Председатель КГБ даже не прочел документ до конца. Он никак не выразил своих эмоций, только отрывисто сказал:
— Что за история?
— Немедленно найти Стоуна.
— Она… поставляла ему животных.
Отъехав на несколько кварталов от дома Сони и Якова, Чарли заметил бар, который, как ни странно, выглядел по-американски. За все время в Москве он еще ни разу не видел приличного бара: или кафе, или чудовищные рестораны, забитые русскими проститутками. В этом заведении была фанерная стойка, за которой стоял потрепанный бармен. Он наливал посетителям паршивое русское пиво. Четверо мужчин в темно-серых телогрейках сидели у стойки, попивая пиво и громко переговариваясь, блестя металлическими зубами.
Бертеги буквально задохнулся от изумления — он совершенно не мог представить себе систему таких поставок.
Войдя, Чарли увидел и других людей, тоже выглядевших как рабочие. Они сидели за маленькими столиками. Вся одежда Стоуна — темное шерстяное пальто, джинсы, ботинки «Тимберлэнд» на толстой подошве — казалась здесь рекламой западных товаров. В баре в нем сразу распознали иностранца, и взгляды, надо сказать, были не самые дружелюбные: в этой стране зарубежных гостей не любили и боялись. Заведи себе знакомство среди инков — и жди ментов и гебешников.
— В нем что-то было… какая-то власть, — продолжала мадам Моризо. — Уже в те времена он заставлял людей делать что угодно, мог ими манипулировать. Моя дочь была от него без ума. Да и не только она… Все девчонки по нему с ума сходили. Это было что-то ненормальное… И вот, скот стал пропадать. Сначала мы не могли понять, в чем дело, потом…
Бросив двухкопеечную монетку в прорезь телефона, Стоун опять попробовал позвонить Шарлотте. Он уже звонил из квартиры Сони, хотя и знал, что подвергает этим ее риску. Но он должен был услышать ее голос, он должен был знать, что она в безопасности. Ее не было ни дома, ни на работе. Но ведь уже первый час ночи… Что же с ней, черт побери, стряслось?
Телефон в ее квартире звонил и звонил. Чарли повесил трубку и затем набрал телефон офиса.
В ее голосе зазвучала тихая, безнадежная печаль.
Никакого результата.
— Она уехала почти сразу вслед за ним. И после этого вернулась только один раз — привезла Жерара. Ему тогда было всего две или три недели…
Боже, только не это… Если с Шарлоттой что-нибудь случится…
Сейчас мадам Бертеги казалась совсем старой, обессиленной.
Стройная женщина медленно поднималась вверх по мраморной лестнице строгого официального здания. На ней было потрепанное пальто, светлые волосы покрыты платком по-старушечьи.
— Поэтому он и убил быка, — сказал Бертеги. — Хотел предупредить вас, чтобы не болтали. Иначе у вас будут неприятности посерьезнее.
Войдя в холл, она увидела двух мужчин.
— Отлично сделано, Женя, — сказала Шарлотта.
— Да… Но мой старик ничего не понял. Моризо никогда не хотел ничего замечать, ни во что верить. Он даже не стал меня слушать, когда я рассказала ему про свет, который видела в Талькотьере… А иначе… иначе он бы никогда не стал вызывать полицию. В таких случаях местные предпочитают не иметь с ней дела…
Женя сидел, скрестив руки на толстом животе. Вахтер крепко спал, громко храпя, упав лицом на стол.
— Иди теперь домой. Я пока тут останусь. Спасибо большое. — Она благодарно потрепала его по голове, подошла к столу и вытащила ключи.
— И вы по-прежнему стояли бы в туннеле и смотрели на детей внизу, тонущих в море крови…
Отперев главные внутренние двери, Шарлотта поднялась по большой лестнице и оказалась в читальном зале. Здание было погружено в темноту, но она смогла подняться по лестнице, держась за перила.
Бертеги отпил глоток уже совершенно остывшего кофе и поморщился.
Женя был действительно настоящим алкоголиком. Но, кроме этого, он был еще бывшим актером одного из московских театров. Шарлотта познакомилась с ним и его семьей сразу по приезде в Москву. Этот человек не испытывал горячей любви к советской бюрократической системе, вахтерам и милиции. Поэтому он быстро и с удовольствием согласился помочь Шарлотте.
Бутылка перцовки, которую так великодушно преподнес Женя Вадиму-вахтеру, была не простая. В ней были разведены несколько снотворных таблеток триазолама, которые иногда принимала Шарлотта. Она знала, что алкоголь обостряет их действие, но это вовсе не смертельно. Она знала также, что действует лекарство очень быстро, в течение двадцати минут, и что спать человек, принявший таблетки, будет до утра следующего дня.
— Но, может быть, это был и не Пьер Андреми, — продолжал он, чтобы подтолкнуть старую женщину к размышлениям. — Анри Вильбуа, например…
Порасспрашивав, Шарлотте удалось узнать, что вахтер — горький пьяница. Она решила, что водка будет самой лучшей стратегией. Теперь бедолага будет крепко спать до утра, но утром проснется как ни в чем не бывало.
И сейчас она проникла в военно-исторический архив.
— Вильбуа, — повторила она задумчиво. — Да нет, вряд ли. Он сейчас был бы уже совсем старый. И потом, он гораздо ниже ростом. Почти коротышка.
Войдя в читальный зал, Шарлотта увидела, что там тоже темно. Включать основной свет нельзя, его было бы видно с улицы. Поэтому она включила настольную лампу на одном из столов.
Шарлотта точно знала, где следует искать. Ей нужен был микрофильм с записью документов по Польше за 1939–1945 годы. Большинство записей хранились тут же, в зале, на открытых полках, к ним допускали всех желающих. Однако тот микрофильм, который был нужен ей, был заперт в отдельном хранилище. Во время утреннего визита Шарлотта подробно расспросила, где именно. Необычно любезная для советских архивистов женщина показала ей сейф, отрицательно покачав головой. Для работы с этими материалами необходимо было иметь специальное разрешение.
— Так значит, вы его тоже знали? — с удивлением спросил Бертеги.
Или ключ. Один и тот же ключ мог открыть все четыре сейфа спецхрана. А Шарлотта подсмотрела, где он лежит, еще утром.
Быстро отперев первый, она взяла бобину, нашла проектор и поставила микрофильм. Полная тишина сменилась серым мерцающим светом.
Мадам Моризо повернула голову и наконец взглянула ему прямо в глаза — с искренним недоумением.
Работа продвигалась медленнее, чем она рассчитывала. Прошел час, а она все еще копалась в военных документах, касающихся Польши. Она потерла усталые глаза, поставила следующий фильм и продолжила работу.
«Расследование преступления в районе Катыньского леса».
— Конечно. Они оба постоянно здесь ошивались.
Сердце ее подпрыгнуло, Шарлотта крутила пленку все быстрее и быстрее, бегло просматривая материал. Ей нужен был один-единственный документ. Прошло еще полчаса. Ничего. Куча бумаг, одни — наводящие ужас, другие просто скучные…
Была уже половина третьего утра, когда она нашла то, что искала.
— Вы хотите сказать, они были друзьями?
«Расследование по делу девятнадцатой роты пехотного дивизиона 172 полка под командованием майора А. Р. Апексеева».
На нескольких страницах прилагался список обвиняемых. Капитан В. И. Сушенко, ротный офицер; старший сержант М. М. Рыжков, командир взвода… Шарлотта смотрела на экран, стараясь до конца разобраться в происшедшем. Восемнадцать человек, все служащие Советской Армии, воспротивились приказу НКВД спуститься в яму и штыками добить чудом уцелевших после зверского расстрела людей. Заколоть каждого, кто еще шевелился. Это было ужасно… Это было бесчеловечно, и советские солдаты отказались выполнять задание, обругав энкаведэшников.
— Насчет дружбы не знаю. Разве у таких людей бывают друзья? Но, во всяком случае, их что-то связывало.
Следствие располагало показаниями семидесяти трех офицеров НКВД. Под трибунал были отданы восемнадцать человек.
И уже на последней странице — приказ от отмене трибунала. Все было точно так, как рассказал Чарли этот Дунаев. В краткой форме сообщалось, что трибунал отменяется ввиду другого решения этого вопроса.
Бертеги хотел с азартом стукнуть кулаком по столу, но удержался. Вот оно, общее звено, связывающее Пьера Андреми и Одиль Ле Гаррек! Он поднялся, ощущая новый прилив энергии, и вместо прощальных слов произнес:
Бегло просмотрев страницу, Шарлотта взглянула на подпись внизу… И почувствовала, что глаза сейчас вылезут на лоб от удивления. Не может быть… Она издала короткий, приглушенный крик, эхом отдавшийся в пустой полутемной комнате.
Этого не может быть. Она снова перекрутила пленку и посмотрела на подпись внимательнее.
— Вы так и не сказали, что ему здесь понадобилось.
Внизу страницы было поставлено имя Валерия Чавадзе.
Чавадзе был легендой советской политики. Когда-то он был верным сталинцем, сейчас — уже в отставке. Как Сталин и Берия, он был грузином. В последние годы уже старый Чавадзе жил на роскошной даче недалеко от Москвы. Раньше он был министром иностранных дел, членом Политбюро и — как верили все и Шарлотта тоже — настоящим сталинистом.
Мадам Моризо подняла голову и проговорила:
Чавадзе оставался на вершине политической власти и во времена Хрущева, и во времена Брежнева. Он ушел в отставку только в 1984 году. Его судьба была ярким примером очень удачной, впечатляющей карьеры советского политика. Сейчас он был старейшиной, настоящей достопримечательностью страны. Несмотря на его репутацию сталиниста, о нем всегда говорили с большим уважением и почтением, почти поклонялись его имени.
— То же, что и всем. — И, видя вопросительное выражение лица Бертеги, добавила: — Он ищет ребенка.
И теперь выясняется, что — если информация Чарли верна — этот человек, верный идеям Сталина, и был руководителем подпольного движения старообрядцев.
И Валерий Чавадзе был единственным человеком, способным остановить террор.
Глава 66
71
Москва
Стефан, одетый в рабочую форму техника-водителя «скорой помощи», запыхавшись, вбежал в квартиру отца. Незадолго до этого отец позвонил ему и попросил немедленно прийти. У него был очень расстроенный голос.
— Что случилось? — спросил он.
— Нам всем угрожает страшная опасность, — произнес Яков. Голос его дрожал.
— Нас засекли… — сказал Стефан, почувствовав холод в животе.
— Еще хуже. Я думаю, намного хуже.
— Что такое?
Яков сидел сгорбившись на стуле и курил сигарету.
— Сегодня я узнал о Соне такое, что переворачивает всю мою жизнь. Моя Соня… — Он замолчал и, сжав губы, постарался совладать со своими эмоциями. Спустя минуту отец продолжил: — Моя Соня всю жизнь прожила во лжи. Она лгала мне… Она совсем не тот человек, за которого себя выдавала.
— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, — произнес Стефан, недоумевая, что же такое ужасное мог узнать отец об их Соне.
— Она… У нее есть отец. Это очень известный человек… американец. Уинтроп Леман.
Стефан слышал это имя, он читал о Лемане в книгах по истории. Уверенный, что отец шутит, он рассмеялся, но, заметив, что смеется один, осекся.
— Да-да… — произнес Яков. — Мне трудно в это поверить.
— Но я не…
— Стефан, — неожиданно резко сказал отец, — этот человек, который давал тебе материалы для бомб… Этот твой сокамерник… Он кто?
Глава V
КАЗНЬ
Парк был безмолвным — в нем не было слышно ни малейшего шороха, ни даже тех странных звуков, которые раздавались здесь порой… Обычно деревья в тумане казались одушевленными существами, живущими какой-то своей отдельной жизнью. Но сегодня ночью было иначе. Все было иначе: перед этим снег падал, не переставая целую неделю и только сегодня начал понемногу стихать. Теперь парк, подобно всему остальному городу, был под плотным белым покровом, под которым лишь смутно угадывались очертания деревьев, кустов, скамеек, декоративных камней…
Я оглядел высокую решетчатую ограду и вспомнил подростков, которые перелезли через нее однажды ночью двенадцать лет назад. Все они погибли, кажется, из-за передозировки наркотиков — один из них обезумел и убил своих приятелей. Эти был последний раз, когда парк подвергся осквернению, хотя поистине надо было совсем ничего не знать о Лавилль-Сен-Жур, чтобы осмелиться войти туда, не будучи приглашенным.
Но к нам это не относилось — у Пьера были ключи. Как он их раздобыл? И у кого? Впрочем, неважно. У Пьера были ключи от всего на свете…
— Зачем мы здесь? — спросила Клеанс.
Я повернулся к ней. Глядя на Клеанс, я всегда ощущал сладкую боль… или болезненную сладость, как угодно. Но она не ответила на мой взгляд, и я не смог разглядеть выражение ее глаз под большой меховой шапкой, из-под которой кое-где выбивались белокурые пряди. Вот уже несколько недель Клеанс на меня не смотрела.
Она отдалась мне два месяца назад, и я был ею одержим. Я не был ее единственным мужчиной, но некоторое время верил, что это так.
Итак, Клеанс на меня не смотрела. Она не отрывала глаз от Пьера… Как и мы все, конечно же, но она смотрела на него пристальнее, чем другие. В нем было нечто, что одинаково действовало на всех, мужчин и женщин, — какой-то магнетизм, внутренняя неодолимая сила, власть — хотя в ту эпоху никто из нас не мог бы сформулировать это в подобных словах.
— Это сюрприз… Сегодня ночью я устрою вам праздник. Настоящий…
В глазах Пьера вспыхнул жестокий блеск. В те времена меня и его уже принимали за братьев — скорее всего, потому, что у нас были одинаково темные волосы и бледный цвет лица. Но глаза были разные. У меня были глаза моей матери. У Пьера — глаза демона.
— Сюрприз для тебя, Джонни…
Так он меня называл. Можно было бы счесть это прозвище знаком дружеского расположения, привязанности — но я знал, что Пьер не способен ни на малейшую привязанность. Это был монстр, который не останавливался ни перед чем и которому невозможно было противиться.
Впрочем, ни один из нас и не стал бы этого делать. Все знали, что он — наследник. У Мадлен Талько не было детей. Если кто-то должен был бы однажды воцариться над городом вместо нее, это был бы Пьер и только он.
— …и испытание для вас. Пора уже становиться взрослыми, так ведь? И потом, я всегда вам говорил: однажды случится ужасное, и…
— … и с тех пор уже ничто не будет так, как прежде, — продолжил Антуан. — Мы это уже наизусть выучили…
Блестящие глаза Пьера остановились на Антуане, и тот сразу замолчал. Антуан был первым в спорте и вообще заводилой по натуре. Единственным, кто мог заставить его замолчать одним лишь взглядом, был Пьер — и он никогда не упускал возможности лишний раз это продемонстрировать.
Затем Пьер слегка толкнул створку ворот, и мы вошли — Клеанс, Антуан, Флориана, Жиль Камерлен и я.
— Почему ты не собрал всех? — спросила Флориана.
Все обернулись к ней. Флориана редко обращалась к Пьеру напрямую, точнее, редко задавала прямые вопросы: обычно она ходила вокруг да около, никогда не поднимая глаз, жеманно складывая губки бантиком и постоянно накручивая на палец прядь волос: этот жест был для нее тем же, чем для других были курение, — способом расслабиться.
— Сегодня мне нужны только пятеро, — ответил Пьер, но поворачивая головы, по-прежнему следуя во главе нашей небольшой процессии.
Я переглянулся с Жилем Камерленом — его бледно-голубые глаза в отблесках лунного света на снегу казались почти белыми. Я догадался о его опасениях, но в то же время понял, что он питал к Пьеру безграничное доверие.
Пятеро… как пять лучей пентаграммы. На моей памяти впервые собрание членов Showder Society происходило под открытым небом. Да еще и ночью…
Мы углубились в заросли. Несмотря на снег, дорогу все же можно была различать, и, несмотря на холод, нельзя было не удивляться невероятной тишине и самому виду парка, напоминавшего декорацию к сказочной пьесе… Мы молча шли, полностью заСтефан был растерян.
стегнув свои утепленные лыжные куртки, и наши тяжелые зимние ботинки оставляли свежие глубокие отпечатки на снегу. Оставалось всего четыре дня до Рождества, но здесь, в отличие от города, который был щедро иллюминирован по этому поводу, ничто не напоминало о празднике.
Минут через двадцать Пьер остановился.
— Вы знаете, где мы сейчас? — спросил он.
Антуан уже собирался что-то сказать, но промолчал.
— В самом центре парка, — ответила вместо него Клеанс. — Здесь когда-то все началось…
Пьер лишь мимолетно взглянул на нее — ему нравилось ее мучить, обращаясь с ней подчеркнуто пренебрежительно. Сейчас я понимаю, хотя тогда это не было для меня столь очевидно: именно поэтому Клеанс дарила мне свои милости щедрее, чем другим, — она, без сомнения, хотела вызвать в Пьере ревность, отдаваясь тому, кто из всей компании был ему наиболее интересен. Кто, по сути, даже и не был частью этой компании.
Я посмотрел вокруг — ничего необычного, по крайней мере, на первый взгляд. Здесь действительно был перекресток двух дорог — позже их заасфальтировали, но, кроме этого, ничто не привлекало внимания. Потом я заметил, что дерево, под которым мы стояли, было выше и массивнее остальных, а его широко распростертые ветви, клонящиеся под тяжестью снега, образовывали над нашими головами подобии свода, напоминающего ледяное кружево.
— Сегодня ночью, — негромко произнес Пьер, — вы станете взрослыми. Настоящими мужчинами и женщинами. И настоящими детьми этого города. А ты, Джонни, — он повернулся ко мне, — сегодня станешь самым свободным из нас. Я сделаю тебе особый подарок на зимнее солнцестояние в твои шестнадцать лет… И на твой первый шабаш.
В меня буквально впились пять пар глаз. Для всех собравшихся я был и по-прежнему оставался чужаком. Я не знал, чем именно они занимаются вместе со своими родителями, в чем они участвуют. Более того, я лишь недавно узнал, чем занимаются мои собственные родители. Точнее, мой отчим. Сегодня я был кем-то вроде приглашенного зрителя, а не одним из тех, кому предстояло пройти обряд посвящения, скорее всего, этим приглашением я был обязан своей встрече с Клеанс и… дружбе с Пьером. Никогда прежде я так страстно не мечтал стать одним из них. Какой угодно ценой.
— Ты знаешь, как здесь обстоят дела, Джонни… Есть живые и есть мертвые… есть палачи и жертвы. И есть Дьявол. Никакой другой власти, кроме него. Если ты не на его стороне, ты нигде. Иными словами, ты приговорен.
Эти разглагольствования меня не удивили, хотя я знал, что Пьер не верит ни в дьявола, ни в Бога. Не так давно я понял, что главное для него — стремление к полному подчинению окружающих и собственному наслаждению, на что он и направлял все свои способности. Поэтому я не заблуждался насчет его речей да он и сам это понимал. Пьер лишь хотел еще больше укрепить свою власть над остальными, и в частности — надо мной: он знал, что если я сейчас отступлю, то исключу себя из их сообщества навсегда. А может быть, даже и подвергну себя опасности.
— ОН с нами этой ночью, — благоговейно прошептал Жиль Камерлен. В отличие от Пьера, он был одержим искренним рвением в своем служении Князю тьмы, отчего во время спиритических сеансов ему порой удавались поразительные вещи. Жиль верил в помощь сил зла и, по моим наблюдениям, в самом деле ее получал.
На губах Клеанс появилась одна из ее легких загадочных улыбок, в которых сквозило чувство превосходства. Интересно, а насколько она во все это верит? Но я знал, что это совершенно беспредметный вопрос, — если бы Пьер сказал, что способен полюбить только женщину-птицу, Клеанс уселась бы на метлу.
— Вы должны образовать круг. Встать по одному вон туда… и туда… и туда. Я не должен вас видеть. И слышать.
Теперь я заметил пять деревьев, образующих окружность, центром которой было то место, где находился Пьер. Пять убежищ, похожих на ажурные сквозные гроты. Мы разошлись и укрылись под деревьями, как он нам приказал. Никто из нас и не подумал ослушаться — даже сегодня я не перестаю поражаться той власти, которую имел над нами этот наш ровесник. Пьер открыл свой рюкзак, достал оттуда факел и зажег его. Потом стал ждать — и мы вместе с ним — в непроницаемом плотном белом безмолвии этой ночи зимнего солнцестояния.
Прошло минут десять, и я уже стал замерзать, неподвижно сидя на корточках у ствола «моего» дерева, как вдруг послышался скрип снега — кто-то шел быстрыми, уверенными шагами — и почти одновременно — слегка хриплое дыхание. Я невольно вздрогнул. Это ведь не мог быть он, не так ли?..
Через полминут— Он автослесарь… Ворюга вообще-то.
ы мой отчим показался из-за поворота одной из двух пересекающихся дорог. Ирония судьбы: он прошел примерно в четырех метрах от меня и при этом меня не заметил. Было около полуночи. Отчим, кажется, успел приложиться к бутылке. Он увидел факел, лицо Пьера…
— Господи боже, да что стряслось?! — выдохнул он. — В какое еще дерьмо ты вляпался?
— У меня перехватило дыхание — до такой степени я был потрясен. Я даже забыл о холоде, который с каждой минутой сковывал меня все сильнее. Кто бы мог подумать, что эти двое знакомы — да еще настолько коротко, судя по манере общения! Конечно, они встречались у Талько, но это само по себе не могло бы их так сблизить.
Теперь Вильбуа стоял точно в центре круга, рядом с Пьером.
— Сегодня ночь солнцестояния, — произнес Пьер очень серьезным тоном.
— И что с того?
— В ночь солнцестояния кто-то должен умереть. Либо невинный, либо виновный.
— Ну и кого ты замочил? — спросил отчим почти весело — этот бандитский юморок лет десять назад совершенно очаровал мою мать.
Мое удивление все росло: мало того что Вильбуа знал Пьера, но, оказывается, ему было не впервой являться по вызову дня выполнения грязных поручений.
— Пока никого, но сегодня ночью ты мне понадобишься, — ответил Пьер.
Он стянул шапку и перчатки, и красноватый свет факела озарил его породистое аристократическое лицо. Ему еще не исполнилось шестнадцати, но он уже был выше Вильбуа как минимум на десять сантиметров и впервые в жизни отчим показался мне низеньким, даже каким-то приплюснутым, словно раздавленным самой ситуацией, присутствием Пьера, той западней, которую Пьер ему приготовил… а может быть, не ему, а мне? Я не успел додумать эту мысль до конца — между ними с каждой секундой росло напряжение, и разговор уже шел на повышенных тонах.
— Мать твою, Пьер, что еще за херню ты собираешься учинить? С каких это пор тебя интересуют солнцестояния и прочая погребень? Я-то думал, ты хочешь позабавиться, и больше ничего, — Вильбуа смолк, но сразу добавил: — Как я.
И в эту секунду вся моя ненависть, которая терзала меня с детства и отравляла все юношеские годы, не угасая ни на минуту, поскольку питалась надеждами на будущую месть, которые я лелеял целыми часами, взорвалась, как вулкан, тлевший долгие годы, — и мою душу, словно лава, затопило невероятное отвращение. Несмотря на холод, мне стало жарко. Шарф меня буквально душил.
— Я не собираюсь учинять никакую херню, — ответил Пьер презрительным тоном. — Каждое мое действие имеет смысл, ты этого еще не понял? Так или иначе, уже поздно: ты в это замешан.
Со своего наблюдательного пункта я не мог различить лица Вильбуа, но услышал, как тот возмутился:
— Это во что еще?
Пьер высоко поднял факел и закричал:
— Пора!
Мы бесшумно вышли из своих укрытий — лишь снег посыпался с веток, нарушив застывшую красоту пейзажа.
— Что за…
— Оставайтесь, где стоите, — приказал Пьер, — и в этот момент я ощутил всю интенсивность бушующей в нем силы.
Мы застыли. Вильбуа оглядел всех по очереди и, конечно же, узнал. Он был доверенным лицом Талько, а значит, и Андреми, и наверняка видел родителей моих товарищей по оружию на том или ином сборище. Затем он повернулся и увидел меня. Мы обменялись взглядами, в которых сквозило обоюдное отвращение, но Вильбуа не сказал ни слова. Даже удержался от непроизвольного «Ты?..». Мы с ним никогда, НИ-КОГ-ДА, как говорила мать, не обменялись ни единым словом. Думаю, даже мое имя застряло бы у него в горле.
— Мы пока еще невинны, ты знаешь? — произнес Пьер почти сочувственным тоном.
— Это вы-то? — хмыкнув, сказал Вильбуа.
Не обращая внимания на эту реплику, Пьер продолжал:
— В ночь солнцестояния нужно пролить кровь невинных… чтобы себя ею запятнать. Но лишь виновные могут запятнать невинных, не так ли? Он взглянул в глаза Вильбуа и добавил: — А мы невиновны… пока.
Вильбуа застыл на месте. Мы все оцепенели от изумления и ужаса. И еще… от нетерпеливого предвкушения — словно голодные волчата.
Время как будто остановилось. Пьер продолжал говорить абсолютно спокойным голосом:
— Ты умрешь на том самом месте, где все началось. Где ОН явился в первый раз. Гийому де Шабанну — предку не Талько, а Андреми, точнее, моей матери, Матильды де Шабанн. Это он открыл дверь, и…
— БЕРЕГИСЬ!
Клеанс первая заметила револьвер, который Вильбуа резким жестом откуда-то выхватил, пока Пьер был увлечен своей семейной эпопеей. Однако Пьер среагировал моментально: прежде чем мой отчим успел выстрелить, Андреми изо всех сил ударил его горящим факелом в висок.
Вильбуа лежал на земле. Его щека была обожжена. Густая струйка крови стекала на снег, поблескивающий в лунном свете. Она казалась маслянистой, как нефть.
Наступила полночь. Оставалось четыре дня до Рождества. И всего минута — до того, как случится ужасное и больше уже ничто не будет так, как прежде: я совершу убийство. Вместе с ними. Умышленное и хладнокровное.
— Он из КГБ.
— Что?!
— Стефанчик, послушай меня внимательно. Тебя арестовал КГБ, тебя посадил в тюрьму КГБ.
— А ты что, раньше думал, что в этой стране людей арестовывает кто-то другой? Может, мировой суд в Гааге? — весело спросил Стефан.
Глава 67
— Да слушай меня, черт тебя побери! Ты не задумывался, почему из всех демонстрантов посадили одного тебя? Просто совпадение?
— Папа, о чем ты говоришь?
Одри подняла глаза, в которых блестели слезы, несмотря на то что она испытывала противоречивые эмоции: отвращение, ужас, сочувствие…
— А твой сосед по камере, который совершенно случайно оказался специалистом по бомбам? Ты думаешь, что это опять совпадение? И совершенно случайно он имел доступ к взрывным материалам, да? А твой брат Абрам? Его случайно арестовали, случайно бросили в психушку? Нет, Стефан, все это было подстроено!
— Нет…
— Эти люди… — наконец сказала она.
— Против Абрама у них ничего не было, — горько произнес Яков. — И все же на них наши действия не произвели ни малейшего впечатления. Они никак не отреагировали на наше заявление. Теперь ясно, что они просто хотели, чтобы мы продолжали взрывы. И они знали, что мы будем продолжать. — Голос его сорвался.
— Да, это они, — кивнув, сказал Николя. — Флориана де Морсан вышла замуж за Манделя — он не был членом Showder Society. Жиль Камерлен до сих пор в Лавилле, и…
— Да возможно ли это?
— Американец мне на многое открыл глаза, — устало произнес Яков. — Он сказал, что бомбы, которые мы взрывали, были сделаны из материалов, предоставленных ЦРУ.
— Я знаю эти имена, — перебила его Одри. — И их самих я тоже знаю… — Она на секунду замолчала и добавила, совершенно потрясенная: — Это родители моих учеников. А Пьер — это…
Стефан был потрясен.
— Федоров, — продолжал отец, — использовал нас. Он сыграл на нашей злости, на нашем невежестве. Этот американец считает, что мы пешки в их игре. Так же, как и он сам. Он считает, что КГБ рассчитывает арестовать нас за несравнимо более страшный террористический акт. А произойдет он завтра.
— Да, это Пьер Андреми.
— Во время парада?
Одри вздрогнула.
Яков кивнул.
— Ну, и что же мы будем делать?
— Я не понимаю, — произнесла она упавшим голосом.
— Американец сказал, что у него есть кое-какие идеи. Я обещал ему нашу помощь. Возможно, нам понадобится еще чья-нибудь помощь, я не знаю. Но в любом случае мы должны действовать очень быстро.
Николя зажег сигарету, затянулся, выдохнул клуб дыма.
72
— Ты попала в очень необычное место, Одри. «Дело Талько», о котором ты, скорее всего, слышала, на самом деле — лишь верхушка айсберга.
Москва
— Что ты хочешь сказать?
В «рено» Шарлотты Чарли выехал на широкий проспект Мира. Впереди и слева неясно вырисовывался шпиль главного павильона ВДНХ. Мимо него, виляя из стороны в сторону, проехали две машины. Водители были явно пьяны. Проспект был плохо освещен.
На ветровое стекло упала капля, за ней другая, третья… «Вот черт, — подумал Стоун, — снег превращается в дождь». Это резко ухудшает видимость и усложняет езду. А времени все меньше и меньше. Необходимо было как можно скорее найти старообрядцев, каждый час на счету.
— У этого города долгая история, и за многие годы здесь происходило множество… сверхъестественных явлений. Пагубных. Жестоких. Разумеется, не все местные жители — потенциальные убийцы, но они… не такие, как в других местах.
Шарлотта сказала, что, возможно, сможет найти способ узнать имя руководителя подпольной сети. Но теперь она пропала. Исчезла.
Чарли очень надеялся, что она в безопасности.
Одри об этом догадывалась. Первая глава романа начиналась с разговора между собравшимися на чердаке лицея участниками Showder Society. Они говорили об убийствах, исчезновениях, летающих предметах и лицах в тумане — и Одри уже собиралась отшвырнуть рукопись и спросить у Николя, какого черта он подсунул ей какой-то подростковый ужастик. Лишь когда она стала замечать в романе явно автобиографические детали, перед ней понемногу забрезжил свет. Черный свет истины…
Теперь у него оставалась последняя надежда: Уинтроп Леман. Соня в конце концов сдалась и рассказала, что ее отец действительно несколько дней назад приехал в Москву. Все оказалась точно так, как подозревал Чарли: Леман был приглашен на празднование Дня революции в качестве почетного гостя Советского государства. Но он приехал и с другой, тайной целью: освободить наконец свою единственную дочь из коммунистического плена. Освободить Соню, всю жизнь прожившую в Москве.
— Я познакомился с Пьером в лицее, через Клеанс. Как ты уже поняла, она была в него безумно влюблена.
Итак, Чарли предстояло встретиться со своим бывшим начальником, человеком, когда-то предавшим его отца. Необходимо было заставить его помочь, хотя бы ради Сони. Она сказала, что Леман остановился в «Национале». То есть в том самом отеле, где Стоун заказал себе номер.
Леман был его последней надеждой.
Одри на минуту прикрыла глаза, вспоминая фотографию, которую видела в доме Клеанс Рошфор.
Через несколько минут Чарли приедет в «Националь» и встретится со стариком.
— Там, на снимке… — тихо проговорила она.
Думая обо всем этом, Чарли загипнотизированно следил за движением «дворника», сметающего со стекла капли, не забывая, однако, наблюдать за дорогой. Вдруг откуда-то из подсознания в его мозг проникла мысль: пара круглых фар уже слишком долго преследует его на одном и том же расстоянии.
Дождь уже лил как из ведра. Чарли поймал себя на том, что инстинктивно увеличил скорость. В приступе страха он с такой силой вдавил тяжелый ботинок в акселератор, что ему понадобилось немало усилий для того, чтобы снова взять себя в руки и сдержаться.
— Его там нет. Но он сделал этот снимок.
Огни приближались.
Одри вздрогнула.
И теперь их было три пары. Две другие машины были не легковые, это были грузовики.
Боже мой, они приближались к нему!
— Пьер был очень… необычным подростком. Самым умным из нас. Самым зрелым. В нем была уверенность и осознанность взрослого. Из-за этого он нам казался гораздо взрослее нас.
Две пары фар принадлежали огромным массивным грузовикам. Теперь один из них двигался по левому ряду, второй — по правому. Машина Стоуна ехала между ними, по центральной полосе.
Осознав, что происходит, Чарли сразу постарался перевести «рено» в правый ряд и дальше, с дороги, но было уже поздно: грузовик справа ехал уже вровень с его машиной.
— Темный гений, — прошептала Одри.
Один из грузовиков был огромный фургон с надписью «Хлеб», другой — что-то типа машин, которые в Америке можно встретить только в сельской местности. Его кузов был зарешечен, и внутри в клетках сидели куры.
— Да… и нет. Ты, наверно, догадалась, что у этих людей и родители тоже были… не такие, как все. И им с детства доводилось видеть… разные вещи. Ужасные вещи.
Приблизившись вплотную к «рено», грузовики начали сдавливать автомобиль с двух сторон.
Послышался чудовищный металлический скрежет сначала справа, а потом и слева.
Он замолчал. У Одри не было никакого желания слушать дальше.
Стоун вел машину уже на предельной скорости, с силой вжимая педаль газа в пол. Но, как бы быстро ни ехал «рено», грузовики держались вровень, со все возрастающей частотой ударяя автомобиль с обеих сторон. Теперь он точно знал, что они хотят его убить.
— Во всяком случае, я так предполагаю, — добавил Николя. — Мы об этом никогда не говорили, но сейчас, в свете того, что я знаю, это кажется вполне вероятным. Все они потеряли невинность в том возрасте, когда она особенно драгоценна. Они уже были развращены — меньше, чем Пьер, но… — Он замолчал.
Где же тоннель? Где-то поблизости должен быть тоннель, в миле отсюда. У въезда в него три полосы сливаются в две. Чарли уже видел его впереди. Ему необходима всего минута — и он будет там. Через шестьдесят секунд грузовики должны будут поменять ряд… и не было ни малейшего сомнения, что они сделают все возможное, чтобы раздавить его еще до того, как въедут в тоннель.
«Рено» швыряло из стороны в сторону, как теннисный шарик, от мощных ударов грузовиков. При каждом толчке Чарли подпрыгивал. Вдруг, после очередного удара машины с курами, через заднее сиденье автомобиля слева пошла трещина.
— А ты? — спросила Одри.
Трещина! Еще толчок — разбилось правое заднее стекло. Чарли почувствовал, как осколки брызнули по лицу и шее. В этот момент панический ужас сменился в нем сверхъестественной уверенностью и спокойствием. Что-то контролировало его изнутри, не допуская страх. До тоннеля оставалось около сорока пяти секунд езды. Держа руль одной рукой, Чарли полностью опустил стекло с водительской стороны. Потоки воды с ревом ворвались в салон автомобиля. Стоун протянул руку и схватился за грязную решетку грузовика с курами. Подергав за нее, он убедился, что она прочная. Отлично, эту клетку можно будет использовать как лестницу.
— Я — нет. Моя мать принимала участие во всем этом… вместе с Вильбуа. Но меня она в это не втягивала. Вот почему Пьер выбрал Вильбуа своей жертвой.
Грузовик справа с ужасающей силой ударил в «рено», швырнув его на вторую машину. Чарли вывернул руль в противоположную сторону. Над головой свистел ветер.
— Не понимаю…
Бац!
Машина с курами толкнула автомобиль опять, на этот раз еще сильнее, и разбила «рено» крыло, помяв свое собственное. При этом машина Чарли влепилась в противоположный грузовик, и дальше они поехали уже вместе, оглушительно грохоча разбитыми частями.
— Пьер держал в кулаке всю компанию. Как все убийцы такого типа — я имею в виду, сексуальные маньяки, — он больше всего наслаждался абсолютной властью над другими. Он обладал всей полнотой власти над ними — но не надо мной. А он больше всего на свете любил…
Стоун наклонился, быстро развязал шнурок на ботинке и, упершись левой ногой в правую, снял правый ботинок и засунул его под педаль газа. Ее заклинило. Акселератор был разбит, и автомобиль продолжал двигаться вперед, влекомый одним из грузовиков, сцепившись с ним разбитыми крыльями.
— Развращать, — вместо Николя произнесла Одри.
Въезд в тоннель был уже совсем рядом. Ехать осталось секунд двадцать, не больше. Держась за руль правой рукой, Чарли протянул левую, ухватился за перекладину решетки и через окно вытянул свое тело наружу, оттолкнувшись ногой об разбитое лобовое стекло.
Он чувствовал в себе невероятную силу. Она была ему необходима, и она пришла.
— Именно. Но я был другим. Я не принадлежал к их миру. К городу, где совершались деяния, выходившие за рамки всякой морали. К городу, где Вильбуа и ему подобные были хотя и презираемы «высшими слоями», но необходимы им. Потому что убийства были основной и главной целью их существования…
Чарли подтянулся, вдруг перекладина подалась под его весом.
Одри пристально взглянула на Николя и внезапно все поняла.
Выхода не было. Альтернативой была только смерть в раздавленном автомобиле. Стоун подкинул тело и схватился за перекладину выше.
Эта держится крепко.
— Поэтому Андреми выбрал единственное существо, которому ты желал смерти… Чтобы навсегда тебя с ними связать.
Да, она держалась крепко, и теперь он был на грузовике. Быстро взглянув вниз, Чарли увидел, что его машина несется вперед, а грузовики продолжают мять ее с двух сторон. Возможно ли, чтобы они не заметили, как он вылез?
Куры под ним истерично кудахтали. Дюйм за дюймом Стоун продвигался вперед, к кабине.
Николя на нее не смотрел. На его губах появилась горькая улыбка. Он задумчиво смотрел на туман за окном, и внезапно перед ним словно наяву возникла сцена из далекого прошлого: похороны отца. Странно, что пятилетний ребенок смог так хорошо все запомнить — воспоминание было ясным, как день без тумана. Он увидел лицо матери под черной вуалью, на котором отражались скорбь и ужас, и что-то еще… только потом он понял, что это была радость. Она уже любила Вильбуа в ту пору. Точнее, это была не любовь, а страсть, въевшаяся в плоть и отравившая кровь. Всепоглощающая. Разрушительная.
Внизу раздался оглушительный треск и скрежет, и, бросив взгляд, Чарли увидел, что машина Шарлотты оказалась под колесами хлебного грузовика, крыша ее раскололась надвое. Подъехав к тоннелю, «рено» врезался в бетонную опору и превратился в огромный огненный шар!
В этот же момент оба грузовика въехали в тоннель и стало совершенно темно.
Туман породил и еще одно воспоминание: шорох и шепоты, доносившиеся из подвала… Что там происходило на самом деле?.. Этого он не знал и никогда не стремился узнать. Он вспомнил их крики по ночам… ссоры… животный секс… ночи, проведенные в пьянстве и игре… Долгие взгляды матери и ее молчание, отягощенное чувством вины: отдаваясь Вильбуа, она предавала своего ребенка. Как он написал в одной из своих книг по поводу героини, «ее наслаждение имело цену — детство ее сына». Одиль Ле Гаррек это знала. И эта истина, терзавшая ее, сделала их отношения невозможными и — как показало будущее — уже невосстановимыми.
Стоун уже подполз к кабине и, вглядевшись в темноту, сумел различить очертания профиля мужчины с толстой шеей и в кепке, пребывающего в счастливом неведении, что их жертве удалось пережить ужасное столкновение.
Крыша кабины была мокрая от дождя и очень скользкая, но, распластавшись на ней, Чарли удалось проползти еще дальше, дальше, дальше… к краю. И вот окно открыто.
— А знаешь, на самом деле это убийство меня спасло, — наконец тихо сказал Николя, и в его глазах, обращенных к Одри, мелькнула горечь. — Ирония судьбы: Пьер хотел сделать из меня убийцу, хотел, чтобы я пошел по его стопам… А получилось наоборот: если бы я не убил моего отчима, то… я бы наверняка плохо кончил. Я продолжал бы расти, сжигаемый ненавистью и отвращением, и рано или поздно вся жестокость, накопившаяся у меня внутри, обратилась бы против меня самого… или других.
Стоун вытащил из-за пояса брюк пистолет, снял его с предохранителя. Другой рукой он, дрожа от холода, держался за край крыши.
Шофер не знал, что Чарли в паре футов от него. Стоун вывернул руку и наставил пистолет на его голову. Этот человек еще минуту назад пытался убить его.
Он закашлялся и вдруг ощутил какую-то волну, поднимавшуюся у него в груди. Груз, давивший на него все это время, теперь исчез. Он мог дышать свободно. Почему именно сейчас? — мимолетно удивился Николя. Почему с Одри?.. Но решил, что ответ может подождать. Сейчас важно было сказать ей все. Признаться во всем, ничего не скрывая.
— Привет, — по-русски произнес Чарли… И нажал на курок. Пуля вошла прямо в лоб, на лобовом стекле появились капли крови. Шофер как-то гротескно, даже смешно ткнулся лбом в руль, будто вдруг решил немножко вздремнуть. Кровь начала капать на его колени.
Стоун извернулся и отчаянным толчком втолкнул тело в кабину. Поколебавшись мгновение, он в конце концов с отвращением отбросил тело и успел схватиться за руль как раз в тот момент, когда грузовик выехал из тоннеля. Стянув с мертвеца кепку, Чарли нахлобучил ее на себя: на расстоянии силуэт будет похож.
— Мы убили его в парке. На том самом месте, где, по легенде, было посажено самое первое дерево… Мы совершили ритуал, в котором я мало что понял. Остальным он был знаком — они уже участвовали в подобных обрядах, а я лишь краем уха о них слышал… Я знаю только, что именно я нанес смертельный удар. Прямо в сердце. Когда Вильбуа был еще жив… Потом… — Николя глубоко вздохнул, избегая смотреть на Одри, — потом Пьер вырезал у него сердце. А тело мы перенесли в одну из подземных галерей.
Машина ехала по улице. В свете дуговых ламп, освещающих кабину, кровь окрасилась в отвратительный зеленоватый цвет. Второй грузовик ехал сзади. Стоун взялся за длинную рукоятку допотопного переключателя скоростей и резко рванул вперед. Шофер в другом грузовике просигналил веселый мотивчик, поздравляя коллегу с победой. Чарли ответил тем же и свернул с проспекта Мира на первую попавшуюся улицу.
— Галерей? — переспросила Одри.
73
СССР, город Подольск
— Да, под городом существует множество катакомб, связанных подземными ходами. Некоторые из них проходят как раз под парком. Нужно просто знать, где спуститься…
На огромном грязном поле стояли три эксперта по вооружению спецназа. Они внимательно смотрели на каменную пирамиду в полукилометре от них. Это было небольшое сооружение, построенное из гранитных блоков. Шло уже четвертое испытание, и все три предыдущие были успешны.
— Потрясающая модель, — сказал один из военных.
Мы его сожгли. Кажется, только тогда я полностью осознал, что мы сделали — что я сделал: когда дикое безумие, охватившее нас, стало понемногу утихать, и мы молча смотрели, как человек, который был моим отчимом, поджаривается, словно… кусок мяса.
— Да, — ответил второй. — Точно те же внутренние и внешние размеры. Даже камни подобраны так, чтобы точно воспроизвести оригинал.
Поле, на котором проводились испытания, раскинулось в сорока километрах на юг от Москвы. Это был военный полигон, в 1982 году переданный армией спецназу. Когда-то это был аэродром, сейчас же его использовали исключительно для испытаний взрывных механизмов и бомб.
Николя вздохнул, чувствуя, как на него наваливается огромная усталость.
Все трое прилетели сюда на вертолете ГРУ, и все должны были немедленно после завершения испытаний вернуться в Москву. Они стояли молча, наблюдая за объектом.
— Потом мы разошлись — Пьер сказал, чтобы мы ни о чем не беспокоились, он сам обо всем позаботится. Я так никогда и не узнал, куда делись останки Вильбуа.
Раздался ужасающий грохот, страшный громовой каскад, вспышка белого огня, вой. Огромные каменные глыбы разлетелись в разные стороны, поднятые страшной силой изнутри. Через долю секунды от пирамиды ничего не осталось. Земля содрогнулась, но скоро все затихло, и только серые обломки блоков, разбросанные по полю, напоминали о страшном взрыве.
Когда я вернулся домой, оказалось, что мать еще не ложилась. И я сказал ей: «Все кончено. Он больше не вернется. Он ушел навсегда». Она ни о чем не спросила, не сказала ни слова в ответ. Молча ушла к себе. И наша жизнь продолжалась так, словно бы десять последних лет были просто иллюзией, которая почти полностью развеялась, оставив лишь магический порошок мелких воспоминаний: запах в доме, какие-то вещи, одежда… Полиция не стала проводить расследование — видимо, никто особенно не стремился узнать, что случилось… Вильбуа был простым исполнителем, как десятки других. Его смерть ничего не значила.
— Наш парень действительно отличный работник, — произнес один из военных с едва уловимой улыбкой на губах.
Я отдалился от своей школьной компании. Правда, по-прежнему мечтал о Клеанс — но издалека… Скорее всего, я любил уже не ее, а свое воспоминание — тот идеальный образ юной девушки, который я хотел сохранить больше, чем реальный. Реальность была слишком отталкивающей — я не мог забыть, как ее лицо сказочной принцессы исказилось ненавистью, когда она сжала в руке окровавленный кинжал… С другими я здоровался — вежливо, но холодно. Между нами возникло взаимное отчуждение, как бывает между случайными любовниками, знаешь?..
74
Да, Одри знала этот барьер, который возникает порой наутро между двумя людьми, у которых нет ничего общего, кроме ночи, проведенной вместе — без особой страсти и без продолжения.
7 ноября. 0.36 ночи
— Но он не отступался, — прошептала она вместо ответа. — Андреми…
Совершенно измученный, исцарапанный и окровавленный Чарли отъехал подальше от центра города. Грузовик с цыплятами привлек бы слишком большое внимание на центральных улицах столицы.
— Нет. Время от времени я находил в портфеле записку — у нас тогда были портфели, а не рюкзаки…
Остановившись на Садово-Спасской улице, он нашел телефон-автомат.
— …и в ней была та самая знаменитая фраза…
Вокруг никого не было, улица была пуста, не было даже милиционера.
— Да… Однажды он дождался меня у выхода из лицея после занятий и сказал…
Чарли закрыл дверь будки, вставил монету в автомат и набрал номер домашнего телефона Шарлотты. Ответа не было.
Он позвонил ей на работу. Гудок, еще гудок, еще.
Николя прикрыл глаза, вспоминая слова Пьера, сопровождаемые пристальным взглядом, от которого мурашки пробегали по коже: «Твой отчим нанес нам визит в Showder Society… Он требует тебя. Ты должен к нам присоединиться…»
— Я слушаю, — наконец ответил мужской голос.
— Мне нужна Шарлотта Харпер, — сказал Чарли. — Это ее друг.
— Но я так этого и не сделал. Я отгородился от всех и ждал только одного: когда можно будет собрать сумку и уехать. Мне еще не было восемнадцати, когда я в последний раз переступил порог своей комнаты, а в следующий раз вернулся туда только после смерти матери. Я стер Лавилль-Сен-Жур из памяти, я стал ревностным парижанином и сделал все что мог, чтобы забыть… Мне более-менее это удалось, хотя я чувствовал, что в каждой из моих книг присутствуют отголоски той истории…
Длительная пауза.
— Мне очень жаль, — проговорил наконец мужчина, ее оператор, наверное, — но Шарлотта должна была вернуться сюда уже шесть часов назад. И я не имею представления, где ее носит. Должен сказать, что это большое свинство, потому что у нас тут настоящий завал.
Он замолчал. Одри не осмеливалась нарушить молчание, обуреваемая противоположными чувствами. Кто этот человек, сидящий напротив нее? Убийца? Несчастный ребенок? Влюбленный, собирающийся предложить ей руку и сердце?
Чарли повесил трубку и прислонился к стеклянной стенке будки. Ее поймали. Ее арестовали. Конечно, они пришли за ним, его не оказалось, и они арестовали ее.
— Почему ты вернулся? — наконец спросила она.
Была половина первого ночи, но наступило время разбудить дряхлого старика и заставить его помочь им.
— Месяц назад я получил записку. В ней была та самая фраза. Я не удивился. Я знал, что он жив. Я никогда в этом не сомневался. Когда его арестовали, я был поражен, узнав о его наклонностях. Долгое время мне казалось, что Пьер Андреми — это скорее дух… а теперь выяснилось, что у него есть тело. Что он убивает ради наслаждения. Физического наслаждения. Зато мне оказалось достаточно того, что я узнал из его дела, чтобы понять: он спасется.
Аллея навела Стоуна на мысль. Во всех отелях, которые ему приходилось видеть, существуют служебные ходы. И русские гостиницы, конечно, не исключение: вряд ли они станут выгружать мешки с картошкой и ящики с яйцами с главного входа.
Тыльной стороной отель «Националь» выходил на узкий переулок, заставленный урнами с отходами, вонючей массой гниющей пищи. Чарли сразу заметил, что рабочие кухни проходили в здание мимо этих урн, через черный ход. Даже в это время суток люди входили и выходили, хлопая дверью. Видимо, это были работники ночной смены.
— Почему?
Чарли уверенно, даже нагло направился ко входу. Надо прикинуться русским или, на худой конец, — очень целенаправленным иностранцем. Тогда никто не станет задавать ненужных вопросов. А он и так привлечет внимание своей разутой ногой.
Но его никто не окликнул. Ну какой чужой пойдет в отель ночью через кухню?
— Потому что он — Зло, вот и все. Как будто этот город возлагал на него большие надежды… как будто феи-покровительницы Лавилля качали его колыбель… Он — венец творения Лавилля. Возможно, даже его воплощение. А Зло не исчезает так просто… с помощью канистры бензина. Даже если это запечатлено на пленке. То же самое и с «делом Талько». Тогда частично раскрылось то, что здесь творилось на протяжении столетий, но… всегда найдутся какие-нибудь Талько. Здесь или в другом месте. Под тем или другим именем…
Очутившись внутри, Чарли увидел, что, конечно же, попал не в центральный холл. Но в «Национале», как и в других гостиницах, была черная лестница, которой пользовались в основном горничные и дежурные. Чарли шел по коридору. Кто-то выставил на порог номера ботинки: их должны были почистить. Стоуну было очень стыдно, но он надел их и пошел дальше. Немного маловаты, но ничего.
На втором этаже он без труда отыскал ленинский номер-люкс. На нем висела медная табличка. В последние годы здесь селили почетных гостей, которым, однако, не хватило значимости для того, чтобы их разместили на Ленинских горах или в Кремле.
Одри ужаснулась, осознав истинный смысл слов Николя, и одновременно сердце ее сжалось от предчувствия опасности, угрожающей Давиду.
Телохранителя, видно, не было.
— Андреми… здесь? — сказала она, заставляя себя поверить, что все услышанное ею — не плод писательской фантазии, что она и в самом деле, находясь в полупустом ресторане дорогого отеля, ведет разговор о зле, ритуалах, жертвоприношениях…
Старик в шелковом халате спал. Он долго не открывал дверь, а открыв, непонимающе уставился на непрошеного гостя.
На его лице не отразилось никаких чувств.
Сотрудник ЦРУ и пресс-атташе посольства США в Москве Фрэнк Парадизо сразу узнал в посетившем его человеке Чарльза Стоуна. Когда-то у него был кратковременный роман с Шарлоттой Харпер, и он случайно наткнулся на его фотографию, лежащую в ящике стола среди разных ненужных вещей. Фрэнк тогда спросил, кто это. Она сердито забрала фото, не ответив на вопрос.
Незадолго до их прихода в посольство Парадизо получил из Лэнгли закодированную телеграмму. Она была помечена знаком «Роял». Это означало, что речь идет о сверхсекретной операции, о которой известно очень и очень немногим. В ней сообщались подробные данные о внешности и биографии Стоуна, бывшего сотрудника ЦРУ, совершившего убийство. Телеграмма была подписана директором ЦРУ Тэдом Темплтоном и предупреждала, что Стоун, возможно, попытается перейти на сторону русских. Парадизо предписывалось сделать все возможное для поимки этого человека.