян чуть не вспыхнул от гордости.

— Это уже и туда дошло?

— Нам об этом сказал доктор моего приятеля, — весело продолжал Зингер. — Я помню, что на Пьяносе у тебя тоже что-то было с одной из сестричек, а?

— Очень недолго. Она меня бросила, потому что сочла ненадежным. Беда в том, что если уж ты вскружил девушке голову, то должен кружить ее и дальше. Но это не имеет никакого отношения к любви.

— Я это тоже знаю, — сказал Зингер. — Но ты и еще пара ребят были с ней на берегу в купальных костюмах в тот день, когда Малыша Сэмпсона разрубило винтом самолета. Ты ведь помнишь Малыша Сэмпсона?

— Черт, конечно же, помню, — сказал Йоссарян. — Неужели ты думаешь, что я мог забыть Малыша Сэмпсона? Или Макуотта, который был в том самолете, что разрубил Малыша на части. Макуотт был моим любимым пилотом.

— И моим тоже. Он был пилотом во время рейда на Феррару, когда нам пришлось заходить на цель второй раз и когда убили Крафта, и бомбардира, которого звали Пинкард.

— Так ты был со мной в самолете и на этом задании?

— Конечно, был. А еще я был в самолете с Заморышем Джо, когда он забыл про запасной рычаг для выпуска шасси. И его наградили медалью.

— Мне тоже дали медаль за Феррару.

— Трудно поверить, что все это действительно было.

— Мне знакомо это чувство, — сказал Йоссарян. — Трудно поверить, что я позволил им делать со мной все это.

— Мне знакомо это чувство. Знаешь, странно с этим Сноуденом. — Зингер помедлил. — Я его не так уж хорошо знал.

— Я его просто не замечал.

— А теперь мне кажется, что он был одним из самых близких моих друзей.

— И я чувствую то же самое.

— А еще я чувствую, — гнул свое Сэмми, — что он — это лучшая часть моей жизни. Мне не нравится, как я об этом говорю. В этом есть что-то безнравственное. Но после него в моей жизни остался случай, нечто драматическое, о чем теперь можно поговорить, и нечто, доказывающее, что та война была по-настоящему настоящая. Люди теперь почти ничему не верят из того, что было; моих детей и внуков не особо интересуют все эти древности.

— Приведи ко мне своего приятеля, и я ему скажу, что это правда. Он здесь с чем лежит?

— Да так, обследование.

— А обследует его Тимер? — Йоссарян покачивал головой.

— Они давно знают друг друга, — сказал Зингер.

— Ах, вот оно что, — сказал Йоссарян голосом, исполненным саркастического сомнения, и Зингер понял, что обмануть Йоссаряна ему не удалось. — Ну, Сэмми, так что же там дальше? Я так и не научился штурманскому делу, но ориентироваться, вроде, стал получше. Я знаю многих женщин. Я хочу жениться еще раз.

— Я тоже знаю нескольких женщин, но в основном это старые друзья.

— Не женись, пока не почувствуешь, что у тебя нет другого выхода. Пока в этом не будет необходимости, ничего хорошего из этого у тебя не выйдет.

— Я могу еще поездить по свету, — сказал Зингер. — Друзья советуют мне совершить кругосветное путешествие. У меня есть знакомые времен моей работы в «Тайм». У меня есть хороший приятель в Австралии; он давно болен, у него болезнь Гийана-Барре, Он уже тоже не молод, и передвигаться на костылях ему не очень-то легко. Хотелось бы повидаться с ним еще раз. Есть у меня и еще один приятель — в Англии, он на пенсии, а другой — в Гонконге.

— Пожалуй, на твоем месте я бы съездил. Хоть будет чем себя занять. А этот твой приятель, который сейчас здесь, в больнице? Пациент Тимера.

— Его, наверно, скоро выпишут. Он был военнопленным в Дрездене вместе с Куртом Воннегутом и еще одним по имени Швейк. Ты себе можешь это представить?

— Когда-то в Неаполе я стоял в одной шеренге с солдатом по имени Швейк и познакомился там с одним парнем, которого звали Джозеф Кэй. Я ни разу не слышал про Дрезден, пока не прочел об этом в романе Воннегута. Пришли ко мне своего приятеля. Я бы хотел услышать про Воннегута.

— Он его не знает.

— Все равно, попроси его заглянуть, если он не против. Я здесь пробуду весь уикэнд. Ну, Сэмми, хочешь поспорить? Как ты думаешь, мы еще встретимся не в больнице?

Этот вопрос застал Зингера врасплох.

— Это тебе решать, Йоссарян. У меня-то время есть.

— Я запишу твой телефон, если ты мне его дашь. Может, стоит попробовать. Я бы хотел еще поговорить с тобой о Вильяме Сарояне. Ты ведь пытался писать рассказы, вроде тех, что писал он.

— И ты тоже. И что же с этим стало?

— Я пописал и бросил.

— Я тоже бросил. Ты когда-нибудь отправлял свои вещи в «Нью-Йоркер»?

— Я всякий раз мчался именно туда.

— И я тоже.

— Сэмми говорит, что вы спасли его жизнь, — сказал крупный человек в халате и домашних пижамных штанах; он громогласно и с веселым видом представился как Рабиновиц, голос у него был хрипловатый и твердый. — Расскажите мне, как это случилось.

— Пусть он сам сообщит вам подробности. Вы были в Дрездене?

— Он сообщит вам эти подробности. — Рабиновиц снова задержал взгляд на Анджеле. — А вы, молодая леди, похожи на одну даму, которую я где-то видел, только вот не могу припомнить, где. Она тоже была сногсшибательна. Мы с вами встречались? Раньше я выглядел помоложе.

— Не уверена. Это мой друг Энтони.

— Привет, Энтони. Слушайте меня хорошо, Энтони. Я не шучу. Вы сегодня должны вести себя с ней как с королевой, а если вы будете вести себя с ней иначе, то я обязательно узнаю об этом и начну посылать ей цветы, и вы окажетесь не у дел. Верно, дорогая? Приятного вечера, детка. Желаю хорошо провести время. Энтони, меня зовут Лю. Идите, развлекитесь немного.

— Непременно, Лю, — сказал Энтони.

— Я теперь на пенсии, торгую немного недвижимостью, занимаюсь потихоньку строительством со своим зятем. А вы?

— Я тоже на пенсии.

— Но вы работаете с Милоу Миндербиндером.

— Не полное время.

— У меня есть приятель, который хотел бы с ним встретиться. Я приведу его. А в больнице я, чтобы скинуть вес. У меня небольшие проблемы с сердцем, поэтому толстеть мне нельзя, но иногда я сбрасываю слишком много. Вот и лег обследоваться.

— У Денниса Тимера?

— Тимера я сто лет знаю. А эта миленькая блондиночка, похоже, просто куколка. Уверен, что где-то ее видел.

— Я думаю, вы бы запомнили.

— Поэтому-то я и уверен.

— Болезнь Ходжкина, — доверительно сообщил Тимер.

— Черт, — сказал Йоссарян. — Он не хочет, чтобы я знал.

— Он хочет, чтобы вообще никто не знал. Даже я. А я знаю его почти тридцать лет. Он тянет на рекорд.

— Он всегда был такой? Он не прочь пофлиртовать.

— И вы тоже не прочь. Со всеми. Вы хотите, чтобы все здесь были от вас без ума. Он более открытый. А вы — хитрый.

— Вы коварный тип и слишком много знаете.

Глядя на Рабиновица, Йоссарян видел перед собой высокого, откровенного, крупного сложения, но страшно исхудавшего человека. У него была абсолютно лысая макушка, седоватые рыжие усы и он проявлял агрессивное внимание к Анджеле, выказывая несокрушимую сексуальную самоуверенность, превосходившую и подавлявшую самоуверенность Анджелы. Йоссарян с удовольствием наблюдал, как она наклоняется вперед, чтобы подобрать бюст, как она кладет на колени руки, чтобы не задиралась юбка, как, усевшись, чопорно подгибает под себя ноги. Она столкнулась с такой подавляющей и властной сексуальной раскованностью, которую не могла принять, но не могла и победить.

— А ведь он даже не итальянец, — ворчал Йоссарян.

— Ты тоже не итальянец, но я же против тебя ничего не имею. Дело в том, что я его действительно где-то видела.

— Так вот, мисс Мор, кажется, я вспомнил, — прощупывая ее улыбкой, сказал Рабиновиц, заглянув к Йоссаряну еще раз и увидев Анджелу. — Вы напоминаете мне одну очаровательную даму с прекрасным характером, я видел ее как-то с одним строителем, с которым у меня были кой-какие дела в Бруклине, неподалеку от Шипсхед-Бэй. Это был итальянец по имени, кажется, Бенни Салмери. Вы тогда любили танцевать.

— Правда? — ответила Анджела, смотревшая на него из-под полуопущенных, покрытых тенями век. — Я когда-то знала строителя по имени Салмери. Не очень уверена, что это тот, о котором вы говорите.

— У вас когда-то была подружка-медсестра, с которой вы вместе снимали квартиру?

— Она у меня и сейчас есть, — уже с большей свободой ответила Анджела. — Та самая, которая здесь дежурила. Это моя подружка, Мелисса.

— Такая миленькая, с хорошим характером?

— Она ухаживает здесь за нашим другом. Поэтому-то он и попал сюда. Она трахается со стариками и доводит их до удара.

— Я бы не хотел, чтобы ты говорила такие вещи посторонним, — с легким упреком сказал ей Йоссарян, когда Рабиновиц ушел. — Ты погубишь ее будущее. И потом, у меня был вовсе и не удар. И мое будущее ты тоже погубишь.

— А я бы хотела, чтобы ты не говорил людям, будто моя фамилия Моркок.

Некоторое время они внимательно смотрели друг на друга.

— А кому это я говорил?

— Майклу. Этому доктору Шумахеру. — Анджела Мор сделала паузу, чтобы произвести впечатление. — Патрику.

— Патрику? — Удивленный Йоссарян заранее знал ответ, еще не успев задать вопрос. — Какому Патрику? Патрику Бичу?

— Патрику Бичу.

— Вот черт, — сказал он, оправившись от удивления. — Ты встречаешься с Патриком?

— Он мне звонил.

— Тебе придется плавать на яхте. Не думаю, что ты будешь от этого в восторге.

— Я уже плавала. Мне понравилось.

— Ведь у него с простатой не все в порядке, да?

— Сейчас в порядке. Поэтому он больше здесь и не появляется. Ты был близок с его женой. Как ты думаешь, она узнает?

— Фрэнсис Бич узнаёт всё.

— Я не первая.

— Это она уже знает. Она сможет догадаться.

— У тебя с этой медицинской сестрой на самом деле что-то есть, да? — догадалась Фрэнсис Бич. — В этом спертом воздухе я почти чую совокупление.

— У меня это как-то проявляется?

— Нет, дорогой, у нее. Она смотрит на тебя более покровительственным взглядом, чем следовало бы, а когда здесь есть другие, ведет себя слишком уж корректно. Посоветуй ей не каменеть так.

— От такого совета она будет каменеть еще больше.

— А у тебя все еще осталась эта вульгарная привычка, которую я всегда в тебе ненавидела. Как только женщина, любая женщина, поворачивается к тебе спиной, ты смотришь на ее задницу, и во взгляде у тебя появляется такое самодовольство. Это самодовольство собственника. На мою задницу ты тоже поглядываешь, да?

— Я знаю, что всегда это делаю. Но самодовольства я от этого не испытываю. Ты все еще прекрасно выглядишь.

— Ты бы так не думал, если бы у тебя не остались воспоминания.

— У меня есть еще одна дурная привычка, которая покажется тебе еще хуже.

— Спорим, что догадаюсь. Потому что она и у меня есть.

— Скажи, какая?

— Ты уже дошел до той несчастной стадии своего развития, когда не можешь серьезно смотреть в лицо человеку, не воображая про себя, каким оно будет в старости.

— Не могу понять, как ты узнала.

— Мы были слишком похожи.

— Я делаю это, только глядя на женщин. Это помогает мне терять к ним интерес.

— Я делаю это, глядя на все лица, на которых уже есть признаки старения. Это ужасная и отвратительная привычка. Ее лицо хорошо сохранится.

— Ее зовут Мелисса.

— Скажи ей, что мне она может доверять. Хоть я и богата, гоняюсь за модой и когда-то имела кой-какую сучью известность как актриса. Я рада, что ты женишься не из-за денег.

— Кто это думает о женитьбе?

— Когда я познакомилась с Патриком, то речь шла о гораздо большем, чем о деньгах. Знаешь, я одобряю твое решение. Хотя мне и не нравится ее подружка. Патрик снова стал плавать на яхте. Я думаю, он, может, не только плавает, но и летает от удовольствия. Ну, что ты еще можешь мне сообщить?

— Ничего я тебе не могу сообщить.

— А я ничего не хочу знать, и в этот раз тоже. Я бы чувствовала себя виноватой, если бы он считал, что я подозреваю. Я бы ни за что не хотела разрушать чье-либо счастье, а в особенности его. Я бы тоже еще хотела быть счастливой, но ты ведь знаешь, сколько мне лет. Наша подруга Оливия может быть исключением из правил. Она не будет часто приходить в гости, но зато наполняет комнату несметным количеством цветов. И каждую открытку подписывает «Оливия Максон», словно это какой-то английский титул и у тебя тысяча знакомых Оливий. Я в восторге от твоей компании по поставке провизии и обслуживанию торжеств.

— Это компания Милоу Миндербиндера.

— Две тонны икры — это божественно.

— Нам бы хватило и одной, но лучше иметь небольшой запасец. Пожалуй, таких развлечений, как эта свадьба на автовокзале, больше уже у меня не будет.

— А для меня это, пожалуй, единственное развлечение. Ах, Джон, Джонни, ты сделал со мной ужасную вещь, — сказала Фрэнсис Бич. — Когда я узнала, что ты болен, я, наконец, впервые в жизни почувствовала себя старой. Ты поправишься, а я уже — никогда. Кто-то стучит. Войдите, пожалуйста. Вас зовут Мелисса?

— Да. Тут к нему еще пришли.

— А меня зовут Рабиновиц, мадам, Люис Рабиновиц, но друзья называют меня Лю. Тут со мной еще кое-кто — мистер Марвин Уинклер, только что прилетел из Калифорнии засвидетельствовать свое почтение. А где наша хорошенькая знакомая Анджела? Марвин, это мистер Йоссарян. Тот самый, который устроит то, что тебе надо. Уинклер хочет встретиться с Милоу Миндербиндером по поводу одного потрясающего нового изделия. Я ему сказал, что мы это устроим.

— Что это за изделие?

— Лю, дай я поговорю с ним наедине.

— Я вас слушаю, Уинклер.

— Посмотрите на мою ногу. — Уинклер был человеком среднего роста и выдающейся полноты. — Вы ничего не замечаете?

— А на что я должен смотреть?

— На мою туфлю.

— А что такое с вашей туфлей?

— Она на уровне новейших достижений.

Йоссарян внимательно посмотрел на него.

— Вы не шутите?

— Я никогда не шучу, если речь идет о бизнесе, — ответил Уинклер, произнося слова с напряжением, словно испуская скорбные вздохи. Голос у него был низким и гортанным, а речь — почти неразборчивой. — Я слишком долго занимаюсь бизнесом. После войны я изготавливал и продавал излишки армейской пленки. Я был в пекарном бизнесе и прославился как изготовитель лучших в Нью-Йорке, Коннектикуте и Нью-Джерси пышек, покрытых медовой глазурью. Все, что я делал, было на уровне новейших достижений. Я до сих пор изготовляю шоколадные фигурки к Пасхе.

— Вам удавалось когда-нибудь зашибить большие деньги?

— Я неудачно выбирал время. Еще я как-то был в кулинарном бизнесе и доставлял в дома завтраки по утрам в воскресенье, чтобы люди могли подольше поспать. Моя фирма была на Кони-Айленде и называлась «Ферма Зеленый Акр», а я был единоличным владельцем.

— А я был клиентом. И вы мне ни разу ничего не доставили.