– Нет.
- Не суди дерево по плодам его. Особенно, если этих плодов нет. У здоровых родителей может родиться больной ребенок. Или же не родиться. Но никому в голову не придет идиотская мысль убивать родителей. Смесмь сенбернара и карликелова терьера дадут чудовищное потомство. Или не дадут. Но было бы глупо усыплять сенбернара и карликового терьера. Надо было просто удержать их от случки. Я уж не говорю о Бербанке и Мичурине. Те вообще скрещивали черт знает что с черт знает чем и получали вообще черт знает чего. И единственный разумный вывод уничтожить не черт знает что с черт знает чем, а самих Бербанка и Мичурина.
Он дал раздеть себя, залез на свою кроватку, лег, отвернулся. Ирина накрыла его одеялом, поцеловала в щеку.
К тому же в рубке бесплодной смоковницы на дрова нет и практического смысла. Деньги от продажи дров быстро исчезнут, а тень от бесплодной смоковницы исчезнет навсегда. И негде будет утомленному спутнику отдохнуть и укрыться от жары. Так что мой тебе совет: вместо того чтобы рубить смоковницу, торгуй тенью от нее. И ты, и твои наследники будут получать верный доход в течение многих лет. Особенно здесь. Где круглый год много жары и мало смоковниц.
– Спокойной ночи!
Утомленный Мовшович на время замолчал, а потом решил зарегистрировать свои мысли у Господа.
Он промолчал… Ирина выключила свет и тоже легла.
- Истинно я говорю, Мовшович?
«Ур-род, подонок, – послала мужу с холодной, почти спокойной ненавистью, – показать бы это тебе…»
Господь ненадолго задумался:
И снова ей представилось, увиделось будущее. Тысячи и тысячи дней-близнецов, намертво сцепленных между собой, как кольца тяжелой цепи… Тысячи колец, создающих одно огромное, почти непредставимое, но тоже кольцо. И внутри него: домашние заботы, тягостная работа, волнения за сына, которые наверняка будут сильней и сильней; и еще там – пустые, выматывающие разговоры с подругами, со знакомыми вроде Дарьи Валерьевны, стареющие родители, тесная квартира, эта комната, эта кровать, шифоньер, трюмо. Безжалостные вопросы Павлика, а после них – вот такие мысли. Долго-долго, отупляюще одинаково… Говорят, к этому привыкают. Смиряются. Перестают замечать. Хоть бы скорей.
- Мне такая логика не приходила в голову... Наверное, Святой Дух по пути от меня к тебе где-то почерпнул ее и в дул в твою голову. Короче, итожим: \"Нет в созданном мною мире ничего бесполезного. Нужно только найти этому оправдание\".
5
И Господь замолчал. Очевидно Он переваривал сказанное Мовшовичем и свой собственный изящный афоризм. Который Мовшович и донес до учеников и Хозяина бесплодной смоковницы. А когда эта идея проникла в последнего, он сломал топор, передал дом сыну и присоединился к ученикам Мовшовича. Таким образом их стало шесть.
Конурка киоска «Табак» давно стала для Татьяны Сергеевны вторым домом. Да и как не стать? Три, а то и четыре дня в неделю с восьми утра до девяти вечера она здесь, на мягком, просиженном стуле, в окружении сигаретных блоков. Перед ней узенькая полоска фанеры, на которую покупатели кладут деньги, а она подает взамен пачки «Союз-Аполлона», «Примы», «Бонда». Под фанеркой ящичек, куда собирается выручка. Если б грабители знали, сколько по вечерам у Татьяны Сергеевны денег, как пить дать давно бы обчистили. Такие капиталы на куреве делаются – никакой водке не угнаться…
(По слухам через годы на этом месте вырос пятизвездочный отель, несколько вычурно названный \"В тени бесплодной смоковницы\").
Первым делом в зависимости от погоды Татьяна Сергеевна включает или еле живой, годов семидесятых выпуска, обогреватель «Луч», или вентилятор «Вихрь». Вентилятор тоже старый-престарый, крутится рывками, как пропеллер у подбитого самолета, вдобавок он без защитной сетки, и приходится все время быть начеку, чтобы не сунуть руку под лопасти… Какой-то из механизмов необходимо включать обязательно, иначе в два счета задохнешься, отравишься густым, маслянистым табачным ядом.
А пока Мовшович с шестью обретенными учениками улеглись спать в доме Хозяина бесплодной смоковницы, предтечи пятизвездного теля. Во сне Мовшовичу явился Господь и приказал утром двигаться к францисканскому монастырю, где он получит еще четырех учеников. А там, до положенных по канону двенадцати рукой подать.
Запустив «Луч» или «Вихрь», оставив дверь приоткрытой, Татьяна Сергеевна снимает с окон жестяные щиты. Дело это нелегкое, да и опасное – пару раз так доставалось по голове, думала – сотрясение мозга.
8 И вот поутру, проснувшись, все кодло двинулось к францисканскому монастырю. Приближаясь к нему, они увидели толпу, состоящую из людей разных времен и национальностей. Перед воротами в монастырь был выстроен помост. На помосте стоял стол, покрытый зеленым сукном, за которым сидели Раввин, Францисканец и Мулла. Перед ними на табуретке с гордо поднятой головой, закинув одна на другую скованные ноги, сидел человек в набедренной повязке. Когда он менял ногу, кандалы мелодично и печально позванивали. В глазах его были покой и обреченность. Точнее говоря, это был покой обреченности. Но, судя по тем же глазам, это его нисколько не удручало. Наоборот, как показалось Мовшовичу, покой обреченности он принимал за обреченность на покой. И вот почему. Троица священнослужителей Господа судила его за тройную измену. Будучи иудеем, он принял христианство, потом ислам, а затем снова вернулся в иудаизм. Таким образом каждый священнослужитель судил его за измену своей религии. А поскольку статья УК был одна, процесс тоже объединили в один. И вот этот измучившийся в поисках пути к Господу человек, сидел перед своими судьями и покойно ждал смерти, как избавления от мучений поиска. Уже три палача, один в кипе, второй - в скуфейке, третий - в чалме деловито раскладывали дрова перед столбом. Ибо вина, точнее, вины преступника были столь очевидны, что иного пути исправления, кроме ауто-да-фе, никто не видел. Как будто единственный и кратчайший путь к Господу лежит через трубу примитивного крематория.
Пока она возится со щитами, открывая миру витрины с разноцветными пачками и гордыми, как почетные грамоты, сертификатами, у окошечка выстраивается очередь. Иногда случается, кто-нибудь из мужчин ей помогает, чтобы скорее началась торговля.
И когда возбужденная толпа уже готова была восторженными воплями приветствовать справедливый, по ее мнению, приговор, вперед выступил Мовшович. В глазах его горел спокойный гнев, простертая вперед правая рука была тверда. Из пальцев вылетало невидимое пламя, опаляя жаром лица судей, но не сжигая. От звенящего голоса резонировали стены монастыря. Местами от них отлетали осколки камней и падали в толпу. Пугая, но не раня. Ветер сорвал с голов судей и палачей их религиозные головные уборы, и они (судьи) вмиг утратили свою значительность. Более того, слетевшая с них атрибутика, придала их лицам такую обыденность, такую среднеиудейскую, среднехристианскую и среднемусульманскую обыденность, что Мовшовичу на миг даже стало скучно. Но тут он подумал, что нет ничего страшнее суда обыденности над попыткой прорыва, и начал:
- По какому праву судите его? Вы! Кто сказал, что право у вас? Вы слуги Господа. Он - Его творение. Не слугам Божьим судить Божье творение. А только самому Богу. Ибо сказано в эпиграфе романа Льва Толстого \"Воскресение\": \"Мне отмщение. Аз воздам\". И нет сомнения, что эти слова действительно навеяны Толстому Господом. Кто из вас отвергнет сказанное? Господом! Для вас! Всех! И для каждого! Из вас! Кто сказал, что путь к Господу один. Господь в бесконечной мудрости своей проложил к себе бесконечное множество путей! Чтобы каждый! Каким бы путем он ни пошел! Пришел к Господу! И от свободной воли человека это произойдет! Рано или поздно! От свободной воли человека зависит выбор пути! И кто сказал, что человек должен идти только по одному пути? Кто из вас определил, что кратчайший путь один. Кто из вас решил, что человек не может менять пути? Если все ведут к Господу! Не ваше дело судить! Ваше дело - прощать! Ибо сущность каждой Церкви прощение! А не наказание! Поэтому во имя Господа, отпустите этого человека!.. И Мовшович умолк.
А в подтверждение этих слов снова затряслись стены монастыря. Снова в толпу полетели камни, никого не раня. Ветер сорвал с судей рясу, лапсердак и халат. В прах разлетелся помост. Без огня сгорели дрова. Столб, приготовленный для подсудимого, дал побеги, кандалы превратились в ржавчину. А с неба прогремел голос:
- Истинно говорит! Истинно!
И упала на колени толпа. И упал на колени Трижды изменивший. И упали на колени судьи его. И все четверо сказали Мовшовичу:
- Веди нас, Равви. Вручаем себя в руки твои. Ибо руки твои это - руки Господа. Как он только что нам сказал. Воля твоя - воля Господа!
Так Мовшович обрел еще четверых учеников, доведя число их до десяти. А мы их будем называть Трижды изменивший, Раввин, Францисканец и Мулла.
Меж тем, толпа стала расходиться. Частью довольная, частью - нет. При том, не то, чтобы одна часть была довольна, а другая недовольна. Нет. Толпа, как единый организм была наполовину довольна, наполовину недовольна вся. Целиком. Недовольна, что Трижды изменившего не сожгли. И довольна, что кой-какое зрелище ей все-таки показали. Древние израильтяне и арабы понесли эти события в свои домы, а некоторые иностранные туристы сняли сцены суда и несостоявшейся казни на фото и на видео. Правда, когда в своих странах они проявили пленки и прокрутили кассеты, то на фотографиях увидели различные танцевальные па Айседоры Дункан. А на видеокассетах - любительский порнофильм, снятый в шестой квартире четырнадцатого дома по Пятой Магистральной улице города Перми. Очевидно, Господь не хотел документальной фиксации своих действий и вставил на фото и видео первые пришедшие Ему в голову события. А почему Ему в голову пришли Айседора Дункан и пермское порно, мы сказать не можем. Потому что неисповедимы мысли Господни.
9 А потом Мовшовичу представился случай приобрести еще одного ученика. Но из этой затеи ничего не вышло.
Утро, самый оживленный период смены. Люди плотными потоками стекаются к автобусной и троллейбусной остановкам, а киоск Татьяны Сергеевны как раз у них на пути. Только успевай принимать деньги, хватать с полок нужные сигареты. В голове сплошные «Петр I», «Винстон», «Родопи» – кажется, другие слова навсегда стерлись из памяти. Покупатели спешат, нервничают, торопят, и Татьяна Сергеевна тоже нервничает, суетится, в отчаянии вопрошает неизвестно кого: «Да когда ж это кончится?!» Она готова бросить все, убежать из проклятого киоска и в то же время рада этой запарке: время летит стремительно и незаметно, и вот уже одиннадцатый час. Поток людей схлынул, теперь до пяти вечера тоскливый, бездеятельный отрезок. А это в сто раз хуже, чем суета.
После никак закончившегося ауто-да-фе к нему пришли монахи из бенедиктинского монастыря и предложили воскресить три дня назад скончавшегося отшельника Иоанна Дубовника. Этот Иоанн двадцать семь лет просидел на вершине дуба и питался тем, что гадили птицы. И все эти двадцать семь лет он только и делал, что молил Господа о собственном спасении. А тех, кто приходил к великому старцу за советом, остальные бенедиктинцы гнали прочь. Чтобы не отвлекали от спасения. Три раза в засушливые годы, когда корма в стране было мало, и птицам нечем было гадить, Дубовник от голода сваливался с дуба. Но монахи, чрезвычайно гордившиеся таким выдающимся святым, снова взволакивали его на вершину, привязывали и держали в таком состоянии до тех пор, пока какая-нибудь сердобольная птица не срала ему прямо в рот. Иоанн насыщался, его отвязывали, и он снова начинал молить Господа о своем спасении.
К тому же и вентилятор заглох – значит, отключили электричество. Касса тоже становится мертвой железной глыбой; выручку Татьяна Сергеевна записывает в тетрадь, а в конце дня перебьет суммы на чеки. Конечно, нарушение, и если нагрянет проверка, всыпят как следует, но как иначе…
И вот, наконец, три дня назад он в последний раз свалился с дуба. Но не разбился. Потому что умер еще раньше. От старости, а не от голода. Такой вывод монахи сделали, обнаружив, что отшельник был с головы до ног птицами обосран. А может быть, и от голода. Может быть, отшельник решил добиться еще большей святости и вообще отказался от пищи. Даже птичьего помета.
С собой у Татьяны Сергеевны завернутая в полотенце, чтоб не остыла быстро, литровая банка с едой, чай в термосе и что-нибудь почитать. Обычно берет она целый литературный набор: серьезную книгу, вроде Бунина или Тургенева, женский роман или детектив и еще журнал «ТВ Парад». Смотря по настроению, читает то или другое. Серьезных книг у них дома два стеллажа, а детективы и журналы кто-то частенько выкладывает на скамейку возле подъезда; Татьяна Сергеевна подбирает их, а потом возвращает на место – может, понадобятся кому-то еще…
Его, согласно правилам, похоронили на третий день, то есть вчера. Но весь монастырь настолько просмердел отшельником и птичьим пометом, что избавиться от запаха не было никакой возможности. Хотя монахи и открыли настежь все окна и двери, а ветры в эти сутки дули необычайные.
Увлечься чтением особенно не получается. То и дело отвлекают покупатели, но и не читать невозможно. Просто сидеть и ждать вечера, иногда беря с фанерки сунутые деньги, подавать сигареты – невыносимо. Состояние напоминает бессонницу. Вроде, по всем законам природы, надо забыться, набираться сил для нового дня, а вместо этого лежишь, уставившись в темноту, перебираешь мысли и бог знает до чего в итоге додумываешься. Идешь пить валерьянку…
Возможно, монахи имели тайную надежду, что Мовшович, воскресив и забрав с собой обостранного, заберет с собой и вонь. Но Мовшович от воскресения отказался. Во-первых, ему совсем не улыбалось таскать за собой человека, которого нужно постоянно обеспечивать птичьим говном. Во-вторых, какой смысл у ученике, только и думающем о своем спасении, в молитве, а не в деле. А в-третьих, а скорее во-первых, Мовшович не получил на счет Иоанна Дубовника никаких указаний от Бога. Направно от втихаря посматривал на небо, напрасно он вслушивался в него, напрасно ожидал какого-либо толчка в голову или сердце. Ни хрена! Бог не давал о себе знать. И естественно, не давал знать о воскрешении Иоанна Дубовника. Но ничего этого Мовшович монахам не сказал. А сказал следующее:
– «Союз-Аполлон» обычный, в твердой пачке, – раздалось с той стороны окошечка, а на фанерку легла горка монет.
- Братие, отцы вы мои святые, волки вы мои любимые, какой смысл воскрешать этого замечательного усопшего. Как вы сами видели, в последние дни он вообще прекратил питаться. А почему? - спрашиваю я вас...
Татьяна Сергеевна пересчитала. Все верно – восемь рублей тридцать копеек. Подала сигареты; рука подхватила их, темным облаком мелькнула фигура. Исчезла.
- Действительно, почему? - в свою очередь спросили монахи у Мовшовича.
Муж утром предупредил – сегодня вернется поздно. Намекнул, что намечается подработка, но уточнять, какая, не стал, а Татьяна Сергеевна не настаивала. Хорошо бы, конечно… Зарплата у всех троих в семье приходится на первые числа месяца. Сегодня двадцать девятое мая, среда. С неделю осталось, а денег почти что нет, да и продукты в холодильнике на исходе. Что там… Татьяна Сергеевна наморщила лоб, вспоминая. Килограмм риса, две пачки макарон, штук семь яиц, кусок говяжьей мякоти и тщательно обрезанная кость для бульона… Да, еще пачка фарша в двести пятьдесят граммов – макароны по-флотски сделать можно… Ну и конечно (и слава богу), картошка есть, остатки соленой капусты, банки три варенья.
Ученики, зажав носы, тоже вопросительно глянули на Мовшовича.
Потом, почти в один день, Татьяна Сергеевна, Ира, Юрий принесут домой свои получки, образуется довольно толстая пачечка. Но тут же подоспеет срок платить за квартиру, за садик, Павлику необходимы сандалии… А дальше – долгий месяц трястись над каждой копейкой, оттаскивать внука от киосков со «Сникерсами» и мороженым и постоянно чувствовать тяжесть и стыд…
- А вот почему? - судорожно глотая свежие порывы налетающего ветерка, объяснил Мовшович, - он скорее хотел придти к Господу. И, возможно, сейчас он уже рассказывает Ему, как он двадцать семь лет спасался и, наконец, спасся. И они вдвоем с Господом радуются его спасению. И наслаждаются этой восхитительной вонью. Так что, я думаю, воскрешение Иоанна Дубовника было бы противно его воле и Его воле.
И Мовшович поднял палец вверх. После этого вонь в монастыре стала совсем невыносимой. Возможно, Господь, забрав к себе Иоанна Дубовника, вонь оставил на земле.
Да, тяжко, тяжко об этом думать, жить так который уж год. Только что делать… Остается успокаивать себя: многим куда тяжелей. И вовсе не алкашам каким-нибудь, не лентяям отпетым, а вроде достаточно интеллигентным людям. Такие-то в основном и не могут никак найти себе место сегодня, перестроиться (гм, сколько с этим словом-то связано!), на плаву удержаться.
Мовшович с учениками быстро слиняли. Вскорости монахи покинули монастырь и разбрелись по другим. Стены обветшали, а потом рухнули. А потом оказались погребенными под другими культурными слоями. Сначала кое-кто из самых старых арабских старожилов еще что то помнил о монахе на ветке дуба. Но потом вместе с дубом вымерли и они. И память о великом отшельнике в течение двадцати семи лет обсераемом птицами и о монастыре, взрастившем его, исчезла совсем. Настолько совсем, что его даже забыли канонизировать. Лишь легкий запах вони сохранился до сих пор, и туристов сюда не водят.
У Татьяны Сергеевны часто возникает желание… Она пугается его, сердито отмахивается, старается не обращать внимания, но мало помогает. Тянет и тянет… Гуляя с внуком по парку, видя стоящие у скамеек пустые пивные бутылки, так тянет их подобрать, положить осторожно в пакет. Семьдесят копеек бутылка. Пять штук – уже батон. И принимают их на каждом перекрестке… Была бы одна, без Павлушки, наверняка соблазнилась бы…
Такова история несостоявшегося одиннадцатого ученика.
– Пачку «Честерфильда» легкого!
10 И лежал Мовшович со своими десятью учениками и размышлял о двух недостающих до канона. Где взять их, кто добровольно пойдет за ним, чтобы учиться очередному слову Божьему, чтобы познать откровение Святого Духа. Которое, как полагал Мовшович, Господь несет через него другим людям.
Еще восемнадцать рублей кладутся в ящичек под фанеркой. Татьяна Сергеевна смотрит на аккуратно разложенные бордовые пятисотки, розовые сотни, небесно-голубые полтинники, сероватые десятки… Может, подсчитать, сколько набралось за неполные четыре часа работы?.. Нет, лучше отложить это занятие на вторую половину дня, когда сидеть здесь станет совсем невмоготу. А пока надо бы попробовать почитать.
Но ученики не приходили. Мимо опять туда и сюда шлялся народ израилев, в броуновском движении крутились туристы, стремясь в самое короткое время получить все и не получая ничего. Вечно голодные бедуины пытались впарить им свои вечно фальшивые драгоценности. И никому не было нужно слово Божье. То есть нужно-то оно всем, но не все об этом подозревают. Во всяком случае среди струящегося мимо Мовшовича люда таковых не нашлось.
Достала из пакета нетолстую, но увесистую книгу с золотистым автографом на обложке «Лев Толстой». Открыла. «Анна Каренина. Части пятая – восьмая».
Сегодня утром впопыхах, наугад выхватила ее из ряда полутора десятков подобных – собрание сочинений – на полке. Оказалось вот не совсем удачно – придется начинать читать с середины… Да, сейчас Татьяна Сергеевна искренне была уверена, что возьмет и осилит эти – сколько тут? – эти четыреста с лишним страниц. Пусть не за один сегодняшний день, но уж за три дня, пока она здесь, наверняка.
На Израиль падала ночь. Ученики постепенно засыпали. А Мовшович встал и, оставив спящих учеников, пошел в темноту ночи. В которой он увидел слабо святящийся огонек. По мере того, как он шел, огонек становился все ярче, и Мовшович увидел двоих среднего возраста человек в ермолках. У одного из-под ермолки выбивались черные пейсы, у второго свисала рыжая косичка. Около каждого лежала кипа донельзя засаленных книг. Судя по тому, что слова в книгах невозможно было разобрать, читали их множество раз. Или не мыли руки. Между ними стояла огромная, в два охвата свеча, наполовину уплывшая. (Что \"наполовину\" Мовшович определил из предполагаемых пропорций между длиной и толщиной целой свечи). Книжники клевали длинными крючковатыми косами, потом вздрагивали, открывали глаза, с усилием вскидывали крючковатые носы и по очереди выкрикивали:
Настраиваясь, полистала книгу. Взгляд отмечал знакомые еще с юности имена. Вронский, Облонский, Долли, Китти, Левин, Каренин… Каждое из имен без усилий воскрешало создавшийся когда-то в воображении Татьяны Сергеевны образ, то ощущение, какое возникало у нее во время чтения…
- Есть двухколесные велосипеды и трехколесные! - выкрикивал Рыжий.
Первый и единственный раз она прочитала этот роман лет в семнадцать, после окончания школы и перед поступлением в институт. В тот период, годичную паузу, она успела познакомиться с уймой важных, но оставшихся за рамками школьной программы книг. И странно, тогда она только и делала, что читала, и, казалось бы, в голове должны были перемешаться, перепутаться «Обрыв» с «Дворянским гнездом», «Тихий Дон» с «Хождениями по мукам», но этого не произошло. Наоборот, стоило вот полистать томик «Анны Карениной», и сразу вспомнились герои и сюжет, подробности некоторых сцен, свои тогдашние мысли, споры с подругами.
- Кобыла Машка родила трехголового теленка! - с усталым азартом парировал Черный.
Татьяна Сергеевна грустновато усмехнулась: да, спорили о книгах часами, безжалостно, почти до ссор. «Анна Каренина» вызвала споры особенно ожесточенные, и во многом благодаря ей, Татьяне Сергеевне… Вторая линия романа, где центральным персонажем был Левин, ей понравилась больше, показалась глубже и важнее, чем линия Анны и Вронского; и она, как могла, защищала свое мнение, а подруги в один голос утверждали: Левин – зануда и самокопатель, и если бы убрать страниц триста, с ним связанных, книга получилась бы намного интересней… Татьяна Сергеевна, тогдашняя Таня Котельникова, громко возмущалась, пыталась даже зачитывать поразившие ее места, размышления Левина, которые словно что-то открыли перед ней бесконечное, яркое, подруги же дружно фыркали и отмахивались.
- Солнце всходит и заходит! - собирался с силами Рыжий.
- В тюрьме моей темно! - наотмашь бил Черный.
Вот бы, хм, собраться сейчас и предложить: «А давайте, девчонки, о романе “Анна Каренина” поговорим. Потрясающая все-таки вещь!..» И посмотреть, какое выражение лиц сделается у них. Изумятся ужасно, наверное…
- Рыба мечет икру, человек мечет стога! Значит, человек это - рыба!
Да, жизнь с ее делами, каждодневными, одинаковыми заботами задвинула подобные книги далеко-далеко, оставила их в свободной юности и даже вспоминать о них почти не дает повода. Лишь однажды Татьяне Сергеевне искренне вспомнился Константин Левин, лет десять назад. Смотрела по телевизору документальный фильм о русском дворянстве, почти истребленном после революции, и вдруг всплыл, заслонил экран розовощекий крепыш Левин, бодро шагающий по вспаханному полю, и его просветленное лицо, когда понял, ради чего стоит жить, хозяйствовать, иметь большую семью, крепкий дом. Он постиг смысл, заглянул на тысячи поколений назад и на тысячи поколений вперед, и он был счастлив. Ему казалось, что отныне он будет счастлив до конца, а точнее – до космической бесконечности, что он передаст счастье просветления своей жене, детям, всем существам вокруг и жизнь станет теперь правильной, упорядоченной, ненапрасной, построенной на прочнейших законах добра и справедливости.
- Титан добывают из медно-никелевой руды, следовательно, греческие боги, мордовали и победили медно-никелевую руду! - маханул Черный, с удовольствием откинулся и задремал.
Рыжий в отчаянии закрыл руками глаза в поисках контрверсии, а потом безнадежно опустил их. Но глаза остались закрытыми. И даже послышалось тихое похрапывание.
А через сорок лет, стареньким, немощным, перепуганным, мудрец Левин побежит куда-нибудь в Константинополь или Берлин, а сыновья будут воевать со своими бывшими кучерами и дворниками. И придут ли тогда Левину новые озарения? И какие?.. Или, может, он заставит сохранить в себе те, прежние, станет молиться и за тех и за других во имя добра и справедливости? Но не будет ли это бо́льшим злом, чем ненависть?.. Татьяна Сергеевна попыталась представить, что чувствовало в те годы дворянство, у которого отнимались не только поместья и привилегии, но и религия, традиции, культура (мало кто, наверное, в девятнадцатом году мог поверить, что православие большевики все-таки под корень не вытравят, искусство и литературу прошлого в основном пощадят). А что бы говорил Толстой, будь он жив в девятнадцатом? Поехал бы куда-нибудь прочь из России или сидел бы тихо в Ясной Поляне? Как бы отнеслись к нему большевики, начни он их проклинать?
Заинтригованный Мовшович разбудил и подозвал к себе учеников и стал ждать, когда Рыжий и Черный Книжники проснутся.
Вообще в последнее время Татьяна Сергеевна много размышляла, представляла, какими бы были сейчас Шукшин, или Высоцкий, или Сахаров; что было бы со страной, не умри так быстро Андропов; куда повернула бы история, поступи коммунисты в августе девяносто первого так же, как поступил через два года Ельцин… Да и более близкие ей лично приходили вопросы: как сложилась бы жизнь, попадись ей муж из энергичных, из таких, вроде Стахеева; а если бы она после школы поехала учиться в Москву или Ленинград; если бы в свое время заметил ее какой-нибудь известный ныне модельер, архитектор, пригласил работать к себе…
Текла душноватая ночь, неподвижно стояло пламя свечи, похрапывали книжники. Тихо, ожидая их пробуждения, сидели Мовшович с десятью учениками. Что-то подсказывало Мовшовичу, что скоро он получит двух недостающих учеников.
Н-да, много возможных путей у жизни, а судьба одна. И заранее не знаешь, куда надо повернуть, сделать нужный шаг. Идешь наугад, по инерции, чаще всего – под откос. Так легче… И в конце концов, главной задачей остается не упасть, не споткнуться, не сломать себе шею…
И вот уже луна побледнела от всеночной усталости, вот уже показался на востоке край отдохнувшего солнца, а Книжники по-прежнему спали, уткнув в светлеющее небо свои крючковатые носы, и неподвижно сидели вокруг Мовшович с учениками.
Татьяна Сергеевна без особой горечи, как о давно передуманном, переболевшем, усмехнулась, посмотрела на не заслоненное покупателем окошечко. Устроилась удобнее, открыла книгу на первой странице.
Но вот вздрогнул Рыжий книжник, затрепетал носом, протер загноившиеся во сне глаза и толкнул Черного. Тот встрепенулся и вскрикнул:
«Левин продолжал находиться все в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем не нужно, что все делается и сделается для него другими».
- Волга, впадающая в дважды два - четыре, пересекается в бесконечности.
Точно бы теплый тяжелый камень вошел в голову и плавно лег, придавив собой мозг. Татьяна Сергеевна оторвалась от страницы, изборожденной множеством строчек, потерла глаза… «Лучше б Бунина захватила, – подумалось. – Его читаешь, как фильм смотришь, а здесь…» Вместе с фильмом сразу вспомнился ненавистный и необходимый телевизор, реклама, одновременная стрельба по пяти каналам из семи. И уже словно кому-то назло, Татьяна Сергеевна продолжила ползти взглядом по строчкам:
Рыжий напружинился, чтобы ответить чем-то столь же гениальным, но был остановлен мягкой рукой Мовшовича, жестко заткнувшей ему рот.
- Охолоните, мужики, - сказал Мовшович, - об чем спор?
«Он даже не имел планов и целей для будущей жизни; он представлял решение этого другим, зная, что все будет прекрасно».
Рыжий и Черный Книжники окинули Мовшовича полуосмысленными взглядами, пошевелили крючковатыми носами, причем у Рыжего кончик носа залетел в рот, попал в горло, отчего Рыжий чуть не задохнулся. Поэтому отвечал Черный:
Но бороздки строчек не давались, она увязала в них, как в болоте, тонула…
- Видишь ли, странник, как ты должен знать, в споре рождается истина, снисходительно начал он...
«Нет, для Толстого нужен настрой, – успокаивала себя, уже поняв, что вот-вот придется отложить книгу. – В самом деле, не в ларьке же такое читать».
- Слышал, но не знаю, - перебил его Мовшович.
Посмотрела на часы. Половина первого… Господи, как последние полтора часа тянутся… Налила из термоса еще дымящего паром чая.
- Это - истина, - выплюнув нос, поддержал Черного его Рыжий собрат, что в споре рождается истина. Вот мы и спорим. Чтобы родить истину.
– «Петр Первый», легкий! – нагловатый, но неуверенный голос.
- И хоть какая-нибудь истина родилась? - заинтересовался Мовшович.
В окошечке паренек лет двенадцати. Деньги не положил на фанерку, а протягивает в руке.
- Пока никакой, - столь же снисходительно ответил Черный, - мы спорим всего семьсот двадцать шесть дней, четырнадцать часов и, - тут он посмотрел на Солнце, - восемнадцать минут...
– Извините, лицам младше восемнадцати не продаем, – подчеркнуто сухо ответила Татьяна Сергеевна.
И тут Мовшовича понесло.
– Ну пожалуйста! А?.. Я два года уже курю, и родители знают…
- Вот сидите вы оба-два и, размахивая носами, спорите. И пытаетесь родить истину. Предположим, она, наконец, родилась. Истина. Ваша истина. Ваши носы успокоились. Вы ложитесь на брюхе и начинаете наслаждаться рождением истины. Или истиной рождения. Лелеять ее и холить. Но тут приходит третий мудак и смеется над вашей истиной. И вы начинаете новый спор. И, скажем, через восемьсот семь лет, двести двенадцать дней, пять часов и двадцать четыре минуты ласкаете вашу тройную истину. А потом - четвертую... Но вот весь мир после долгих споров рождает одну общую истину...
Случалось, она продавала сигареты тем, кому явно было меньше восемнадцати, но ведь не до такой же степени. Этот – может, из-за курения – выглядел вообще ребенком.
И спросил Книжников:
– Продам, а потом штраф платить, три минимальных оклада…
- Я логически мыслю?
– Бля-а! – простонал паренек, убрал руку с деньгами, исчез.
Оба-два кивнули носами.
«Ишь ты! – в душе возмутилась Татьяна Сергеевна. – Хамло малолетнее…» И тут же успокоилась – за годы этой работы она ко всему привыкла, всего наслушалась. Если любое слово принимать близко к сердцу, инфаркт можно в пару смен заработать…
- Хорошо, - в свою очередь кивнул головой Мовшович, - я рад, что вы со мной согласились. Теперь мы можем пойти дальше. Значит, мир договорился и родил общую истину. И в этот самый момент всеобщего успокоения и благодушия где-то рождается какой-то мудаковатый младенец, дополняет мир и вносит поправки в такую, с трудом добытую, истину. И эта хуйня продолжается до бесконечности.
Отпила невкусного, отдающего термосной затхлостью чая. Положила перед собой тонкую книжицу в мягкой мятой обложке под названием «Голос любви».
Так что не спорьте ради рождения истины. Она существует и без вашего спора. И существовала до него. И будет существовать после. И не спор родит истину. А истина разрешит спор. Между прочим, Богом называется. И обжираясь якобы добытой вами истиной, оглядывайтесь на Него. Не чужое ли жрете. Дождитесь своего. Когда коснется вас Дух Святой, откроется вам часть истины. И в бесконечности времен вы все больше будете приближаться к ее полноте. Которая и есть Бог. И тогда все званые станут избранные. Безо всякого спора...
– Обычный «Пэлл Мэлл», будьте добры! – тут как тут очередной покупатель.
И свеча, которой по всем законам горония полагалось еще не менее двух лет освещать носы и горящие глаза книжников, начала стремительно гореть, и через несколько секунд бледное пламя, предсмертно вспыхнув, утонуло в расплавленном воске.
Татьяна Сергеевна приподнялась, взяла с полки пачку заказанных сигарет.
И упали Книжники на колени перед Мовшовичем, и утих горячечный блеск их глаз, и успокоились их крючковатые носы.
– Да! – Покупатель спохватился. – И «Петр Первый» еще. Легкий.
- Истинно говоришь, Равви! - крикнули оба-два в унисон и утерли набежавшую слезу крючковатыми носами.
– Мальчишка попросил?
Так закончил Мовшович подбор учеников. И стало их двенадцать. Как двенадцать месяцев в году. Как двенадцать знаков Зодиака. Как двенадцать апостолов у Иисуса Христа...
– Ну… Нет, для себя. А вам-то какая разница?!
«Делайте что хотите, – отмахнулась мысленно Татьяна Сергеевна. – Здесь не купит, так в другом месте. Свинья грязи найдет».
11 И прошел день, и прошел вечер, и пришла ночь на землю Израилеву. Жара сменилась прохладой. Масличные и апельсиновые деревья, и смоковницы опустили обессиленные ветви. Смутные звезды моргали на потемневшем лице неба, похрапывали ученики. И только Мовшович, выйдя за пределы города, сидел на придорожном камне, и рука его сама собой прутиком рисовала на темном песке какие-то невидимые темные узоры. Тяжко было на душе и сердце Мовшовича. Двенадцать человек, а может, и больше будут слушать его. Двенадцать человек, а может, и больше будут внимать его словам. Двенадцать человек, а может и больше, будут воспринимать его слова, как слова Господа. Которых Мовшович пока и сам не знал. И не знал, будут ли его слова словами Господа. И не знал, как и чем обернутся его слова для двенадцати человек. А может и больше.
Положив в коробку вырученные за две пачки сигарет двадцать восемь рублей, вернулась к книжке.
И тут внезапно темные узоры, выцарапанные Мовшовичем на ночном песке, засветились, набухли, приобрели объем. И вот уже на песке напротив Мовшовича образовался человек. На нем был шитый золотом камзол, белые панталоны, туфли на высоком каблуке и кепка с разрезом, которую в пятьдесят третьем носил Серега из Столешникова. Правда, через секунду, камзол и панталоны сменились латами, латы превратились во фрачную пару, а фрачная пара стала парчовым халатом. И только кепка с разрезом оставалась неизменной. Контрастируя с изяществом и логикой других меняющихся одежд. Был человек молод, элегантен и светел. Лучезарен, одним словом. И что удивительно, внешностью мог бы быть близнецом Мовшовича тридцатилетней давности. Но у Мовшовича не было близнецов. У него вообще не было братьев. Стало быть, этот лучезарный человек был кем-то другим. И это было удивительно. Но Мовшович не удивился. Он чувствовал, более того, он как будто знал заранее, что его молодой лучезарный двойник появится, что это неизбежно. Как неизбежно явление Дьявола каждому человеку. Потому что в каждом человеке сидит Дьявол. И из каждого человека он рано или поздно вылезает. Из одного - раз в жизни. Из другого - два. Из третьего - все шестнадцать. Или двадцать три. А из иных людей Дьявол полностью вытеснет человека. Причем у каждого человека - свой Дьявол. Рожденный самим человеком, его делами, его помыслами. И нет человека без Дьявола. Только у одних он большой, наглый и злой. А у других маленький, беспомощный и трусливый. И каждый человек своей жизнью, своими делами, своими помыслами может задавить в себе Дьявола, а может и выпустить его наружу. В соответствии с дарованной ему Господом свободой воли.
«Глава первая.
Шалис Фокс сидела в небольшом уютном кафе вполоборота к входной двери, одной рукой облокотившись на столик.
Но! Это мы отвлеклись на собственные философические измышления, которые, на самом деле, могут не иметь ничего общего с реальными взаимоотношениями Дьявола и человека. Поэтому вернемся к нашему повествованию, что происходило между Мовшовичем старым и Мовшовичем молодым - лучезарным. В кепке с разрезом Сереги из Столешникова пятьдесят третьего года.
Невидящим взглядом она смотрела на длинные носы своих ультрамодных черных туфель. Майлз опаздывал».
- Ну что, Данко хренов, - сказал молодой Мовшович, - истину решил нести людям? Словом Божьим освещать им дорогу? Откровение Святого Духа всобачивать в их заскорузлые головы? А ты подумал, нужно ли это людям? Они хотят жить спокойно и тихо. Не мучаясь сомнениями относительно своего предназначения. Они хотят жить сегодня, завтра и послезавтра и необязательно молиться своим необязательным богам. Ты же намыливаешься звать их не в сегодня, не в завтра, послезавтра или год вперед. Ты же собираешься повести их в то, что произойдет, или не произойдет через бесконечное количество времен. Вначале тебя будут слушать, аплодировать тебе, кричать \"осанна\", а потом, осознав ближайшую несбыточность обещанного, с таким же энтузиазмом будут орать \"Распни его!\" Подумай, нужно ли это им. И нужно ли это тебе...
Сколько она перечитала таких завязок, где героиня или герой сидят в кафе, вполоборота к входной двери, а их кавалер или дама опаздывают… И захотелось спрятать книжку обратно в пакет, бросить вечером на ту скамейку, где нашла ее. Но чем, кроме чтения, убить тоскливые часы работы? Может быть, все же этот «Голос любви» увлечет, затянет, и конец смены наступит быстро и неожиданно, как утро после глубокого, здорового сна…
Некоторое время Мовшович слушал слова Мовшовича лучезарного, а потом поднял глаза и сказал:
- Понимаешь, сынок... - начал он, но Дьявол гневно прервал его:
А в киоске страшная духота; голова чугунеет от маслянистого табачного яда. Даже приоткрытая дверь не спасает – на улице тоже душно и по-июльски жарко.
- Не называй меня сынком! - прервал Дьявол. - Я такого же возраста как и ты. Мы родились в один день, один час и одну секунду. Но это не первое мое рождение. Я родился вместе с твоим отцом, дедом и прадедом. Я рождался с тысячами твоих предков, изменяясь во времени, обычаях, нравах. Я много старше тебя и много мудрее. Просто я выгляжу моложе. Потому что я не нагружал себя вселенскими заботами. И жил только для своих конкретных тел. И для тебя, между прочим, тоже. Поэтому, - помягчал Дьявол, - прошу тебя, не называй меня \"сынком\"...
Татьяна Сергеевна помахала книжицей на лицо, подождала неизвестно чего. Затем перелистнула несколько страниц.
Но Мовшович продолжал непреклонно спокойно смотреть на Дьявола.
«– Как скажешь, детка. По этому поводу ты принимаешь решение сама.
- Понимаешь, сынок, - игнорировал он выкладки Дьявола, - ты прав, что твой возраст равен возрасту тысяч моих предков. Но и не старше меня. Не было бы меня, не было бы и тебя. Не было бы человека, не было бы и Дьявола. В тебе просто не было бы смысла. Ты создан для искушения человека. Внутри его. Вот и сейчас твое существование оправдано моим. Нет меня, нет и тебя. Нет человека, нет и Дьявола. И те, кто пугает человека Дьяволом, пугают человека человеком.
– Не называй меня “детка”.
Дьявол молчал.
Майлз засмеялся, и Шалис слегка улыбнулась в ответ. Она любила свою работу, но больше всего она любила чувствовать себя самостоятельной и свободной в принятии решений».
- Но, - продолжал Мовшович спокойно, - вернемся к началу нашего разговора. Нет, я - не Данко, чтобы своим сердцем освещать дорогу людям. Людям необходимо Слово Божье, Божья идея. А идея, как позже скажет один плагиатор, овладевшая массами, становится материальной силой. Так и слово становится разумом, а разум - божественной созидающей силой. Которая в свою очередь, становится плотью. Разумеется, если слово попадет не в пустые уши. И моя задача - наполнить словом Божьим пустые человеческие уши, открыть им их божественное предназначение, поставить в начало пути к творению. И пусть они будут кричать \"Рапни его!\", они, сами того не ведая, станут все-таки в начало бесконечной дороги, которая поведет их к Богу, к принятию Святого Духа, к божественному творению. А что, что ты можешь пред ожить мне вместо?.. Владычество над народами, богатство, славу...
Тоже неизменная деталь подобных романов. Деловая, независимая женщина. Интересная работа, разумная порция эмансипации. Единственная серьезная проблема в жизни – недостает любви, любви именно к настоящему мужчине. Женщина мечтает о нем, но не унижает себя его поиском. И лишь по ночам, наедине с собой, открыто страдает…
Дьявол Мовшовича кивнул головой.
Татьяна Сергеевна еще полистала книжку, заметила, что появился какой-то Ричард. Кажется, очень богатый, красивый и равнодушный к Шалис… Хотя в конце концов он не смог устоять.
- Но ты уже предлагал это другому человеку. И он отказался. И слава его, тем не менее, больше твоей. Но что значит слава, власть, богатство перед красотой творения. Нового мира, нового человека. Мне жалко тебя, Мовшович. Но я выбрал свой путь, я выбрал Господа. И, смею надеяться, Господь выбрал меня... И выбором своим я изгоняю тебя из себя... Нет тебя во мне, нет тебя вне меня. Ибо без меня ты существовать не можешь. Я тебя породил, я тебя и убью. Все. Исчезай. Умри...
«Шалис закрыла дверь, а Ричард ждал ее около лифта. Она повернулась и направилась к нему. Какой же он все-таки высокий! Ричард смотрел на нее, и в его глазах светилось нечто такое, от чего Шалис готова была бежать за ним на край света».
И поникший персональный Дьявол Мовшовича начал сглаживаться, стареть на глазах, плоть от него стала отлетать, постепенно обнажая скелет. Который в течение нескольких секунд и истлел. И вот уже перед очистившимся Мовшовичем на песке осталась лежать кепка с разрезом Сереги из Столешникова пятьдесят третьего года. А потом поднялся ветер и унес кепку в будущее человечества и прошлое Мовшовича.
– Хм! – Еще с юности у Татьяны Сергеевны осталась эта привычка – громко усмехаться, когда она слышала явную нелепость или вранье или откровенную пошлость. Она будто защищалась этой усмешкой, отбрасывала прочь то, что не хотела слышать и видеть… Но вместе с тем сейчас она непроизвольно, неожиданно задала себе вопрос: а была ли она готова когда-нибудь побежать за своим мужем на край света? И вообще была ли, есть ли в ней настоящая любовь к Юрию? Та любовь, какую изображают чуть ли не в каждой книге, какую показывают в девяти фильмах из десяти?
12 Наступило теплое иудейское утро. Просыпался народ израилев, дабы приступить к повседневности, прошел развод караула римского легиона, туристы помчались на экскурсии по святым местам.
Она положила раскрытую книгу на фанерку корешком вверх. Допила оставшийся в чашке чай. Вынула из пакета литровую банку с едой. Но, наверное, из-за духоты вид гречневой каши с кусочками тушеной говядины вызвал тошноту, и пришлось спрятать банку обратно…
Проснулись и ученики. Францисканец, Раввин и Мулла пали на колени, чтобы вознести утреннюю молитву Богу. Первый начал: \"Отче наш\", второй - \"О всемогущий Адонаи\", третий - \"Алла акбар\". Их голоса перебивали друг друга, наслаивались один на другой, создавая невнятный гул, весьма отдаленно напоминающий благость молитвы. Мовшович почувствовал, что это разнообразное выражение одной и той же идеи мешает и молящимся, и Господу. Тем более, что молящиеся начали раздражаться и швыряли друг в друга яростные взгляды и готовы были приступить к рукоприкладству. Чтобы методами физического воздействия доказать монополию на истинность своей собственной молитвы. Трижды изменивший колебался, к какой молитве присоединиться, чтобы своим благостным воплем склонить чашу весов в пользу той или иной религии. И вот уже молящиеся встали с колен, глаза наполнились ненавистью, сжались кулаки... И тут Мовшович сказал:
Да, Юрий сразу поразил ее своей внешностью, лейб-гвардейской, как пошутил кто-то из его приятелей; он понравился ей спокойной учтивостью, добродушием, некоторой свойственной многим интеллигентам чудаковатостью. Месяца через три их знакомства, прогулок по аллеям, нескольких коротких уединений на квартире Юриного друга он сделал ей предложение. Она не отказалась, и родителям Юрий понравился – настоящий горожанин… Но была ли то любовь, настоящая, страсть, желание бежать за ним на край света? И вообще бывает ли подобное в жизни?..
- Остановитесь, салобоны!.. разные слова у вас, разные молитвы. Но Господь один. Ваши слова путаются в его ушах, заглушая друг друга. У него может от них разболеться голова. Хотя по определению голова у Бога болеть не может. Потому что он всемогущ и может справиться с головной болью до ее возникновения. Но, дабы избежать этой возможной гипотетической боли, пусто будет у вас одна молитва:
«Он постепенно притягивал ее к себе, – стала скорее читать Татьяна Сергеевна дальше, чтоб задавить чужим свои размышления, – не переставая гладить ее руки, плечи, спускаясь все ниже.
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи...
– Ричард, – прошептала она.
- К вам это тоже относится, - обратился Мовшович к остальным ученикам. И все они упали на колени. В том числе Жук и Каменный Папа, которые в Бога не верили. Так как родились и жили в атеистическое время. И происшедшие в их детстве, юности и зрелости события позволяли им сомневаться в существовании Бога. Но что-то в их душах шелохнулось, возбудилась генетическая память, смутно подсказавшая им, что Бог есть. Что Он просто-напросто на некоторое время отвернулся от их страны. Позволил ее обитателям употребить данную им свободу воли не на добро, а на зло.
– Господи, Шалис, – почти закричал он, словно испытывал сильную боль.
И все ученики, без исключения, воздели руки к небу и сказали:
Их губы слились в страстном поцелуе. Ее руки обвили его шею, а хрупкое тело так крепко прижималось к его могучему торсу, будто Шалис хотела навсегда раствориться в нем. Они наслаждались этой близостью, каждым прикосновением, словно желая захлебнуться своей страстью».
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи.
«Вот, вот – страсть…» И Татьяне Сергеевне опять захотелось защититься громкой усмешкой и припечатать: «Ложь!» Но нет, почему же ложь? Потому, что описано так же, как в сотнях подобных книжонок? Или потому, что ей надо, чтоб это считалось ложью?..
И сверху послышался довольный вздох. Доказавший Мовшовичу, что все он сказал правильно. Что молитва его истинна и угодна Богу.
– Пачку легкого «Голуаза», – требование из окошечка.
И тут раздался голос бывшего Владельца бесплодной смоковницы:
Она не сразу переключилась, спросила удивленно, непонимающе:
- Равви, утро настало, а если утро настало, то наступило и время омовения и завтрака. Но нет у нас воды для омовения, и, что важнее, нет у нас хлеба для завтрака. Не лучше ли все-таки обратиться к Господу с традиционными словами: \"Хлеб наш насущный дай нам днесь\". Владелец бесплодной смоковницы смиренно замолчал.
– Что?
Мовшович задумался, но быстро отошел от задумчивости и произнес назидательно:
– «Голуаз» в красной пачке!
- Господь в бесконечной мудрости своей сам знает, что кому нужно. Кому - хлеба, кому - мяса, кому - по морде. Если нам нужен хлеб, он даст хлеб, если нам нужна вода, он даст воду. Не надо ничего просить у Господа. Кроме любви. Любите Господа, и он не оставит вас.
Татьяна Сергеевна кивнула, посчитала выложенные на фанерку деньги, подала сигареты, записала в тетрадку: «21 руб.». Спрятала деньги в коробку с выручкой; отерла платком мокрое от пота лицо…
Ученики напряглись, искренне проорали:
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи! - и через секунду оказались на берегу озера с чистейшей водой. А когда они совершили омовение, то увидели на берегу пять свежайших хлебов, а из воды выскочило семь судаков горячего копчения.
Сколько там?.. К четырем. Значит, еще больше часа до электричества, когда затрещит рывками, как пропеллер подбитого самолета, «Вихрь», и часов пять до конца смены… Хочется пить, но Татьяна Сергеевна терпит – ближайший доступный ей туалет в гастрономе через дорогу, и пускают туда, ясно, без особой радости. Каждый раз просить приходится, как о великом одолжении…
13 И на их восхитительный запах со всех сторон стали стекаться толпы людей. Которые не знали молитвы Мовшовича и по этой причине не имели хлебов для утоления голода. И собралось их числом до пяти тысяч. И все они хотели есть. Ученики стеной встали между хлебами и рыбами с одной стороны и голодными - с другой. Полетели молнии из глаз, закатались рукава хламид и извечное толковище за хлеб приготовилось стать реальностью. Но Мовшович поднял руку, и сами собой раскатались рукава хламид, погасли молнии. Толковище вернулось в теорию.
Покрутила в руках «Голос любви», чувствуя к книжке одновременно и отвращение и интерес. Странный такой интерес, будто к чему-то давно известному, изученному, но могущему открыть пусть совсем мизерный и все же новый штришок. Очень важный штришок… И эта надежда пересилила, Татьяна Сергеевна побежала взглядом по строчкам.
- Остановитесь, - сказал Мовшович, - вы что, в поте лица добывали хлеб сей? Вы то, напрягали мускулы, чтобы вытащить сети с этими рыбами? Вы то, разжигали огонь, чтобы закоптить их? Господь дал вам все, за то, что вы возлюбили Его. И если эти пять тысяч также возлюбят Господа, то хлебов и рыб хватит на всех.
«У Шалис от обиды выступили слезы, но она старалась изо всех сил не плакать.
– Мне стыдно! – продолжал Ричард.
– За себя! Что ты хочешь такую, как я! – закричала она. – Красавица и чудовище? Чудовище, по-твоему, это я! Ты стыдишься меня! Я твоя тайная слабость! Поэтому ты ни сестре, ни Келу не сказал о нашей близости!»
Всё как всегда. За десяток страниц до финала обязательно должно произойти бурное выяснение отношений, чтобы в итоге влюбленные бросились друг другу в объятия и очищенными пошли под венец… И действительно, последние строки Татьяну Сергеевну в этом смысле не разочаровали:
И Мовшович протянул руки к пяти тысячам голодных. И пять тысяч голодных упали на колени. И пятитысячный смиренный шепот полетел в высочайшие бездны неба:
«Из Шалис получилась обворожительная невеста.
– Ты счастлив? – спросила она Ричарда.
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи...
Он посмотрел на нее. Глаза его блестели.
И в самое короткое время пять тысяч голодных, не считая двенадцати учеников и самого Мовшовича насытились пятью хлебами и семью копчеными судаками. А оставшими кусками наполнили семь корзин. Которые неизвестно почему тоже оказались на берегу озера.
– Я счастлив, если счастлива ты.
А когда все насытились, к Мовшовичу подошли два Книжника и, вытирая носами замаслившиеся губы, сказали в один голос:
– Тогда мы оба счастливы, – уверенно сказала она. – И это все, чего я хочу».
- Равви, - сказали они, - этого не может быть! Этого не может быть, Равви, - сказали они, - чтобы пятью хлебами и семью рыбами накормить пять тысяч человек.
Татьяна Сергеевна разочарованно, что нового, очень важного штришка не оказалось, и где-то глубоко в душе радуясь этому, захлопнула книжку. Как нечто отработанное, без сожаления сунула в пакет.
- И еще двенадцать учеников, - добавил Черный.
Минуту, другую сидела спокойно и неподвижно, чувствуя себя приятно пустой. Так бы до конца смены, механически принимая деньги, выдавая взамен сигареты… Но вот не спеша, не спеша и уверенно мозг снова стал наполняться мыслями. И все об одном и том же…
- И тебя, Равви, - подсказал Рыжий.
- Вы это знаете? - осведомился Мовшович.
Эти книжки заканчиваются именно так – обретением счастья. А дальше? А дальше уже детективы, один из главных сюжетов которых – убийство мужа женой или наоборот. Из-за денег, из-за ревности, из-за любви к третьему человеку; реже – из-за того, что больше не могут жить вместе, или сходят с ума, или муж превращается в маньяка-садиста… Хм, или вот так бывает, как в «Анне Карениной»: женщина полюбила красавца, ушла от старого занудливого супруга, бросила сына, а потом убедила себя, что красавец ее разлюбил, и кинулась под поезд…
- Знаем! - твердо ответили Книжники и торжественно взмахнули носами.
Татьяна Сергеевна никогда не ругалась с мужем, не тяготилась каждодневной жизнью с ним, даже мимолетно не заглядывалась на других мужчин… Меньше чем через год после свадьбы родилась Ира, и время потекло как-то плавно и незаметно быстро, как вода в Оби. Смотришь, и вроде течения почти нет, а бросишь щепку – через десяток секунд унесет ее на несколько метров. И поневоле залюбуешься этой спокойно мчащейся толщей воды… И жизнь так же спокойно, незаметно, но мчится. Не остановить, не задержать даже на мгновение.
- Вот-вот, - удовлетворенно кивнул Мовшович, - вы знаете, а они, указал он на пять тысяч человек, - не знают. Потому и сыты. Так что, мужики, не думайте о том, чего не может быть, а принимайте то, что есть. Ясно?
Но, наверное, многие пытаются задержать, создать плотинки – влюбляются на стороне, обманывают муж жену, жена мужа; сходятся, расходятся. Чтоб жизнь пресной не казалась.
Носы книжников сначала задумчиво завибрировали, а потом в знак невозможности спорить с очевидностью покорно опустились, расшаркались и сделали реверанс.
«Тьфу ты, боже мой!» Татьяна Сергеевна, запутавшись в мыслях, мотнула головой, как в очередное спасение, вцепилась взглядом в часы.
А пять тысяч человек плюс двенадцать учеников, насытившись пищей телесной, ждали пищи духовной, ждали от Мовшовича слов, которые всколыхнули бы их души, смягчающим бальзамом легли на их сердца. Мовшович тоже жаждал высказаться, жаждал сказать слова, которые подпирали его глотку, напрягали диафрагму, заставляли трепетать язык. Слова, которые бы успокоили его самого, слушающих его и были бы угодны Господу.
Нет, ладно, хоть и не на очень-то приятные размышления спровоцировал этот «Голос любви», но дело свое сделал – убил самые томительные часы. Вот-вот повалят с работы люди. Будут выскакивать из автобусов и троллейбусов, многие – подходить к ее киоску за сигаретами и к соседнему, где торгуют пивом и чипсами… Три, а то и четыре раза в неделю она видит, точнее, участвует в этом процессе. Он напоминает необходимый, священнейший ритуал, без которого отдых после рабочего дня будет испорчен. И наверняка у большинства вечер проходит так: переодеваются в домашнее, включают телевизор, разваливаются перед ним на диване или в кресле, обкладываются пивом, чипсами, сигаретами. И – отдыхают…
14 Он посмотрел в небо и стал вспоминать слова из некогда бегло просмотренной книги. Особенно один кусок из нее, который произвел на него впечатление. Который он не совсем понял, И из которого запомнил лишь начало фраз: \"Блажен, кто...\" А что дальше?.. Проблема... Поэтому он во всем положился на Бога, глотку, диафрагму и язык и понес своими словами:
До напряженного отрезка ее смены остался нераскрытым журнал «ТВ Парад». И торопясь, будто тоже исполняя ритуал, Татьяна Сергеевна стала перелистывать гладкие, глянцевые страницы, просматривать пестрые фотографии, хватать глазами подписи к ним, заголовки статей.
- Блаженны сильные Духом. Ибо они приблизят Царство Божие.
«Синди Кроуфорд согласна лететь в космос! Но не дольше, чем на неделю».
- Блаженны страждущие. Ибо без страдания нет блаженства.
«Семейные размолвки Майкла Дугласа и Кэтрин Зеты-Джонс. Он хочет покоя, а она – безумств».
- Блаженны сытые. Ибо думают не о животе, а о Духе.
Две страницы посвящены фоторепортажу «Москва – Весна – Тусовка»: «Алина Кабаева выводит в свет маму»; «Михалковы в сборе»; «Филипп Киркоров. А где жена?»; «Елена Сафонова с дочкой»; «Кристине Орбакайте и Антону Табакову всегда весело»; «Ксения Собчак – новая звезда тусовок»…
Со смесью любопытства, зависти и раздражения Татьяна Сергеевна разглядывала фотографии знакомых, примелькавшихся, неизменно улыбающихся пожилых, молодых, молодящихся. И они смотрели на нее, смотрели весело и насмешливо, будто хвалясь своей ежедневно праздничной жизнью… Татьяна Сергеевна резко перевернула страницу.
Книжники возмущенно завертели носами, Францисканец в ужасе заткнул уши полами рясы. А Каменный Папа в восхищении ебнул себя по бедрам:
Ее целиком, сверху донизу, занимала реклама.
- Ну, Гришка, ну дает!..
На фоне карты Южной Азии крупными желтыми буквами:
А Жук солидно добавил:
«Золотое путешествие в Страну Табака!
- Интеллигент...
У Вас есть уникальная возможность побывать там, где выращиваются отборные сорта табака для “Явы Золотой” – на загадочном острове Ява в далекой Индонезии! Для этого Вам нужно только найти свой счастливый вкладыш в пачке любой из трех версий сигарет “Ява Золотая” с красной отрывной ленточкой.
Мовшович, не обращая внимание на неодобрительное вращение носами, хлопанье полами рясы и голосовую поддержку соратников по прошлой жизни, продолжал:
И одно из 15 Золотых Путешествий станет Вашим!
- Блаженны ищущие правды. Ибо они найдут ее и на ней построят Царство Божие.
А еще Вас ждут:
- Блаженны богатые. Ибо чем бедные могут помочь ближним своим. Что подадут они нищему, каким лекарством вылечат немощного. Если брат ваш болен гриппом, чем, кроме лекарств, исцелите его. А кто даст лекарство без денег. Так что не всякое богатство во зло. Зло в употреблении им. Итак, блаженны богатые, излечивающие ближнего своего от гриппа. Или облитерирующего атеросклероза.
1000 видеомагнитофонов!
Пять тысяч человек, мало что понимая, разошлись, и перед Мовшовичем остались только ученики. И большинство их было недовольно его словами. Так как они сильно отличались от тех, что написаны в других книгах. Книжники мотали носами, отгоняя слова, как коровы хвостом отгоняют оводов и слепней. Другие образованные глотали слова Мовшовича и тут же выплевывали в прибрежный песок. Песок от слов плавился, вскипал и застывал сверкающий остекленевшей массой. Наконец, Мовшович остановился, чтобы перевести дыхание. И тут вперед вышел Францисканец.
20 000 электрических часов с будильником!
- Равви, - с гневом и смирением одновременно обратился он к Мовшовичу, - но Христос говорил совершенно другое. Я знал. Мне некий Иоанн рассказывал. Который ходил вместе с Иисусом, слышал Его слова, видел Его деяния и даже написал об этом книгу. Как, впрочем, и еще трое, ходившие с Ним. И ничего подобного, сказанному тобою, в них нет.
50 000 блоков сигарет “Ява Золотая”!»
И Францисканец, сложив руки между пупком и яйцами, отступил назад.
– Н-да-х! – усмехнулась Татьяна Сергеевна. – Травись, значит, побольше, и можешь получить если не путешествие, так хоть видик. Лишний стимул… Пятьдесят тысяч блоков…
Вперед выступил Раввин:
И ей почему-то представилось, что все эти пятьдесят тысяч получает один человек: к его дому подъезжает КамАЗ, и крепкие парни в золотистой униформе вносят блоки в квартиру…
- Равви, ты говоришь то, о чем не говорили ни Закон, ни пророки. А они сказали все. Бунтом, а не послушанием пахнут твои слова.
Огляделась, пытаясь определить, сколько примерно блоков может уместиться на полках ее киоска.
А Мулла сказал:
– «Пэлл Мэлл»! – испугал неожиданный хрипловатый голос. – Который по шестнадцать рублей.
- Ты, о Учитель, говоришь слова, которых не было и, значит, не должно быть...
«Трави-ись», – мысленно отозвалась Татьяна Сергеевна, подавая в окошечко пачку.
Другие ученики с интересом ждали, что ответит Мовшович.
И потом, уже до самого вечера, обслуживая покупателей, пробивая на кассу суммы из тетради, приговаривала беззвучно и насмешливо: «Травитесь, травитесь. Может, в Индонезию попадете». И в то же время какая-то клеточка в мозгу настойчиво предлагала взять и распечатать «Яву Золотую» с красной отрывной ленточкой. Вдруг… Поездка не поездка, а видик бы не помешал.
- Глупцы, - отвечал он, - послушайте притчу о корабельщике и островах.
* * *
15 Один корабельщик отчалил от родного берега и отправился в открытое море. Через несколько дней пути, ведомый звездой, он приплыл к острову. Какое-то время он прожил на этом острове, ел плоды его деревьев, рыбу из моря, трахал туземок. Он обсосал остров до конца, разжевал его косточки, а потом снова отправился в море, ведомый таинственной звездой. И приплыл к другому острову. Он снова провел на нем какое-то время, обжил и его и снова отправился в море по зову звезды. И много островов он оставил позади себя. Плывя к бесконечно далекой и близкой звезде.
Обычно Юрий Андреевич просыпается первым. С давних пор организм привык, что будильник трещит в половине седьмого, и пробуждение наступает за минуту-другую до этой противной механической трескотни.
Так и догмы похожи на острова. Мы обживаем одну догму и плывем к следующей. Ведомые звездой, промыслом Божьим. Но старые догмы, как и острова, не исчезают. Они остаются. Потому что мы их обжили. Так что, двигаясь от догмы к догме, я не нарушаю законы, а открываю новые. Не забывая старые. И в бесконечном море познания и веры плыву к звезде - Откровению творения. Новых законов в старых. Новой веры в старой. Нового мира в старом. Вы поняли?
Помахивая руками, расправляя кости, Губин одевается, идет в туалет, потом умывается. Потом пьет кофе на кухне. Заодно просматривает вчерашний номер «Ведомостей».
И ученики склонили головы и хором сказали:
Тем временем, потревоженная шумом воды, звяком посуды, встает и жена. В исшорканной махровой пижаме появляется на кухне. Они обмениваются «с добрым утром!», и Юрий Андреевич перебирается за свой письменный стол в закутке зала.
- Истинно говоришь, Равви...
Только начинает заниматься серьезными делами (просматривать студенческие рефераты и курсовые, восстанавливать в памяти предстоящую лекцию), как в комнате дочери раздается бодрый крик петуха. Это срабатывает ее китайский будильник. А вслед за тем – спешка, нытье Павлика, причитания опаздывающей на работу жены, непременные поиски вдруг затерявшейся необходимой мелочи… Губин в это время собирает портфель.
(Хотя, как полагаем мы, не все поняли то, что сказал Мовшович, как не все поняли и мы. Но поверили. Ибо всем хочется верить. И нам, в том числе).
Сегодняшний день намечался не из обычных. Юрий Андреевич заставлял, уговаривал себя не вспоминать о вечере, и именно о нем – назло – думалось постоянно, заслоняя все остальное.
И продолжил Мовшович.
Уже больше недели во всех областных газетах появлялась реклама казино «Ватерлоо» с его фотографией в мундире французского маршала, но никто, да-же домашние, и взглядом не дали понять, что он узнан, да и сам он, глядя на гладковыбритого немолодого красавца в мундире и плоской широкой шляпе с пером, не чувствовал, что это в самом деле может быть он. А те несколько часов, проведенных в костюмерной драмтеатра, где его долго наряжали, гримировали, подшивали мундир, а потом на черном БМВ с тонированными стеклами привезли в «Ватерлоо» и снимали на фоне рулеточных столов, блещущих лампочками игровых автоматов, позолоченных стен, казались неприятным, чуть жутковатым и все же удивительным сном, где он, Юрий Андреевич Губин, был дорогой, всеми оберегаемой куклой.
- Так что, поплывем, друзья мои к Звезде. И дорога наша будет лежать через Иерусалим. Где Праотец наш Авраам пытался принести в жертву господу сына своего Исаака, город Давида и Соломона, город всех живущих в Боге и алчущих Бога.
Но сегодня дело предстояло более серьезное, долгое и тем более неприятное – сегодня на шесть часов вечера назначено открытие казино. Пригласили все руководство области и города, уважаемых людей, бизнесменов, журналистов. Если хоть треть явятся, то и тогда наберется изрядная толпа, да вдобавок зеваки… И каждый будет глазеть на него, наряженного то ли Неем, то ли Мюратом, живой символ казино «Ватерлоо».
И вместе они вошли в Иерусалим. В центре города стоял Второй Храм. Храм, вставший после вавилонского пленения.
Впрочем, и первая половина дня не предвещала особых радостей. В половине первого должно было состояться заседание кафедры, а перед ним у Юрия Андреевича еще консультация первого курса по предстоящему в пятницу экзамену по древнерусской литературе.
Опустились все на колени и припали к шершавым камням. И камни охлаждали их разгоряченные от дороги лбы. Отливала кровь от распухших ног. Через пальцы рук проникала в тела божественная сила.
Честно сказать, он давно не понимал, зачем нужны эти консультации. Вопросы билетов, которые он на консультациях оглашал, были известны студентам чуть ли не с начала семестра; на его предложения задавать вопросы присутствующие в аудитории лишь переглядывались между собой и молчали. Но консультацию проводить было положено по программе, и Юрий Андреевич проводил.
И сейчас, внятно, размеренно читая список вопросов, он исподлобья поглядывал на полупустые ряды амфитеатра, думал: «Ни один не записывает. Сидят, дремлют… Для чего пришли? А я для чего давился в троллейбусе, опоздать боялся?..» Как ответ – ему представился лист учета часов, что в конце месяца составляет старшая лаборантка Наталья Георгиевна. И там, на листе, обязательно будут отмечены и эти два академических часа консультации, двести с лишним рублей…
16 И внезапно перед глазами Мовшовича раздвинулись камни, и он увидел пустыню. И это была не Иудейская пустыня, не Негев, не Кара-Кум, не Гоби. Не одна из тех пустынь, в которых побывал или читал о них Мовшович. В этой пустыне не было Солнца, не было неба, не было грани, отделяющей небо от земли. Пустыня была внизу, вверху, на севере, на юге, на западе, на востоке. И между этими пустынями тоже была пустыня. И в этой пустыне клубились какие-то фигуры. Постепенно фигуры уплотнялись. И перед глазами Мовшовича возникли его предки. От ближних до самых дальних. Иных Мовшович знал, об иных слышал. А в-третьих ему вернула его генетическая память.
Зачитав все семьдесят два вопроса, содержащиеся в тридцати шести билетах, и дав студентам минут пять, чтобы нашли для себя сложные, Губин с искренней, как ему казалось, заинтересованностью произнес:
– Пожалуйста, вопросы! – И еще после минуты ожидания: – Может быть, что-то неясно, формулировка какого-либо вопроса, или кто-нибудь просто не знает, что отвечать? Например… – Юрий Андреевич заглянул в список билетов. – Например, по теме «Духовная литература Новгородской республики»? Пожалуйста, я готов бегло обрисовать интересующую вас тему.
В кресле с фанерным сиденьем в дырочках в пижаме сидел его отец, покачивая правой ногой в висящей на большом пальце шлепанце. Он что-то говорил Мовшовичу, но Мовшович не слышал. Прозрачная, но непроходимая стена отделяла его от отца. Заглушая его слова, мысли и любовь к сыну, Которого он не видел более двадцати лет. Потом Мовшович увидел Деда, которого он вообще в прошлой жизни никогда не видел. Дед, подбирая то выпадающую челюсть, то слуховой аппарат, подо все это дело пел: Чубарики, чубчики, вы мои, отцвели кудрявые, отцвели\". С этой песенкой его накрыло шрапнелью под Перемышлем. Где Дед оказался вольноопределяющимся жидом в 1915 году. Он пережил Первую мировую, революцию, гражданскую и скончался 21 июня сорок первого года. И вот сейчас он пел \"чубарики, чубчики\", постукивал разваливающимся протезом, периодически выковыривал из тела заржавленные кусочки шрапнели и по-баскетбольному зашвыривал их в вазу севрского фарфора. В которой жена Мовшовича Ксения в прошлой жизни хранила свои нехитрые драгоценности от гипотетического грабежа.
Он стоял в тесной трибунке, оглядывая студентов. Некоторые в ответ глядели на него чистыми, до прозрачности пустыми глазами, другие, прикрывшись, делая вид, что изучают билеты, кажется, просто дремали, а одна, светловолосая дюймовочка в голубых линзах, обычно на лекциях ставившая перед Губиным шелестящий диктофон, а сама в это время листавшая журналы или газеты, и сейчас шуршала местной молодёжкой «Рост».