— Да неужели? Верится с трудом.

Мерси взяла пустой стакан и присела к столу.

— Можно немного вина?

— Конечно.

Она налила себе и Джейн.

— Учтите, если вы напьетесь до полудня, то пропустите встречу.

— Какую встречу?

— А разве вы не встречаетесь с некоей Элспет?

— Ах да… Спасибо, что напомнили. Она фотограф.

— Вас будут снимать?

— Очень смешно.

— А что вы будете говорить: «сыр» или «слива»?

— Ни то, ни другое. Буду говорить «дерьмо». Запомните на будущее: невозможно сказать «дерьмо», не улыбнувшись.

Мерси рассмеялась и стащила у нее сигарету. Джейн притворилась, будто не заметила.

— А куда девать всю эту ветчину?

— Мы ее съедим. Вы, я и Уилл. Он вернется. Уилл мальчик. Знаете, он из тех юных созданий, которым каждую неделю требуется новая пара обуви, потому что он растет. И зовется мальчишкой. Совсем не похож на девочек. Мы росли только по воскресеньям. В такие дни, как сегодня. Именно поэтому нам надо есть ветчину — это наш день — ваш и мой. А если вспомнить, то когда-то это был и мой выходной. Вот так…

Джейн взяла ее за руку.

— Господи, спасибо Тебе за милость, что послал мне Мерси. И спасибо вам. — Она поцеловала Мерси руку и опустила ее обратно на стол.

Наступила тишина.

Ни одна из женщин не двигалась.

А потом Мерси нарушила молчание:

— Вы слышали — я сказала: умер Джесс Куинлан?

— Нет. Боже мой! Бедный Люк.

— Люк нашел его в парке у реки. Скончался от передозировки.

— Этого следовало ожидать.

— Вероятно.

— А где он был? Я думала, он убежал.

— Гм… вернулся.

2


Воскресенье, 9 августа 1998 г.


В два часа Джейн, как и договаривались, приехала на Морнингтон-стрит к Элли Бентон, где у той был дом, он же студия. В отличие от многих зданий на этой улице, дом Элли не поражал размерами, зато радовал глаз прекрасным эдвардианским стилем. Как и два соседних — очевидно, их проектировал один архитектор.

Элспет Бентон было под сорок. Почти ровесница Джейн, она иногда тоже посещала занятия Джей Ти Уатерби. Элли считалась фотографом-портретистом, но любила делать «портреты» помещений и садов без людей. Правда, люди при этом словно бы присутствовали. Джейн ей как-то сказала: «Ты снимаешь призраков».

И угодила в точку: знаменитейший снимок Элли, завоевавший национальные и международные премии, запечатлел завиток дыма, оставшийся после того, как, по ее просьбе, Орсон Уэллес поднялся со стула и отошел в сторону. Орсон Уэллес, кроме всего прочего, был известен тем, что курил сигары. И Элли подумывала, не уговорить ли его отказаться от курения на время сеанса, как поступил Юсуф Карш, когда работал над портретом Уинстона Черчилля. Но ей не нравилось слово «подражатель», и поэтому она попросила свою модель как следует, по-уэллесовски, затянуться, выдохнуть и уйти из кадра. Подпись под фотографией была проста: «Орсон Уэллес, 1982».

Открыв дверь и пропуская Джейн в дом, Элли немного иронично заметила:

— А я уж опасалась, что ты струсишь и не объявишься.

В студии на столе лежал большой коричневый пакет с напечатанными фотографиями, на котором было написано «Джейн».

— Ну вот… — Элли улыбнулась. — Полагаю, мне не следует спрашивать, как у тебя там все было…

Джейн пожала плечами.

— Ора Ли, так не годится. Пожать плечами — ничего не сказать. В чем, собственно, и цель. Хочешь бокальчик красненького?

— Конечно.

Джейн отставила сумку и села. Пакет, заполненный Милошем, был помещен — возможно, специально — на середину стола. Стол был круглый, обтянутый зеленым сукном, словно женщины собрались играть в карты.

Элли вернулась с вином, налитым в гигантские шарообразные фужеры на толстых ножках. Поставив фужеры, она шлепнула рядом пепельницу.

— Ну что ж, скажу откровенно, недурно. Господи, да он просто потрясающий! — Она плотоядно ухмыльнулась и выпила.

Джейн проделала то же самое, но без ухмылки.

Элли наклонилась к ней через стол:

— Как его зовут?

— Милош. Он не модель.

— Друг?

— Знакомый.

— Понятно. Я бы не прочь его пофотографировать. Только в одежде.

Джейн рассмеялась.

Потом посерьезнела:

— В самом деле?

— Да.

— Знаешь, лицо у него не бог весть что. В одежде он… — Джейн запнулась, подыскивая слово, — не очень выразителен.

— Нет. В нем кое-что есть.

Джейн отвела глаза.

Элли взяла конверт, открыла и высыпала снимки на зеленое сукно. Разместила их так, чтобы каждый смотрел на Джейн. При этом Элли касалась фотографий только ногтями, словно боялась оставить отпечатки пальцев.

— Ора Ли, дорогая, я вижу здесь не изучение натуры. Это — любовные послания.

Джейн по-прежнему смотрела в сторону.

— Они хороши?

— Да.

— И означает ли это, что передо мной открывается совершенно новая карьера: фотографирование голых мужиков? О, пардон, мужских ню?

— Нет. Но, возможно, перед тобой открывается совершенно новый способ видения.

— Неужели?

— Точно.

Джейн откинулась на спинку стула.

— Могу я тебе кое-что сказать? — спросила Элли.

— Разумеется.

— Все то время, пока ты думала, будто снимаешь его задницу, его плечи, его член, ты снимала его. На этих снимках не просто раздетый парень. Здесь личность. Цельная, но не связанная со всеми нами. Неземная. Может быть, даже ангел.

— Как ни странно, я все время мысленно называла его «мужчина-ангел». Только ангелы не раздеваются перед дамами.

— А этот разделся.

Джейн промолчала. И выпила.

— Почему ты на них не смотришь? — поинтересовалась Элли.

— Я их боюсь, — призналась Джейн. — Наверное.

— Взгляни вот на этот. — Элли протянула ей один из снимков. Но Джейн только покосилась на фотографию. — Бери, бери. — Элли помахала снимком в воздухе. — Держи и рассматривай.

Джейн поставила шарообразный фужер на стол и взяла у Элли снимок.

— Что это, по-твоему?

Джейн не ответила.

— Это Ора Ли, дорогуша. Это ты: ты, какой сама себя никогда не видишь.

Одно лицо, глаза смотрят вверх, губы чуть-чуть раздвинуты в улыбке.

Она была красива.

В самом деле. Но не только. Она выглядела потерянной.

Элли взяла ее за руку:

— Никто из нас не способен видеть себя. Мы можем видеть только друг друга.

Джейн прикусила губу, отложила снимок и посмотрела на Элли со слезами на глазах.

— Он даже не фотограф. Просто щелкнул, и все.

— В нужный момент. Он тебя поймал. В этом суть фотографирования. Ловить людей, когда они того не сознают. Даже стул, стол и лампа понимают, если кто-нибудь садится, дует пиво или щелкает выключателем. Но секрет видения — настоящего видения — это когда стул только что освободили, стакан опустошили, грязные приборы положили на тарелку и свет выключили…

— Как в тот раз, с Орсоном Уэллесом?

— Да, как в тот раз, с Орсоном Уэллесом. — Элли взяла фотографию Джейн. — Я колебалась, отдавать тебе ее или нет. Решила: неподходящий момент. Может быть, потом, когда ты станешь достаточно старой.

— Достаточно старой? — изумилась Джейн.

Элли улыбнулась:

— Я не собираюсь ничего объяснять. Никогда не извиняться и ничего не объяснять. Кредо каждого художника. Ты только вдумайся: эта фотография разбила мне сердце и в то же время вылечила меня. Я расплакалась, когда твое лицо стало возникать в проявителе, но когда процесс завершился, мне хотелось смеяться. Это ты, Ора Ли. И пора тебе это знать.

Элли не отличалась привлекательностью. У нее был другой сорт красоты. Честность. Подавать она умела только свои фотографии, но не себя. Всегда носила волосы не той длины: или слишком длинные, или слишком короткие, одевалась не в те тона, вероятно, потому, что, как многие фотографы, видела мир черно-белым. А на ноги нацепляла то, что сама именовала обувью Греты Гарбо — грубые башмаки слишком большого размера.

Джейн подняла глаза, положила свой снимок поверх других, перетасовала с остальными, словно колоду карт, и опустила в конверт. Но все время продолжала смотреть на Элли.

— Знаешь, есть такая книжка о жестоком обращении с детьми — называется «Наш маленький секрет». Так вот, это будет нашим маленьким секретом.

— Ясно.

— Я их внимательно посмотрю, когда буду одна.

— Наверное, разумно.

— Ты в курсе, что Грифф от меня ушел?

— Конечно. Это всем известно. Он постарался.

— Неужели?

— Еще бы…

— А где он сейчас?

— Ты что, не знаешь?

— Иначе бы не спрашивала.

Элли отвела глаза. И солгала:

— Понятия не имею, где он сейчас. Не мое это дело. И, честно говоря, мне все равно.

Но ей было далеко не все равно. Уже потому, что это касалось Джейн. Такова была основа их дружбы — да и любой дружбы Элли. Она не испытала романтической любви. Любовь ей заменяли люди. Если она их ценила. В своем отношении она почти не делала разницы между тем, что ее привлекало: между мужчинами, женщинами, детьми, собаками, кошками и совсем иным — пейзажами, ангелами, дневным и лунным светом, тьмой. Все это дары, когда умеешь их принять.

Джейн открыла сумку, положила в нее фотографии и достала кошелек:

— Я расплачусь наличными, Эл, — не хочу никаких записей.

— Ты что, свихнулась?

— Надеюсь, что нет.

— Ора Ли, дорогая… Я не возьму ни пенни. Мне нужно только знать, как с ним связаться.

— А вот этого я тебе сказать не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Это не его профессия. Он этим не занимается — не зарабатывает на жизнь. И я просто не могу тебе сказать.

— О’кей, — улыбнулась Элли. — Тогда обещай мне одну вещь.

— Постараюсь.

— Когда в следующий раз влюбишься и позаимствуешь аппарат, возвращайся более счастливой.

— Решено. Если такое случится.

— Обязательно случится. Я даже знаю, как его зовут.

— Неужели?

— Да. — Элли поднялась со стула. — Его инициалы Г. К. Он вернется. Верь в это. Я верю.



Через полчаса Джейн сидела в парке на самой уединенной скамейке, вдали от дорожки.

Она достала из сумки конверт, но еще не открыла.

9 августа. За один месяц весь ее мир рухнул. Она могла бы поверить, что такое может произойти за год. Но чтобы за месяц…

Трой. День рождения Гриффа. Страстное желание приобрести дом. Перебитый Люком телефонный кабель. Появление Милоша — не только в доме, но и в ее жизни. Таинственное поведение Гриффа. Его слезы ярости и бессилия. Потеря обещанных ролей. Невообразимое исчезновение из семьи. Популярнейший из актеров покидает сцену и закатывает представления исключительно у себя дома — в этом было что-то загадочное и зловещее. И влияние всего этого на Уилла, который уходил от нее с каждым днем все дальше, в полную невозможность общения: ни ей с ним, ни ему с ней. Почему бы вам всем не пойти на хрен. Господи! И Редьярд тоскует. И Джесс мертв. И Лоретта потеряна и скончалась. И Мейбел далеко. И Милош… Что Милош?

Как в дымке… увиденный, испробованный, но все еще незнакомый.

Все быстро началось и так же быстро закончилось. Неужели? Именно. А сможешь? Да. Прощай.

Прощай.

Она коснулась лежащего подле нее на скамье конверта.


Посмотри.


Не могу.

Ее руки дрожали.

Что, если кто-нибудь увидит, как она рассматривает фотографии голого мужчины?

Никто ее не увидит — Джейн это знала, но не хотела поверить.


Паранойя — спутник всякого тайного любовника — так что ты, по крайней мере, не одинока.


Джейн достала фотографии, но некоторое время держала на коленях изображением вниз.

Милош.

Джейн.

Она отделила свой снимок и, чтобы не видеть себя, положила под конверт.

Мимо пролетела стая уток.

Дикие кряквы и чирки.

Джейн следила за ними, пока утки не улетели вниз по течению, где послышался шум, когда они сели на воду. Кряканье и детский голос: мамочка! утки! утки!

Мамочка, утки, утки! Как часто она слышала это от Уилла, кричавшего таким же писклявым голоском.

Птицы.

Джейн зацепила пальцами одну из фотографий.

Милош сидит, подняв колено — голова откинута назад, к балке, кожа поблескивает.

Господи, помилуй.

Она подняла снимок выше, в сочившийся сквозь листву свет.

Какого цвета у него глаза?

Джейн не могла вспомнить.

Темные.

Просто темные.

Кажутся черными, потому что зрачки расширены и фотография немного мутновата из-за витавшей в воздухе пыли.

Джейн положила снимок обратно и не стала смотреть другие. Память о заснятых моментах была лучше, чем их вещественное воспроизведение.

Она закрыла глаза и сидела в полной неподвижности.



После того как был снят последний кадр и камера отложена в сторону, Милош повел ее по ветхим ступеням на сеновал.

Они лежали бок о бок на солнце — теперь оба нагие, оба в пыли и, когда целовались, ощущали привкус красного вина и друг друга.

Их пальцы встретились, соприкоснулись. Она направила его к своей груди. Милош положил одну ладонь ей на живот, а другой накрыл грудь.

Никто не произнес ни слова. Над ними метались и пищали ласточки. По дороге проехала машина, в небе пролетел самолет, на соседнем поле тарахтел трактор.

Джейн скользнула вниз вдоль его тела, волосы струились вслед; она гладила его, ощупывала, ласкала языком.

Милош раскинул руки, даря себя, как драгоценное яство.

Откуда мы это знаем? — удивлялась Джейн. Откуда знаем, что делать? Что можно, а чего нельзя?

Она владела им так же полно, как обычно мужчина владеет женщиной. Нашла в мечтах, когда тянулась за стаканом вина. А теперь упивалась им.

Наконец она откатилась в сторону — ее рука на его бедре, его рука на ее плече. По-прежнему молча.

Птицы затихли. Все замерло.

Когда они проснулись, начинались сумерки: еще не стемнело, но день клонился к закату.

И только в машине по дороге обратно в Стратфорд Милош произнес:

— Спасибо.

И все.

Высаживая Милоша на углу Эри и Онтарио, Джейн сжала его ускользающую руку так, что заболели пальцы. И отпустила.

— До свидания, Милош.

— До свидания.

Он так ни разу и не назвал ее Джейн.



Теперь, в парке, Джейн посмотрела на свою фотографию.

Qui va la? Кто это?

Я.

Просто я.

Но вся.

Джейн сунула снимки обратно в конверт, конверт положила в сумку, бросила сигарету, загасила каблуком, затем подняла окурок и опустила в карман.

И отправилась домой на Камбриа-стрит.



Ночью Джейн приснилось, будто она на вечеринке, где все гости — и мужчины и женщины — одеты, как Моника Левински, — в голубые платья с пятнами. И это никому не казалось ни странным, ни скандальным.

Люди в платьях Моники Левински не прятались — были самими собой. Джейн и знала и не знала, кто они: так бывает во сне — видишь незнакомцев, но кажется, что они ближайшие друзья.

Кто-то пел песню.

Не настоящую — услышанную во сне.

Она была и грустная, и счастливая — то приятная, то какая-то далекая: одни диссонансы.

Все будто бы находились на борту корабля — посреди моря. Солнце то ли всходило, то ли закатывалось — Джейн так и не разобралась. Но это было не важно. Судно куда-то следовало, однако пункт назначения никого не интересовал. Джейн нисколько не боялась. И никто другой не казался напуганным.

Она подошла к борту посмотреть на море — и с ней вместе некто чужой, кого она и узнавала, и не узнавала. Они положили руки рядом на поручни, но не коснулись друг друга. Появлялись и исчезали звезды. Солнце — луна, свет и тьма, а они, одинокие, все стояли бок о бок.

Где мы? — гадала во сне Джейн. Откуда взялись? Отправляемся или прибываем, спешим домой или оставили дом?

На корабле не было детей. И животных тоже. Только мужчины и женщины в одинаковых голубых платьях.

Рано утром Джейн пришла в свою студию и положила конверт с фотографиями в шкаф.

Минуту стояла, соображая, во сне она или наяву.

Заперла ящик, однако ключ продолжала держать; он холодил ей руку, и Джейн поняла, что вернулась домой.

И еще этот ключ ей напомнил, что она пережила кораблекрушение.

Одежда на ней была насквозь мокрая.

Она сняла ее, бросила в сторону и, все еще сжимая в руке ключ, забралась в постель.

Посмотрела на часы; шесть. Еще два часа можно поспать.

3


Понедельник, 10 августа 1998 г.


В половине третьего Джейн стояла в зале супермаркета «Зерс». В руке пластиковый пакет с луком-латуком, зеленым луком, сельдереем и двумя консервными банками тунца. И еще — с майонезом «Хеллман». Все для салата.

За ее спиной сгрудились магазинные тележки, а какая-то женщина, стоявшая рядом, хотела свою сдать.

— Простите, пожалуйста, вы не подвинетесь, — вежливо попросила она. — Я не могу проехать.

— Да, да, — ответила Джейн. — Конечно… извините, но…

— Вам плохо?

— Мне…

— Мэм?

— Я… вы не знаете, где здесь общественный… — Что?


В самом деле… что?



Господи боже мой!


— Общественный туалет? Вам нехорошо?

— Нет… общественный… — наконец она вспомнила слово, — телефон.

— На автомобильной стоянке. Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да, да… спасибо.

Наконец Джейн протолкалась к двери. Телефоны оказались слева снаружи. Она вошла в одну из будок. Дверь хлопнула, но не закрылась.

Она поставила сумку с покупками на пол и, разыскивая монету, чуть не выронила кошелек.

Опустив четверть доллара в аппарат, с трудом вспомнила номер Клэр.

На другом конце линии раздался звонок.

Четыре, пять, шесть гудков — прежде чем ответила запыхавшаяся Клэр.

— Алло! Извините. Я была в саду.

— Клэр?

— Джейн?

— Нам надо увидеться. Немедленно.

Клэр поняла, что это в самом деле очень срочно.

— Хорошо. Хью отправился играть в гольф. Можешь заехать?

— Да.

— Ты где?

— В «Зерсе».

— В «Зерсе»? Потеряла карточку и хочешь позаимствовать тридцать долларов?

— Нет.

— Тогда что?

— Здесь не могу говорить. Скажу, когда приеду.

— Ну давай, детка. Жду. Я дома.

Сумка.


Что?


Сумка. Салат из тунца.

Джейн нагнулась, подхватила сумку, уронила, взяла снова и с трудом справилась с упрямой дверью телефонной будки.


Где же «субару»?


Она обвела взглядом стоянку.

Вон там.

Через десять минут (хотя хватило бы и пяти, но Джейн повернула не там, где надо) машина подкатила к дому Хайлендов на Шрузбери.

Клэр ждала ее у дверей:

— В чем дело?

Джейн переступила порог и прошла прямиком на кухню.

— Ты мне что-то привезла? — Клэр ткнула пальцем в сумку, которую Джейн держала в руке.

— Ах, это… Нет… Забыла оставить покупки в машине.

Клэр уже открыла бутылку и поставила бокалы.

— Садись.

Джейн опустилась на стул.

Клэр налила вино. И ждала.

Молчи, думала она. Пусть заговорит сама.

Джейн сгорбилась и невидящими глазами смотрела в пустоту. Потом распрямилась:

— Мне только что сказали… я только что узнала… никак не могу поверить…


Вот оно… То, чего я ждала.


— Что?

— В отделе свежих овощей толкалась эта чертова стерва… Мери Джейн Рэлстон. А я брала сельдерей и зеленый лук.