В какой-то миг ему почудилось, что перед ним проплыли четыре ангела в белых одеяниях с огромными крыльями, несущие на плечах фигуру младенца. Очевидно, это был Спаситель, сам Иисус Христос в пеленках.
Внезапно стало тихо, все замерли. Однако вскоре затишье было нарушено треском дров. Маноло повернулся и застыл, не веря своим глазам. Над ним вздымался столб огня, жар которого заставил толпу отпрянуть. Маноло тоже дернулся в сторону — но его пригвоздил к месту чей-то взгляд, напряженный и зловещий, устремленный на него из-под широких полей темной шляпы. Он никогда раньше не видел этого человека.
Маноло побежал, и это ощущение было настолько для него непривычно, что с таким же успехом он мог полететь. Он мчался по незнакомым улицам без табличек, мимо домов без названий, через бесконечную анфиладу открытых настежь ворот, пока не очутился над пропастью — и проснулся.
Он сел, выпрямив спину, на соломенной подстилке в конюшне. Рубашку было хоть выжимай, по телу струился пот, а руки и ноги дрожали от ночного холода.
«Там был огонь, а я бежал без костылей…» — вот и все, что он смог подумать.
На следующее утро, во вторник, шестнадцатого июля, Тереса обнаружила Маноло в своей спальне. Она не сразу сообразила, что это неприлично, и не подумала ничего плохого. Тереса совершенно его не боялась.
— Тереса…
Язык у него еле ворочался, тем более что Маноло был совершенно сонным. Ее имя прозвучало в его устах как «Терра», то есть «земля».
— Да?
— Ты нужна мне, — сказал Маноло.
Он стоял на коленях в полосе света, струившегося через окно.
Тереса села, натянув простыни на плечи.
— Я здесь, — ответила она. — Что стряслось?
Маноло зажал новые костыли под мышкой. Правой рукой он лихорадочно махал перед лицом, словно хотел коснуться его, но не мог. Казалось, он вообще потерял контакт со своим телом. Нос ускользал от него. Рот, подбородок, глаза были так далеки, словно находились на чужом лице. Уши вроде были ближе всего, и он схватился за них, сперва за одно, потом за другое, яростно сжимая их в пальцах. Он точно поймал свою уплывающую голову в воздухе и остановил ее.
Тереса понимала, что означает «нужна», когда это говорит мужчина. И крайне не доверяла подобным заявлениям, зная, что мужская «нужда» практически убила ее мать и довела тетушку до состояния полной отрешенности. Тем не менее в отличие от большинства женщин своего круга Тереса не испытывала ненависти к мужчинам — она их просто презирала. И жалела. Они были беспомощными существами, пойманными в заколдованный круг желаний, который начинался и кончался ими самими — Я, моя, мое. Женщины знали только слова ты и твоя. Они были матерями, служанками, кухарками и няньками. В один прекрасный день смерть собственная или чья-то еще — освобождала их. Такой была женская доля. Ждать своей или чьей-либо смерти. И все время ухаживать за живыми.
Сейчас несчастный калека стоял на коленях у ее окна. Она подружилась с ним и полюбила его. Тереса относилась к Маноло как к ребенку. Найденышу. Сиротке, нуждающемуся в убежище, — и не более. Но и не менее. Он был ей дорог. Любим ею.
— Ты сотворила чудо, Тереса, — сказал Маноло. — Ты спасла мою жизнь и вернула мне Перро.
Речь его — быть может, оттого, что он отчаянно хотел ее произнести — звучала совершенно нормально.
— Перро. Да, — откликнулась Тереса.
— Прошлой ночью мне приснилось еще одно чудо, и я верю, что Ты сотворишь его тоже. Ты можешь вылечить меня, — сказал Маноло. И улыбнулся. — Я уже хорошо говорю благодаря Тебе. Новыми костылями я тоже Тебе обязан. Ты накормила и приютила меня.
Тереса кивнула.
— Да. И я сделала это с любовью, Маноло.
— Сними с меня проклятие, — попросил он. — Развей его по ветру. Ты и Твой Бог. Сделайте меня таким, каким я был во сне.
Тереса закрыла глаза. «Прошу тебя! — подумала она, — Не надо! Ну не бывает на свете чудес!»
Маноло пополз вперед. На коленях, как в церкви.
— Я не могу, — сказала Тереса. — Даже не надейся. Это нехорошо.
— Прямо стоять на ногах нехорошо?
— О Боже, нет! Нет, нет! Прямо стоять на ногах — это значит, что у тебя есть… — Она хотела сказать «достоинство», но передумала. — Я не могу, — повторила она. — Ты должен понять. Я не могу.
— Но Ты нашла меня и спасла.
— Нет, Маноло. Тебя притащил туда всадник, тот самый, который тебя избил. Я просто оказалась поблизости.
— Ты вернула Мне Перро.
— И снова нет. Перро приплыл сам. Сам!
— Но Ты и Твой Бог… Ты говорила с ним!
— Возможно. Но я способна только молиться — не больше.
Я не святая!
Тереса знала, что святые не думают о чудесах. Их заботят лишь нужды других людей. Возвести мосты через пропасть между небом и землей жаждут несчастные — ослепшие, потерявшие ребенка, жаждущие предотвратить массовую бойню. Святые лишь средство, указывающее путь к спасению. А все остальное в руках Божьих.
Все это Тереса знала. Больше того: она не хотела быть святой. Она просто мечтала познать Его Величество и исполнять Его волю, в чем бы та ни заключалась.
Девушка уже столько раз страдала от чудовищных нервных срывов, что поражалась собственной живучести. И не могла не задумываться о том, почему ей удалось выжить. Ее объяснение было простым: «От меня чего-то хотят. Не ждут, а именно хотят».
Заключалось ли это «что-то» в том, чтобы она подарила Маноло возможность ходить и пользоваться руками, как все нормальные люди? Вряд ли.
Не то чтобы нужды Маноло казались ей незначительными или он был недостоин такого дара. Нет людей незначительных, когда они корчатся от боли. И нет людей недостойных. Тереса верила в это всем сердцем. Но…
Должна ли она стать посредником? Действительно ли это ее судьба? Такую судьбу отвергал даже Иисус Христос… Чудеса он творил неохотно, не без внутренних колебаний. Чудо не во мне, а в вере молящегося, что Господь может сделать все.
Она посмотрела на Маноло.
Вот он, омытый светом зари, коленопреклоненный, с пушистыми волосами, весь такой чистенький… Пальцы скрючены и все время дергаются в бессмысленных жестах. Белая рубашка, подаренная доньей Аньей, намокла от пота из-за искреннего волнения. Глаза похожи на кусочки янтаря, вот-вот готовые заняться огнем. Думать о его мучениях было невыносимо, смотреть на них — тем более.
Маноло вдруг подполз на коленях к ее кровати. Вид у него был как у ребенка, собравшегося помолиться.
— Благослови меня, — сказал он, — чтобы я мог ходить, как другие люди. Как я ходил во сне.
Благословлять могли только помазанники Божьи! А женщин никогда не удостаивали такой чести. За исключением, естественно, Святой Девы… Хотя сегодня, неожиданно вспомнила Тереса, праздник Богоматери на горе Кармиле. Она могла наложить на увечного руки. Она — но не Тереса.
— Я не могу. На мне нет благодати.
— Тогда почему Ты пришла ко мне ниоткуда? Я нашел Тебя молящейся на дереве.
— Я не знаю.
Тереса испугалась. Ей навязывали роль, которую она толком не понимала и никогда не хотела играть. Да, она может накормить, одеть и до какой-то степени защитить Маноло, однако не в силах исцелить его.
— Ты меня не любишь? — спросил Маноло.
Как ответить на такой вопрос?
— Люблю. Ты мой друг в пустыне.
— Что такое пустыня? — спросил он.
— Я думаю, она нигде — и везде, — ответила Тереса.
— Значит, Ты не знаешь?
— Она повсюду, — решительно сказала Тереса.
Маноло посмотрел на нее с разочарованием и досадой.
— В моем сне были священники и кресты, младенец Христос и ангелы. Это было знамение. Но Ты не хочешь привести ко мне своего Бога. Ты не хочешь отвести меня к своему Богу. Я ненавижу Тебя.
Тереса застыла как была — завернутая в ночную рубашку и простыни. Она отвела от Маноло взгляд. Ее трясло от страха и дурного предчувствия.
— Я плохо себя чувствую, — прошептала она, но так тихо, что Маноло ее не расслышал. — Ты можешь найти мою тетю и привести ее ко мне?
Затылок у нее начал гореть, как в лихорадке. В голове шумело.
— Пожалуйста!
— Я не могу привести Твою тетю, — заявил Маноло. — Я не умею ходить.
Он отвернулся и пополз к другой стене.
— Ты должен! Я больна! — взмолилась Тереса.
— Ты должна! Я болен! Разве я не говорил Тебе то же самое?
— Да, да. Но я не в силах тебе помочь! Не в силах!
Она разрыдалась. В голове зазвенело еще сильнее. Там словно кто-то пилил двора, которые вопили от ужаса, как живые.
— Нет! Нет! — крикнула Тереса. — Не надо!
Маноло сел рядом со своими костылями.
— Я не в силах Тебе помочь, — сказал он. — Я ходить не могу, понимаешь? Ты сама оставила меня в таком состоянии.
И тут началось. Кровать затряслась. Тереса сунула кончик простыни в рот и упала на подушки.
Прибежали люди. Горничная. Кузина. Мальчик-конюший, услышавший крик через окно, и, наконец, донья Анья.
Она подошла к кровати. Остальные испугались, поскольку никогда не видели приступов Тересы. Донья Анья подошла к горничной и шлепнула ее по щеке.
— Иди сюда! Сию же минуту!
Девушка подошла к краю кровати и послушно остановилась.
— Мы должны держать ее за руки, — велела донья Анья. Чтобы она не поранила себя.
Они так и сделали.
— Тихо, тихо, — предупредила донья Анья. — Осторожненько…
Постепенно кровать перестала ходить ходуном. Маноло, глядя из угла, увидел зеркальное отражение собственной немочи.
Когда все закончилось и Тереса откинулась на кровать, держа тетю за руку, Маноло подумал: «Ее Бог приходит и успокаивает Ее, а я останусь калекой навеки».
И тем не менее Маноло все еще любил ее — хотяон никогда больше не скажет этого вслух.
Воставшиеся летние деньки и ранней осенью Тереса по-прежнему ездила в ла Сьерра де Гредос и сидела на берегу лас Агвас. Пикаро стоял в тени чахлых дубов и пробковых деревьев. Пожелтелые пеликаны, утки и ласки по-прежнему приходили к озеру, а вот косуля с оленями, цапли и зимородки больше не показывались. И Маноло тоже. Он увел свою отару на границу la tierra dorada, так что золотая земля с се хромым пастухом скоро должны были превратиться в воспоминание.
Тереса никогда их больше не видела. Однако во сне обнаженный мужчина на костылях стоял под ветками, где она молилась, и спрашивал, знает ли она путь к Господу. За ним вилял хвостом запорошенный золотистой пылью пес; глаза у него были веселые и какие-то понимающие, что ли. Люди не сидят на деревьях — там сидят только ангелы и существа из мира иного.
Что же касается пути к Господу, Тереса как-то записала в дневнике: «Бог приходит к тебе, только когда ты перестаешь быть Богом».
Этому научил ее Маноло, невежественный и несчастный, И это была правда. Не существует других чудес, кроме дара простоты, который, когда ты его принимаешь, становится для тебя образом жизни.
Как всегда, в небе кружили голубки. Как всегда, стрекотали цикады. Как всегда, Тереса ждала появления Бога — но казалось, что Он тоже чего-то ждет.
Два года спустя у ворот Авильского монастыря кармелиток появилась молодая женщина двадцати лет и попросила взять ее послушницей. Было это в 1535 году. В течение жизни она многое изменит в своей религии. А ровно через сто лет после ее рождения Тереса де Сепеда-и-Ахумада будет признана святой за сотворенные ею — в качестве посредницы Божьей — чудеса».
9
Эмма сунула дневник обратно в ящик и повернула ключ. Трогательный и волнующий эпизод, описанный Пилигримом, закончился, и Эмма не могла себя заставить читать дальше. Пожалуй, сегодня ей стоит погулять на свежем воздухе и сделать какие-нибудь упражнения. Доктор Вальтер будет доволен. Совсем недавно он корил ее за то, что она мало двигается.
«Движение ускоряет кровообращение, — сказал он. — И укрепляет мышцы. Сидячий образ жизни вреден для спины, и вы сами будете рады, если примете меры предосторожности».
Эмма все это знала, и ей было немного не по себе оттого, что доктор Вальтер считал необходимым говорить столь очевидные вещи. Можно подумать, она никогда раньше не рожала!
Сунув ключ в карман, Эмма пошла на кухню и предупредила фрау Эмменталь, что собирается прогуляться.
Она надела легкое пальто, шляпу и, прихватив тросточку, пошла по садовой дорожке к озеру, намереваясь пройтись по берегу. «Я буду искать круглые камушки и думать о Тересе Авильской».
Через десять минут, отыскав круглый камень, который как раз помещался в ладонь, она остановилась и посмотрела на противоположный берег.
«Я хочу туда. Хочу переплыть озеро».
Она глянула в сторону города. Вон пристань, а вдалеке паром, возвращающийся из Цюриха.
Эмма выудила из кармана часы. Если поторопиться, можно успеть на паром, который должен отплыть в город ровно в три.
Очутившись на палубе и встав у перил, она почувствовала себя заново рожденной. Ветерок доносил запахи леса, несколько чаек с криками летели за паромом в надежде, что пассажиры бросят им кусочек хлеба или булочки из буфета. Дети часто кормили их, но у Эммы не было настроения. Ей хотелось просто стоять и смотреть на воду, думая о Маноло и о том, как могла сложиться его жизнь, если бы чудо произошло и он обрел власть над своими непослушными членами. Фраза «он всего лишь пастух» не выходила у нее из головы — и Эмма не понимала, почему. Неужели это так важно, что он всего лишь пастух? Нет, конечно. И все же…
Надо спросить у Карла Густава. Выходит, ее чувство сострадания избирательно? Эта мысль не давала ей покоя. Как-то раз, когда они гуляли в воскресенье в Шаффхаузене, отец сказал матери ужасную вещь. В том году Эмме исполнилось десять лет. 1892 год… Как давно это было! На улице упал старик с длинной белой бородой, и никто не помог ему встать. Мать Эммы нагнулась было к нему, но отец притянул ее к себе со словами: «Не обращай внимания. Это всего лишь старый еврей».
Эмма в свои десять лет слышала о евреях, однако знала о них очень мало. Все ее знания ограничивались тем, что евреи убили Иисуса Христа. Больше о них ничего не говорили ни дома, ни в школе, разве что приводили доводы, еще раз доказывающие этот постулат. Знаться с евреями, играть с ними и даже разговаривать запрещалось. Вы не могли спросить у еврея, который час, у евреев ничего не покупали, им ничего не продавали и, естественно, не помогали.
В то далекое воскресенье Эмма обернулась и посмотрела на старика с белой бородой. Тот уже сумел подняться на колени и стоял в позе молящегося. Возможно, он и вправду молился, поскольку ему было очень трудно встать на ноги. Но в конце концов он все-таки поднялся, подобрал шляпу, отряхнул с полей пыль и надел ее на голову — так, словно поставил точку в конце абзаца.
Всего лишь старый еврей.
Всего лишь пастух.
Эмма поняла, что ее приучили так думать и она слепо подчинялась этой привычке, ни разу даже не попытавшись задуматься: «А что, если люди и меня воспринимают точно так же?»
Ну конечно!
Она рассмеялась.
Конечно! Именно так они и думают. Всего лишь женщина!
Всего лишь еврей. Всего лишь пастух. Всего лишь женщина.
С другой стороны, она знала, что, если упадет на улице, ей помогут. Отчасти потому, что она женщина — а женщины слабы и совершенно беспомощны. Их нужно холить и лелеять. Женщин надо защищать. А отчасти, не без горечи подумала Эмма, ей помогли бы потому, что она — фрау доктор Юнг, и помощь не осталась бы без вознаграждения.
Интересно, если бы ее отец и мать увидели на улице упавшего Маноло, они помогли бы ему встать? И подали бы ему костыли? А сама она сделала бы это? Нет. Маноло — всего лишь пастух, не стоящий ее внимания. Тогда она не пришла бы ему на помощь. Тогда — но не теперь. Теперь она поумнела. Она гораздо больше знает о мире и его жестокости. Она стала взрослой женщиной с собственными сознанием и волей.
Паром приближался к Цюриху. Эмма увидела первые мосты через Лиммат, кафедральный собор с двойными шпилями и сады, вклинившиеся между доками. Такой знакомый и до боли родной вид! Хотя порой Эмма боялась этого города с его неистовой одержимостью религиозными революциями и тягой к совершенству. Именно здесь в шестнадцатом веке великий реформист Цвингли поставил католическую церковь на колени, и именно здесь в двадцатом веке ее муж, Карл Густав Юнг, поставит на колени мир психиатрии.
Мой любимый муж — отец моих детей и творец моего сознания…
Она возьмет извозчика. Так будет легче добраться до Карла Густава, поскольку пешком подниматься в гору в ее состоянии слишком тяжело.
* * *
Приехав в Бюргхольцли, Эмма еле уговорила старого привратника Константина не сообщать о ее визите.
— Я хочу сделать доктору сюрприз! — сказала она, — Он у себя в кабинете?
— Да, фрау доктор… Но умоляю: позвольте мне доложить!
— Даже не думайте! — рассмеялась Эмма. — Что это за сюрприз, если о нем знает весь мир?
— Прошу вас…
— Нет, я запрещаю! И не смейте ему звонить, Я не хочу, чтобы его предупреждали.
Она зашагала по коридору. Константин вернулся за стойку, снял белые хлопчатобумажные перчатки и надел другую пару.
— Боже мой, Боже! — бормотал он. — Боже мой, Господи!
Эмма, как обычно, трижды стукнула в дверь и открыла се. То, что она увидела, не могло быть реальностью. Это просто не укладывалось в голове. Такое она видела только в самых страшных ночных кошмарах.
Юнг развалился в кресле. Жилет и рубашка расстегнуты, брюки спущены на бедра, ноги расставлены, а между ними женщина, стоящая на коленях спиной к Эмме.
Шторы задвинуты, свет погашен, пахнет духами, табаком и старыми книгами.
Эмма моргнула, а когда снова открыла глаза, женщина — образ женщины растаял без следа. Как будто ее и не было, Юнг, встав и повернувшись к жене спиной, приводил в порядок одежду.
Эмма прислонилась к двери, опасаясь, что вот-вот рухнет. У нее не было сил дойти до кресла.
— Зачем ты приехала? — спросил Юнг. Эмма не могла выговорить ни слова
«Хотела сделать тебе сюрприз», — подумала она.
— Ты понимаешь, что у меня мог быть пациент? Какое право ты имеешь врываться в мой кабинет? Как ты посмела?
Юнгa, по-прежнему стоявшего к ней спиной, всего трясло.
Наконец он надел белый халат, пригладил волосы и повернулся.
— Была такая чудная погода, — сказала Эмма. — Я…
— Как ты сюда попала? — перебил ее Юнг; Голос у него был как нож, которым только что резали лед.
— Приплыла на пароме, — ответила Эмма. — Можно, я сяду?
— Приплыла на пароме? То есть на общественном транспорте? Выставив себя напоказ? Ты что — спятила?
— Я не понимаю, о чем ты, Карл Густав. Прошу, ты можешь включить свет? Мне нужно сесть.
Юнг включил настольную лампу с зеленым абажуром. Призрачный свет с пляшущими взад-вперед тенями придавал ему демонический вид.
Эмма, опираясь на книжную полку, стену и тросточку, наконец добралась до кресла и села. Думала она только об одном: «Как бы не грохнуться в обморок!»
Юнг молча смотрел на нее, явно пытаясь сообразить, что бы такое сказать. Потом демонстративно передернул плечами и вздохнул.
— Как ты могла? Кто угодно — но ты?! Как ты могла это сделать?
Он нагнулся к лампе.
— Что сделать, Карл Густав? — Эмма еле слышала свой собственный голос. — Что я такого сделала?
— Ты приехала из Кюснахта на пароме! На глазах у всех — в таком виде!
Стол содрогнулся от удара.
Эмма настолько растерялась, что не могла его понять. Глядя вниз, она тронула свое красивое новое осеннее пальто и прошептала:
— В каком… В каком виде?
— Ты беременна! — отрезал он так, словно сказал: «Ты прокаженная!»
— Я знаю, — ответила Эмма. — Я знаю, Карл Густав. Но сегодня такая дивная погода…
— Надеюсь, ты понимаешь, что я не собираюсь выслушивать твой бред! — заявил Юнг, не обращая ни малейшего внимания на ее слова. — Так ты будешь мямлить до утра. «Она была на пароме! — воскликнул он, имитируя визгливый женский голосок. — Жена герра доктора Юнга! На седьмом месяце беременности, представляешь? Выставила себя напоказ, так, чтобы весь мир ее видел!»
— Ты неправильно застегнул пуговицы на жилете, Карл Густав, — сказала Эмма, отводя взгляд. Ей хотелось плакать, но она сдержалась. — Знаешь что? Времена меняются. Появляться на публике беременной больше не считается преступлением.
— Это только ты так думаешь! Я лично ничего подобного не слышал. И я желаю, чтобы ты немедленно уехала отсюда. Константин вызовет кэб, и тебя отвезут прямо в Кюснахт. Мне все равно, сколько это стоит. Боже милостивый! А вдруг тебя видел кто-нибудь из знакомых?
— Но… Я приехала повидаться с тобой, мой дорогой…
— Не называй меня «мой дорогой»! — Юнг тщетно пытался поправить неверно застегнутые пуговицы. — Ты поставила меня в идиотское положение, и мне нужно время, чтобы простить тебя… Если я вообще тебя прощу! Уходи!
Он наконец отступил от стола и, больно схватив жену за локоть, повел, как преступницу, из кабинета и дальше по коридору, в приемный покой.
«Только бы не упасть! — думала Эмма. — Только бы не споткнуться и не упасть!»
Юнг, словно сдавая с рук на руки подозреваемую в убийстве извращенку, попросил Константина вызвать такси, развернулся и ушел без единого слова. Шаги его ударами молота гремели о мраморный пол, пока наконец стук захлопнутой двери не поставил точку в этом эпизоде.
Всю дорогу домой Эмма боролась со слезами. Кэб оказался двухколесной коляской, и Эмма уставилась на конягу, трусившую развалистой походкой.
А может, Карл Густав сошел с ума? Свихнулся, сам того не подозревая?
Его обвинения не лезли ни в какие ворота. Никто на пароме не обратил ни малейшего внимания на ее «вид». Да, обычно женщины — особенно женщины ее круга — не появлялись на публике, когда беременность становилась заметной. Но это не правило! Исключений становилось все больше и больше. Бывали ситуации, когда выход в свет считался вполне приличным. Званый ужин, прием…
Эмма старалась не думать о женщине, стоявшей на коленях между ног ее мужа.
Я ее не видела. Ее там не было. Человек не может просто взять и исчезнуть. Это невозможно.
Но она ее видела.
Видела.
И знала это.
Когда она села в кресло, потрясенная яростными нападками Карла Густава, то заметила женский силуэт, скорчившийся под столом и тщетно старавшийся спрятаться.
Она видела ее волосы в отблесках света, падавшего через распахнутую в коридор дверь.
Она видела, чем они занимались.
Она видела, как муж отчаянно старался привести в порядок одежду — и как он промахнулся с пуговицами.
Она видела руку женщины, на которую та опиралась, сидя под столом.
Она видела ее ногти.
Она почуяла запах ее духов и заметила женскую шляпку возле стопки книг на столе мужа.
«Боже правый, моя жизнь кончена», — подумала Эмма.
Я умираю. Я уже умерла.
Не важно, кто она такая, эта женщина. Какая разница, как ее зовут? Она была — а все остальное не важно. Интересно, когда это началось?
Обеды в одиночестве напротив пустующего мужниного стула. Ночи, когда она ложилась спать до его приезда… А по утрам он уходил до ее пробуждения. Сколько это длилось? Недели? Месяцы? Разве вспомнить? Откуда ей знать?
В любом случае, все уже кончено. Все вообще кончено.
В тот вечер — то есть в пятницу, тридцать первого мая Юнгу позвонил из Кюснахта лечащий врач Эммы доктор Ричард Вальтер.
— С Эммой произошел несчастный случай, Карл Густав.
Советую вам вернуться домой как можно скорее.
Одевшись к ужину, Эмма упала с лестницы, и в результате у нее случился выкидыш. Ребенок умер, Эмма была в коме.
10нг приехал только через два часа. Ему пришлось рассказать все любовнице и на время отослать ее. Об инциденте в его кабинете никто не должен был упоминать.
В 1910 году, когда у него был роман с Сибил Шпильрейн, Юнг написал Фрейду об Эмме: «Она устраивает беспочвенные сцены ревности. Она не понимает, что условием удачного брака — во всяком случае, так мне кажется — является разрешение на неверность». И позже добавил: «Я, в свою очередь, тоже многому научился».
Он действительно научился контролировать свою жену — но не мать своих детей.
10
Эмма лежала так недвижно, что Юнгу на миг почудилось, будто она мертва.
Он взял ее за руку.
Доктор Вальтер стоял рядом.
-..:.. Она сможет еще иметь детей? — спросил Юнг.
— Не исключено, когда-нибудь. Однако боюсь, что ей больше не захочется.
— Пожалуй. Пожалуй. — Юнг сжал руку Эммы и положил ее обратно на покрывало. — Скажите, какого пола был ребенок?
— У вас должен был родиться второй сын.
— О Боже!
Юнг отвернулся от кровати.
Люси Кларк
Доктор Вальтер нанял сиделку — на неопределенный срок, пока будет необходимость. По крайней мере на неделю. Звали ее Берта. Schwester Берта. Высокая, спокойная и молчаливая, она все время читала книги и долгими часами, пока Эмма лежала без чувств, услаждала себя «Смертью в Венеции» (Роман немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955). Когда доктор Юнг и доктор Вальтер вышли из спальни, Берта села в кресло в ногах кровати, так, чтобы видеть свою пациентку, и с размаху открыла тоненький томик, разорвав переплет в трех местах. Поднесла книгу к носу, принюхалась… Типографская краска. Запах бумаги, клея — Венеция. А больше ничего и не надо.
Убийство на острове
Спустившись вниз и велев налить им бренди, Юнг спросил у доктора Вальтера:
— Что в таких случаях делают с останками?
Lucy Clarke
Вальтер, пользовавший Эмму с того самого времени, когда она вышла замуж и поселилась в Кюснахте, ответил:
ONE OF THE GIRLS
— С вашего позволения, простейшим выходом было бы сжечь их.
© Lucy Clarke, 2022
— Понятно. Могу я посмотреть на плод?
Школа перевода В. Баканова, 2023
— Не советую, Карл Густав. Это слишком грустно.
© Издание на русском языке AST Publishers, 2023
— Он был здоровенький? И правильно сформировался?
— Да.
Посвящается Мими Холл
— Сын, вы сказали?
— Да.
Среда
— Скажите откровенно, Ричард… Как по-вашему, это действительно был несчастный случай?
— Откуда мне знать?
Мы навсегда запомним ее девичник, а конкретнее – вечер, когда жгли костер на берегу. До тех пор жизнь была наполнена прекрасными моментами. Мы наслаждались солнцем на греческих берегах, угощались дзадзики и блестящими оливками, хохотали до упаду из-за какой-нибудь ерунды и танцевали босиком у кромки прибоя. Такие воспоминания бесценны, их нужно сохранять.
— Кто ее нашел?
И если бы мы оказались немного проницательнее, слушали внимательно, не отвернулись друг от друга и не пытались сбежать от самих себя, то, возможно, предотвратили бы трагедию. Все могло сложиться иначе. От этой мысли становится лишь хуже.
— Фрау Эмменталь.
Теперь же слишком поздно. Край красной шали, зажатый «молнией» мешка для трупа и трепещущий на ветру, навсегда запечатлен в нашей памяти.
— И что она говорит?
— Она услышала звук падения и сразу же прибежала. Ваша жена была без сознания. Фрау Эмменталь вызвала меня. Выкидыш случился при мне, быть может, часом позже. Я боялся этого и был готов. Эмма ничего не почувствовала.
Глава 1
— Где сейчас ребенок?
Лекси
— Я велел завернуть его в полотенце и отнести на кухню, чтобы сжечь в плите. С ним фрау Эмменталь и горничная.
Лекси опустила стекло, и в салон такси ворвался теплый воздух с ароматом сосновых игл и испарений, поднимавшихся от нагретой солнцем не особенно плодородной земли. За окном мелькали ряды белых домиков, облепивших возвышающийся над ними синий купол церкви.
«Надо же, каким голубым и безоблачным, оказывается, может быть небо», – подумала она. Словно какой-нибудь волшебник махнул палочкой, и вот перед ними уже не отполированные дождями тротуары Лондона, а ослепительно-яркое солнце греческого острова. Просто не верилось, что она здесь.
— Сжечь. — Юнга передернуло. — Сжечь.
Сидевшая впереди Бэлла сняла темные очки и, поправив макияж, завязала беседу с водителем.
– Мы приехали на девичник. Вот невеста. – Подруга повернулась и указала на Лекси.
— Ребенок был слишком мал и выжить не мог, Карл Густав.
– Поздравляю, – ответил таксист, посмотрев на виновницу торжества в зеркало заднего вида и сверкнув темными глазами.
— Может, кремируем его вместе? Я хочу быть уверен, что с этим покончено.
– Спасибо, – улыбнулась та.
Надо же, она выходит замуж. Лекси покачала головой, до сих пор не в силах прийти в себя.
— Воля ваша.
– А я – подружка невесты, – гордо продолжала Бэлла. – Вы же в курсе, да? Самый важный человек, который занимается организацией вечеринки в честь прощания с незамужней жизнью.
Фрау Эмменталь сидела на кухне с завернутым в полотенце ребенком на коленях и бокалом рислинга под рукой. Тишина стояла мертвая. Лотта, нарыдавшись, притулилась в углу. Когда на кухню зашли мужчины, обе женщины встали и присели в реверансе.
– Ты сама себя назначила, – подала голос Лекси. – Я хотела обойтись без подруг невесты.
– Ну, разумеется. Ты и тусить перед свадьбой не собиралась.
— Ах, доктор Юнг! Мне так жаль! — сказала фрау Эмменталь.
– Что правда, то правда.
— Благодарю вас, — откликнулся Юнг. — Благодарю. Можете сесть.
Слово «девичник» ассоциировалось у Лекси с красотками лет двадцати с небольшим, танцующими в донельзя коротких юбках и неудобной обуви на каблуках, нацепив на голову дешевую фату, и потягивающими коктейли через трубочки в виде фаллосов. Сказать по правде, будь ей двадцать, подобная вечеринка вполне пришлась бы ей по вкусу. Лекси пила бы залпом текилу, танцевала на подиуме в чем-то, отдаленно напоминающем платье, а потом, натерев себе ноги, скинула бы туфли на шпильках и осталась босиком. Но ей уже тридцать один, и как-то не хочется проснуться утром и испытывать неловкость и стыд, причем не из-за похмелья. Ведь Лекси – к большому удивлению всех знакомых – наконец выходит замуж за того, кто покорил ее сердце.
— Нет, мы постоим, — заявила фрау Эмменталь. — Этак будет приличнее.
Впрочем, она и сама этого не ожидала. «Я люблю тебя». Слова вырвались неожиданно и, более того, совпадали с внутренним состоянием. Они с взъерошенными после сна волосами сидели на кухне в его квартире и завтракали. Молодой человек смеялся над своей неудачной попыткой приготовить накануне лазанью. Лекси начала возражать, что блюдо вышло вполне съедобным, да и вино спасло ситуацию, и вдруг добавила: «Я люблю тебя». Как-то само собой вышло. Три ранее не появлявшихся в ее жизни слова родились внезапно, пока рука тянулась от кофейника к стопке тостов из бездрожжевого хлеба.
Юнг повернулся к доктору Вальтеру:
Он поднял взгляд. Эду Толлоку было тридцать пять лет, густые темные волосы уже слегка тронула ранняя седина. Что в нем привлекло Лекси? Глубокий низкий голос? Исходившие от него спокойствие и уверенность? Эд долго не сводил с нее пристального взгляда, потом покачал головой и улыбнулся, словно не веря своему счастью. Он отодвинул в сторону чашки и взял ладони Лекси в свои, сжав их загорелыми пальцами с золотистыми волосками.
— Могу я это сделать? Хочу подержать его хоть минутку.
– Я тоже тебя люблю. И очень скоро сделаю предложение.
Толлок широко улыбнулся – так открыто и искренне, что Лекси не вырвала рук, не схватила с вешалки пальто и не выбежала стремглав на улицу, а посмотрела на молодого человека и сказала:
— Разумеется.
– Правда?
Доктор Вальтер спросил у фрау Эмменталь, хорошо ли разгорелся в плите огонь. Она ответила утвердительно.
Через три недели Эд преподнес ей кольцо. Не было ни ужина при свечах, ни преклоненного колена. Пара прогулялась вдоль Темзы, держась за руки и глазея на уток, которые, взлетая, оставляли белый след на воде. Он задал вопрос, она ответила «да».
Юнг взял из рук кухарки безмолвный сверток и прижал его к груди.
Лекси взглянула на золотой ободок на пальце: бриллиант ярко сверкал. Ей хотелось скромной свадьбы: собрать друзей и родных на старой мельнице, которую превратили в место бракосочетаний, и устроить простую церемонию с минимумом гостей. К чему покупать пышное платье, делать стильную прическу и звать фотографа? Ей нужен только Эд.
«Мне некому молиться. Некому. И я впервые в жизни жалею об этом».
– Я поняла: никакой помпы, – сказала Бэлла, когда подруга сообщила ей о предстоящем замужестве. – Но не думай, что тебе удастся откосить от девичника. Подобное в жизни женщины случается лишь раз, а значит, вечеринке быть, Лекси Лоу, так и знай!
— Бедный малыш! — прошептал он. — Прости, пожалуйста, что мы так тебя подвели. Мы тебя никогда не забудем.
И вот они на маленьком греческом острове Эгос, оставили позади аэропорт, толпы шумных туристов и вереницы баров и направляются на запад. Автомобилей на дороге попадается все меньше, а сама дорога сузилась и пролегает по склону холма, заросшего кустарником. До девушек доносится звон колокольчиков, привязанных к шеям пасущихся коз, да крики ослов, укрывшихся в тени оливковых деревьев.
Он стоял, убитый горем, зная, что должен отпустить сверток. Высоко на стене тикали часы. Больше не было слышно ни звука.