Арчи положил три снимка леди имярек и Пилигрима прямо под лампу, встал и нагнулся над ними.

— Ну как? Видите что-нибудь? — спросил Юнг.

— Нет.



И чуть погодя:

— Вообще-то…

Еще чуть позже:

— На этом снимке…

Арчи взял фотографию, лежавшую посередине, и поднес ее поближе к глазам. Отошел к окну, где свет был естественным — снежно-белым, не таким желтым.

— Здесь, — сказал он наконец, — на плече у Пилигрима что-то есть, чего нет на остальных снимках.

— Слава Богу! — выпалил Юнг и бухнулся в кресло Арчи.

— Почему «слава Богу»?

— Значит, я не сбрендил.

— Не сбрендили потому, что на плече у Пилигрима что-то есть? — рассмеялся Арчи.

— Скажите мне, что это.

— Не могу. Слишком смутное изображение.

— Посмотрите еще раз! Внимательнее!

— Ей-богу, Карл Густав, это смешно.

— Посмотрите еще раз!!!

Арчи, ошарашенный этой внезапной вспышкой ярости, ничего не ответил и вновь повернулся со снимком к окну.

— Похоже… на бабочку. Хотя, конечно, этого не может быть. Скорее всего это снег — но выглядит как бабочка.

Юнг закрыл глаза и прижал обе ладони к губам. Арчи положил снимок обратно на стол, к остальным.

— Ну и что это значит?

Юнг ничего не ответил.

Он встал, сунул фотографии в карман, допил бурбон, подошел к двери, помахал рукой и заявил:

— Спасибо, мистер Менкен.

Арчи сел за стол.

— Бабочка? Не может этого быть, — сказал он вслух. — Не может!



Назавтра Юнг приехал в Кюснахт обедать.

— Психея, — прочла Эмма, глядя в книгу поверх тарелки с супом, — это персонификация души, охваченной страстной любовью. Изображается в виде миниатюрной крылатой девушки, а иногда — в виде бабочки.

Эмма посмотрела в сторону окна, через которое Юнг глазел на свой нарцисс.

— Тебя это интересовало? — спросила она.

— Да, спасибо, — еле слышно прошептал он в ответ. А потом добавил: — Скажи мне, что ты тоже ее видишь!

Эмма глянула на пресловутую фотографию, подняв лупу, чтобы поймать бабочку в фокус.

— Да, — промолвила она. — Я ее вижу.

— Арчи думает, это просто снег.

— я сама так сперва думала, — откликнулась Эмма. — В конце концов, она же на снимке неподвижна. Но как она выжила? Разве бабочки не впадают зимой в спячку? Откуда она там взялась?

— Это Психея.

Эмма еле сдержала улыбку. Фигура Карла Густава со спины вдруг показалась ей какой-то жалкой. Грустно…

«Не может быть, чтобы он в это верил! Но он верит. Он верит — или же хочет верить, — что статуя Психеи каким-то образом сотворила бабочку, сидящую на плече у Пилигрима. Конечно, это полная чушь. Быть такого не может».



— Иди поешь, — сказала она. — У тебя сегодня есть еще пациенты?

— Да. Один.

— Ясно. Поешь, станет легче.

Юнг сел, развернул салфетку и заткнул за воротник, как это сделал бы ребенок. Или крестьянин.

— Левериц и его медведи, — произнес он.

— Бог мой! Мистер Левериц такой неугомонный! Ты уверен, что справишься? У тебя усталый вид.

— Я и правда утал. Но я справлюсь. Должен. Если, конечно, он не спустит на меня собак.

— Ты вроде говорил, что он с ними завязал.

— Все зависит от степени паранойи. Вот уже неделю никаких собак действительно не было.

Отто Левериц верил, что живет в медвежьей берлоге. Возможно, это было обусловлено тем, что он вырос в Берне. По легенде, в двенадцатом веке основатель Берна заявил, что назовет город в честь первого же зверя, убитого на охоте. Поэтому на городском гербе был изображен медведь.

Танцующие медведи, заключенные в клетку медведи, сидящие в берлоге медведи и затравленные медведи были постоянными спутниками Леверица. А время от времени он сам становился медведем. Во время кризисов его травили собаками так ему казалось, — и тогда на него приходилось надевать смирительную рубашку. Когда-то Юнга заинтересовала мания бедняги, но теперь, по прошествии трех месяцев, сеансы с Леверицем его утомляли. Слишком много собак.

— Который час? — спросил он.

— Рано еще, так что не дергайся. Ешь. Ты должен не только работать, но и жить.

Юнг поднял пустую ложку и опустил ее.

Эмма не спускала с мужа глаз. Он демонстративно уставился в сад за окнами.

«Все будет хорошо, — подумала она. — Все будет хорошо. Это пройдет».

Медведи, собаки и бабочки. Мужчины, которые должны были умереть, но остались в живых. Женщины, обитающие на Луне. Такую жизнь он выбрал, и Эмма должна была поддерживать его силы. Все образуется. Он просто переработался, перенапрягся и пере… Как это? Переутомился. Переоценил свои силы. Тем не менее он здесь, и, с гордостью глядя на него, Эмма подумала: «Он найдет выход. Он всегда находит выход».

10

Сон.

Возможно, он слышал музыку. Похоже на то. Кто-то пел. Леонардо подошел к окнам. Камзол был расстегнут, шнуровка на рубашке развязана, волосы распущены, пояс брошен на пол.

Спину Леонардо освещал огонь камина. Бордовый бархат камзола прочертили оранжевые полосы, как будто пламя оцарапало его своими пальцами.

— Иди сюда!

Герардини замер на месте.

— Иди сюда! Я хочу показать тебе кое-что.

— Что?

— Подойди и увидишь.

Герардини стоял как вкопанный у стола, не спуская глаз с портрета обнаженного юноши. Мой брат. Значит, вот как это было? Невинное на вид приглашение — иди сюда, — и свечи начинают оплывать, свет от камина бежит по полу, а запах ириса, розмарина и апельсинов становится единственной реальностью…



Герардини подошел к окну. Рука Леонардо неожиданно обхватила его за плечи.

— Видишь? Месса кончилась.

Из открытых дверей церкви Святой Марии устремился поток фигур в сутанах с капюшонами.

Рука Леонардо спустилась на талию Герардини.

— Я устал. Ты должен помочь мне.

— Я не знаю как.

— Что за чушь! Прекрасно знаешь.

Леонардо нагнулся и поцеловал юношу в губы, прижимая к себе и расстегивая его камзол.

Герардини отпрянул.

— у меня есть кинжал!

Леонардо выпрямился — удивленный, но улыбающийся.

— Кинжал?

— Да.

— Ты спятил? Что я такого сделал? Мы занимались этим сто раз!

— Вы не понимаете. Я боюсь.

— Ты никогда не боялся. Никогда. Только не меня.

— Вы не понимаете! Я не…

— Что — не?.. Ты меня не любишь?

Леонардо рассмеялся.

Герардини глянул на площадь. Пес умер. Прихожане, оплакивавшие усопших, разошлись. Двери церкви закрылись. Костры по-прежнему горели, но людей, сидящих вокруг, начало клонить ко сну. В их общем силуэте не было ничего человеческого — издали он казался контуром горной гряды.

Рука Леонардо вновь упала на плечо Герардини.

— Я всегда сначала брал тебя сзади. Помнишь? Стоя. Вот так…

Он настойчиво прижался к юноше сзади и с силой сунул ему в рот пальцы свободной руки, приговаривая:

— Вот так, вот так. Тебе нравится, правда?

Его губы впились в левое ухо Герардини. Он сорвал с юноши камзол, и тот повис на одном плече. Леонардо быстро взялся за застежки, скреплявшие лосины юноши с поясом.

— Ты пахнешь точно так же, как и раньше. Волосы, шея, кожа…

Леонардо взял руку Герардини и положил ее на свой восставший член.

— Не-ет!

IОноша развернулся и ударил Леонардо в лицо.

Тот дал сдачи — так сильно, что Герардини упал.

Потом нагнулся, поднял мальчика и сорвал с него рубашку.

Руки Герардини взметнулись вверх, прикрывая тело. Леонардо дважды ударил его по лицу. Дважды — а потом еще раз.

Юноша скрестил руки, прижав локти к груди.

Голос Леонардо доносился до него словно откуда-то издалека.

— Мне не говорят «нет»! Никто! Встань на колени и проси прощения!

Мальчик обмяк и рухнул на колени.

— Простите.

— Еще раз! И как следует!

— Простите, Мастер!

— Встань!

Герардини не мог пошевелиться:

— Встань!!!

Леонардо схватил юношу за волосы и поднял на ноги. Потом взял за руку, протащил по комнате, бросил на стол и, сорвав с него лосины и туфли, швырнул их в огонь.

Герардини опустил руку вниз, прикрывая пах, и закрыл глаза.

Слишком поздно.

Леонардо уже увидел… и отвернулся.

Герардини сел.

— Я пыталась сказать вам, — проговорила она. — Но вы не слушали».

11

Юнг читал это в полночь, сидя в своем кабинете, облаченный в пижаму и халат. Он нашарил пачку с сигарами, вытащил одну и чиркнул спичкой.

Не осознавая, что делает, Юнг поднес горящую спичку к губам и опомнился только тогда, когда почти уже сунул ее в рот.

— Черт побери! — выругался он.

Встал, налил себе стакан бренди.

Ты ведешь себя как пьяница, Карл Густав.

Кому какое дело? Мне нужно выпить! А кроме того, я совершенно трезв.

Ты чуть не поджег себя! И это признак трезвости? АЙ-аЙ-аЙI Целый стакан бренди! Так ты недолго останешься трезвым.

Отвяжись!

Ты слишком много пьешь, Кар Густав. А жаль. Такой острый ум…

— Отвяжись, Я сказал!

От его крика еле слышно задрожали оконные стекла;

С кем ты разговариваешь, Карл Густав? Здесь нет никого, кроме тебя u меня.

С призраками.

Тут нет призраков.

Тебе виднее.

Вот именно.

Юнг сел и выпил. Потом посмотрел на дневник Пилигрима с этой возмутительной историей, написанной его возмутительным почерком, в которой он обливал грязью одного из величайших людей, когда-либо ходивших по земле… И все это в таком спокойном, нейтральном тоне, словно читаешь порнографический отчет из зала суда!

А теперь еще и это. Очередной поворот.

Я пыталась сказать вам, — проговорила онa.

Проговорила она. Проговорила она. Проговорила она.

Выходит, речь шла о какой-то бабе!

Ну-ну, не горячись! Что ты имеешь против женщин? Почитай лучше дальше и узнай, кто она такая.

Я не хочу знать, кто она такая! Она самозванка, черт бы ее побрал!

Опять ты чертыхаешься, Карл Густав. Не стоит опускаться до ругани. Это неприлично.

А мне плевать! Плевать, черт побери!

Вижу. А зря, потому что ты катишься по наклонной. Кстати, что ты делал, читая дневник? Ты сам-то заметил? Мы в университете называли это «шаловливые ручонки». Помнишь? Так мы говорили о мастурбации, то есть, выражаясь более деликатно, о самоудовлетворении.

Я не дотрагивался до себя! Всего лишь поправил брюки. Мне было неудобно сидеть…

Ты будешь курить свою сигару?

Да! Обязательно!

Юнг сунул сигару в рот и закурил.

Перефразируя твоего бывшего друга доктора Фрейда, порой сигара — это просто сигара.

Прекрати! Никакой это не фаллический символ!

А я что говорю?

Ты намекаешь… Послушай! Меня не возбуждает совращение юношей. И перестань обливать меня грязью!

Но она не юноша. Она девушка.

Все равно не возбуждает.

Значит, ты ненормальный.

— Заткнись, Бога ради!

Ты снова говоришь вслух сам с собой.

Хорошо. Раз ты не хочешь оставить меня в покое, я буду читать дальше и узнаю все, что написано в этом проклятом дневнике — и почему!

Тишина.

Только шелест страниц.

А затем удовлетворенный вздох. Вот оно!

«Платье, или, вернее, маскарадный костюм…»



«Платье, или, вернее, маскарадный костюм, полетело к ее ногам. Ей было велено надеть его и сказано — почти с отвращением, — что Леонардо не интересует ее тело… Разве только как объект анатомических изучений.

— Надень его!

Девушка встала и, съежившись, повернулась к нему спиной. Ни один мужчина еще не видел ее обнаженной.

Кто-то из юных друзей Леонардо, очевидно, надевал это платье на масленицу — до пришествия Савонаролы. Голубое, расшитое звездами, вырезанными из посеребренной бумаги и приклеенными на ткань в виде созвездий: пояс Ориона — на талии, Плеяды — поперек груди, Кассиопея — на спине, а по кайме — Млечный Путь. Не будь она так напугана, девушка залюбовалась бы им и, наверное, даже похвалила эту веселую выдумку. Но сейчас ей было не до того.

Натянув на себя неуместное одеяние, она повернулась и устремила взгляд на фигуру, которая стояла теперь прямо, уставившись в окно.

Девушка подняла наконец голову.

— Вы позволите мне сказать?

Тишина.

— Позвольте мне объяснить вам, кто я такая. И почему я пришла сюда в таком виде…

Голос у нее дрожал. Она вцепилась пальцами в платье.

Леонардо не шевельнулся и не промолвил ни слова. В комнате слышалось только потрескивание дров в камине. Злобное потрескивание.

— Умоляю вас, дайте мне объяснить! И рассказать об Анджело.

Леонардо процедил сквозь зубы одно-единственное слово:

— Говори.

И она рассказала свою историю.

* * *

Анджело был моим братом~близнецом.

Наш отец…

Не важно почему, но я ненавидела его. Отрицать это или скрывать нет смысла. Ненависть моя жива и поныне. Я ношу ее, как камень за пазухой. Всю жизнь я ненавидела мужчин. Всех, кроме одного. Моего Анджело.

Мой Анджело. Мой ангел.

Ангел из ада. И как же я любила его за это! Боготворила его порочность. Его необузданность. Любовь к озорным проделкам.

Меня это покоряло до глубины души. Наслаждение… Восхитительный привкус порока. «Давай повеселимся!» — говаривал он.

Одним из наших развлечений было переодевание. Мы менялись одеждой. Боже, до чего он был прекрасен! Из него получалась очаровательная девушка.

Нет, очаровательная — не то слово. Его красота была настолько ослепительной, что он мог сидеть, не шелохнувшись, среди других девушек, а все мужчины в зале видели только его. Он наслаждался этой игрой. Он был куда более женственной девушкой, чем я. А я — более мужественным юношей.

Это правда.

Играя в нашу игру, мы открывали совершенства друг друга. Возможно, даже бессознательно. Мы просто были такими.

Только надев мужскую одежду, я впервые поняла, как свободно чувствуют себя мужчины в лосинах и камзолах. Я наконец могла двигаться!

И видеть себя! Не скрываться, не прятаться под маской! Быть увиденной…

В зеркале передо мной были мои ноги! Мои ступни…

И они были прекрасны — элегантные, точеные — и видны!!

В то же время, по словам Анджело, когда он одевался, как я, это давало ему возможность спрятаться и двигаться в своем собственном темпе — не гнаться за остальными, не бояться отстать. Не строить из себя настоящего мужчину.

Вначале это была только игра. Действительно игра и ничего больше. Никто не видел нас, кроме зеркал. И никто ничего не знал, кроме самой одежды.

Но однажды, когда мы в очередной раз переоделись, нас обуяло какое-то сумасшествие. Игра словно сама подталкивала нас выйти на публику. Была весна — пора безумств и чудес. Вернулись ласточки, воздух Флоренции кишел ими. Их было тысячи и тысячи, и все они летали у нас над головами, крича: «Взлетайте! Потанцуйте с нами в небесах!» Все окна были открыты, все деревья в цвету, и Анджело сказал:

— Пора нам показаться на улице.

— Люди заметят, — возразила я. — И все узнают.

— Как? Откуда они узнают? Большинство прохожих нам незнакомы. Что же до знакомых, то они примут меня за тебя, а тебя — за меня.

Он подтащил меня к зеркалу и заставил встать рядом с ним.

— Посмотри! И скажи мне: если бы ты не знала — ты бы узнала?

Я невольно рассмеялась. Это стало девизом нашей игры: «Если бы ты не знала — ты бы узнала?»

Честно говоря, он был прав. Даже мне самой казалось, что я вижу рядом с собой себя.

В тот день — не помню, что это была за дата — я почувствовала невиданный прилив уверенности в себе. Прилив самодовольства, если хотите, которого никогда не испытывала, будучи Беттой. Никогда. В образе Анджело я ощутила, что стала наконец самой собой. Это чувство коренилось здесь — вот здесь, в солнечном сплетении, — и из него исходили волны энергии, каких я как девушка не ощущала никогда.

Наше палаццо стоит на одном из самых крутых холмов, возвышающихся над городом. Мы без всяких приключений прошли до площади Санта Мария делла Салуте, где обычно собирались горожане и откуда можно посмотреть на реку. Aнджело все твердил мне, чтобы я шла помедленнее. Я была в таком возбуждении, что еле сдерживала восторг.

Улицы, и широкие, и узкие, постоянно были забиты народом, но в тот день на них высыпала такая толпа людей, собак и лошадей, что, казалось, всей Флоренцией овладела весенняя лихорадка.

— Мы неправильно идем, — сказала я. — Ты должен идти слева и на два шага позади меня.

Анджело повернулся ко мне и присел в реверансе.

— Простите, синьор, — сказал он. — Это больше не повторится.

Мы перестроились, как раз когда вышли на площадь.

На пороге церкви Святой Марии играли уличные музыканты, но мы еле слышали их из-за хора ласточек и гомона праздничной толпы. Все собаки вдруг разом решили залаять, и звук этот был не тревожным, а радостным.

Я ни за что, ни за что, ни за что не желала снова становиться девушкой! Я могла бежать, если хотела. Могла запрыгнуть на парапет и читать во весь голос стихи. Могла хлопнуть знакомого мужчину по спине и пожать ему руку. Я могла показывать свои ноги и поднимать полы камзола, демонстрируя миру свою задницу, — и никто не догадывался, что я не мужчина!

Внезапно я услышала за спиной фразу, которую различила в общем гаме, поскольку голос говорившего звучал совсем близко.

— Вот тебе спина, — сказал он. — Спина Давида Донателло.

Голос был мужской.

— Да, — отозвался другой голос, помоложе. — Хорошая спина, и плечи что надо. Соблазнительные.

— Ты его знаешь? — спросил первый голос.

— Возможно, узнал бы, если бы увидел его лицо.

Они умолкли.

О ком они говорили? Чья спина? Что за спина Донателло? Я глянула влево, мимо профиля Анджело — моего зеркального отражения, — и увидела, что там стоит небольшая компания.

В ней выделялся высокий рыжеволосый бородатый человек в бархатной шляпе — похоже, душа компании. Он смотрел прямо на меня.

Взгляд его поразил меня, как удар. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Он явно любовался мной, но с оттенком угрозы, играя взглядом так, словно ему хотелось то уложить меня в постель, то выпороть, как зарвавшегося юнца.

По спине у меня прошла волна дрожи. Шея онемела. Я не могла отвести от него взгляд. Это было удивительно и ужасно. Страшно и прекрасно. Я не понимала, что чувствую, поскольку оцепенела от трепета и восторга. Мозги у меня разлетелись на кусочки, и я не знала, смогу ли их собрать.

Человека окружали шесть или семь юнцов, потрясающе красивых и высокомерных, которые, глянув в мою сторону, отводили глаза. Довольно было того, что их хозяин меня увидел — поскольку мужчина, безусловно, был в каком-то смысле их господином. Они походили на свору грациозных борзых — длинноногие, с роскошными курчавыми волосами. Трое или четверо мужчин постарше стояли ближе всего к хозяину, и одного из них я знала. Антонио Пеллигрини, сын торговца из гильдии моего отца.

Узнает ли он нас в таком виде — или же просто скажет, что мы похожи на детей одного торговца шелком?

Я отошла от железного парапета в тень арки. Но было поздно. Пеллигрини увидел нас обоих и узнал.

И назвал меня по имени!

Он показал в мою сторону, и я услышала, как он говорит хозяину:

— Это юный Анджело Герардини. А это его сестра, Элизабетта.

Мне хотелось крикнуть: «Это я его сестра! А он — Анджело!»

И еще мне хотелось крикнуть господину с голодными глазами: «Прекрати так пялиться на меня! Оставь меня в покое!»

Но, конечно же, я ничего не сказала. Ни слова. Антонио Пеллигрини отвернулся, чтобы пошептаться с хозяином, однако тот по-прежнему не отрывал от меня глаз, изучая все мое существо — дюйм за дюймом, я бы сказала.

Я увидела, как он потрогал пальцами бороду, обдумывая свой ответ, и покачал головой. Потом взял Антонио за руку и повел его прочь. Стайка блестящих юношей потянулась за ними.

— Кто они такие? — шепотом спросила я у Анджело. — Что это за люди? И человек в шляпе — кто он?

Меня трясло.

Анджело не обратил на них внимания и ничего не смог мне ответить.

Но монах, стоявший поблизости, улыбнулся и сказал:

— Быть может, вам никогда больше не доведется увидеть такого человека, юноша. Это был Леонардо — величайший художник нашего времени.

Леонардо.

Да.

Вы. Вы видели меня. Вы пожирали меня глазами.



Он умер, мой Анджело. Погиб от чумы, последовавшей за прошлогодним наводнением.

И когда мой любимый Анджело умер, я поклялась, что займу его место в мире и стану тем, кем он мог бы стать — художником, блестящим наездником, музыкантом — даже солдатом! Мне было все равно кем, лишь бы не возвращаться к роли, которую навязывал мне мой пол. Быть ничем, вечно подчиняться приказам, всегда быть униженной, не иметь права голоса … Невыносимо! Вы, должно быть, уже поняли: то, что я рождена женщиной, — мое проклятие. Я всегда, всегда хотела быть мужчиной.

В спальне я надела одежду брата. Моя кошка Корнелия лежала на кровати и наблюдала, как я преображаюсь из Бетты в Анджело. Я откинула волосы назад и надела одну из его шапочек. Перевязала грудь, влезла в красные лосины — символ бунта — и обулась в сапожки, доходившие мне до икр.

Я потеряла всякий стыд. Чтобы придать себе вид истинного мужчины, я прикрепила к нижнему белью кусок трески. Это было великолепно!

Корнелия все урчала, урчала и урчала. Ночью, когда все остальные спали в своих кроватях, я вышла на улицу и пошла, как мужчина, не скованная весом юбок и способная двигать руками, как захочу.

Именно в этом наряде — я отказываюсь называть его маскировкой! — именно в этом наряде я решила встретиться с вами во второй раз. Но мне нужна была помощь. И я вспомнила, что один из друзей детства Анджело стал вашим… юным другом. Я была все еще слишком наивна и не знала, что мужчины могут любить мужчин. Мне просто никогда об этом не говорили. Итак, я оделась в наряд Анджело и нашла этого юношу — Альфредо Страцци. Я не сказала ему о смерти Анджело, и он принял меня за моего брата. Мне кажется, он действительно поверил. Его не удивило то, что я не хочу идти в вашу мастерскую одна. Теперь я понимаю, что Страцци знал о вас и Анджело, но ничего не сказал. Очевидно, он решил, что мы поссорились и я хочу помириться с вами… Так могло быть, будь я и вправду Анджело. Но я не он.

Честно говоря, я и сама толком не понимаю, почему так стремилась к встрече с вами. Могу только сказать, что так и не сумела забыть ваши голодные глаза — и благоговение, с каким к вам относились остальные. Словно вы были богом».



Юнг уставился на страницу.

Половина второго ночи.

Запела птица. Одна трель, затем другая. Соловей?

Юнг потянулся, протер глаза, поправил очки и вновь склонился над книгой.



«Леонардо стал бесстрастным, как хирург. Холодным и невозмутимым. Он говорил ровным голосом, расспрашивая ее почти как доктор — или же юрист, фиксирующий данные. «Ваше имя. Ваш возраст? Сколько лет было вашему брату Анджело, когда он умер?»

Бетта Герардини.

Восемнадцать, в июне будет девятнадцать.

Восемнадцать.

— Вы обручены?

— Нет. Но претенденты есть.

— Вы девственница?

Это было сказано с презрительной улыбкой, словно девственность — последняя степень падения человека.

— Конечно.

— Конечно? Любопытный ответ в вашем возрасте, учитывая, в какое время мы живем.

— Я не потаскуха.

— Разве я назвал вас потаскухой?

— Мне так показалось.

— Еще более любопытно. Вы не только бросаете слова, как дротики, вы еще и воспринимаете их как оскорбление.