— Тебе и не придется, — отмела мои сомнения Лесс. — Во-первых, в этом мире нет никаких наказаний за какое бы то ни было воздействие на небельсов. И быть не может. По здешним меркам небельсы — это дикие кровожадные племена, которые нужно уничтожать всеми силами. А во-вторых, я и не предлагаю тебе обычный приворот. Это слишком обыденно и, главное, ненадежно. Лучше создать симбиоз сразу трех заклятий — любви, привязанности и забвения. Как тебе такая мысль? Сержен забудет свой мир, свою мечту и свою Владычицу. Он забудет все, кроме тебя. И вы сможете жить долго и счастливо в любом из миров, где влияние небельсов не так сильно.

Я невольно задумалась. Соблазн был велик. Сержен мне очень нравился. И от одной только мысли о том, что он сможет любить меня просто так, не сражаясь с собственными чувствами, по спине бежал приятный холодок. Об этом стоило подумать. Всего одно заклинание, и его серые глаза станут теплыми, а его невыразимая, ни с чем не сравнимая нежность будет принадлежать только мне. Почему бы и нет? Ведь Сержена действительно можно заставить обо всем забыть. Между нами больше ничего не будет стоять. Так почему бы и не применить это заклинание? Тем более, (как нашептывал мне мой самолюбивый внутренний голос), Сержена и заставлять-то особо не придется. Он же был мной увлечен. Сильно увлечен. Настолько, что даже его верность Владычице не смогла сдержать его страстных порывов. А если Сержен все забудет? Было бы неплохо. Только Лесс придется раскошелиться еще на одно заклинания. Я тоже должна буду все забыть. Тогда мое сердце никогда не будет щемить мысль, что Сержен полюбил меня не просто так, что я опять заставила его себя полюбить. У меня будет все, о чем только можно мечтать. Новый мир, новый дом, новая жизнь… и постоянная внутренняя неудовлетворенность от того, что что-то идет не так.

Я сквасилась Мне никогда не стать идеальной девушкой в понимании Сержена. Я никогда не сумею отказаться от собственной сущности. И в этом плане меня не спасет никакое заклятье. Даже самому великому магу не под силу изменить сущность человека. Да и надо ли ее менять? Хочу ли я быть другой? Тихой, послушной, серой клушей, не озабоченной ничем, кроме дома, детей и мужа? Ответ на этот вопрос я знала. Потому что уже делала попытку стать такой. Попытка (как и следовало ожидать) с треском провалилась. Жить серо я никогда не имела никакого желания. А другой возможности создать нашу совместную жизнь просто не было. Даже если Сержен в том, другом мире, уже не будет ни послушником ни рыцарем, мне все равно придется соблюдать какие-нибудь условности. Потому что его сущность от произнесенного заклятья тоже не изменится. Ну и какой смысл? Я вздохнула, улыбнулась Лесс и отрицательно покачала головой.

— Нет. Не надо никаких заклинаний. Нам это не поможет. Если Сержен сам меня не полюбит, значит, он в принципе не сможет этого сделать. Я больше не хочу его заставлять.

— Вряд ли он сможет переступить через свою веру и свои убеждения, — недовольно пробормотала Лесс.

— Вряд ли, — согласилась я. — Он считает, что ведьма — это не человек. То есть для людей его веры я представляю из себя примерно тоже, что для тебя местные небельсы. Какой там лозунг провозгласили пославшие нас на войну бельсы? «Убить заразу, пока не расплодилась»? По логике своей веры Сержен должен сделать со мной тоже самое.

— Ты сумасшедшая… — сделала неутешительный вывод Лесс.

— Можно подумать ты не такая… — обиделась я. — Ты-то ведь не применяешь магию, чтобы Морреля получить? Почему, интересно?

— Потому что во-первых, Моррель сразу почувствует магическое вмешательство, во-вторых, ничего хорошего из этого не выйдет, поскольку такого кобеля, как он, никакая магия не исправит, а в-третьих… я помешаю Моррелю исполнить его заветное желание.

— Почему это? — озадачилась я.

— Я же говорила тебе. Моррель хочет быть принятым в род файернов.

— Да ну и ради бога. Чем это может помешать вам?

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? Морреля до сих пор не приняли в род, именно потому, что он полукровка. Его отца вообще убили за связь с самкой другой расы. Файерны в этом отношении непримиримы.

— Ты хочешь сказать, что как только его желание исполнится, Моррель с тобой расстанется? — не поверила своим ушам я.

По своему эмоциональному заряду эту записку следует назвать прощальной. Во-первых, Крупская могла опасаться за свою жизнь. Во-вторых, она должна была предполагать, что после Ленина наступит очередь Троцкого. В январе 1924 года Сталин действительно пробовал от Троцкого избавиться. Троцкий описывает произведенное на него покушение более чем скромно, одной фразой:

— Ну, если не захочет, чтоб его опять изгнали из рода и прокляли — наверняка. А я думаю, вряд ли Моррель этого захочет, учитывая, что он всю жизнь добивался быть признанным своей расой. Ведь даже те файерны, которые зарабатывают себе на жизнь, водя по дорогам караваны, никогда без особой необходимости не приближаются к другим расам ближе взмаха крыла. И уж тем более не спят с посторонними самками. Когда Морреля примут в род, он не сможет со мной даже общаться.

— Мраки! — передернула плечами я.

\"Во второй половине января 1924 года я выехал на Кавказ в Сухум, чтобы попытаться избавиться от преследовавшей меня таинственной инфекции, характер которой врачи не разгадали до сих пор. Весть о смерти Ленина застала меня в пути\"(110).

— Да уж… — согласилась Лесс. — Как видишь, никакими магическими заклятьями здесь не поможешь…

Это все, что сообщает нам Троцкий об организованном Сталиным и состоявшемся в январе 1924 года государственном перевороте. Перед самым отъездом из Москвы, 18 января, Троцкого дважды посетил Гетье. 21 января, через три дня после отъезда Троцкого из столицы, Ленина не стало, а оправившийся от болезни Троцкий так и не смог вернуть себе былого политического веса. Но поскольку таинственный характер болезни, неразгаданный врачами, самому Троцкому был отчетливо ясен, с тех пор он перестал покупать в кремлевской аптеке, лекарства, выписанные на его имя(111). Эти меры предосторожности спасли его лишь отчасти: через три года Троцкий был сослан, еще через год выслан, а там и убит. Избежать участи Ленина в конечном итоге он не смог.

— Это точно… Даже не знаю, что тебе сказать в утешение.

— Что ты простила меня за несвоевременное утреннее пробуждение, — улыбнулась Лесс.

После 1924 года зловещие слухи об отравлении Ленина не умирали. Лидия Шатуновская, приговоренная к двадцати годам \"за намерение эмигрировать в Израиль\", отсидевшая семь лет в одиночной камере Владимирской тюрьмы и выпущенная вскоре после смерти Сталина, в санатории \"Поречье\", под Москвой, встретила своего старого знакомого -- партийного критика, журналиста, редактора и функционера И. М. Гронского (1894-1985). В 1932-33 годах Гронский был председателем Оргкомитета Союза советских писателей; в 1928-34 -- ответственным редактором \"Известий ВЦИК\", а в 1932-37 -- главным редактором \"Нового мира\". Кроме этого Гронский был чем-то вроде комиссара по делам литературы при Сталине. \"Через него Сталин получал информацию обо всем, что происходило в литературе, и через него осуществлялась связь Сталина с писательской средой. [...] Гронский, как один из очень немногих близких людей, имел право входить к нему без доклада. В числе прочих обязанностей на Гронского была возложена и весьма деликатная функция надзора за Горьким\"(112).

— Да ладно, — отмахнулась я. — ты же из лучших побуждений… Слушай, кстати, раз уж ты все равно меня разбудила, давай ты поучишь меня метать ножи? — перевела я нашу беседу в другое русло. — Все равно ложиться досыпать уже бессмысленно, а будить остальных рано.

— Ну, если ты так хочешь… — нерешительно пожала плечами Лесс.

В 1937 году Горонский был арестован, осужден, провел 16 лет в тюрьмах и лагерях. В 1953-м он был реабилитирован. И вот сейчас, в санатории \"Поречье\" встретился с реабилитированным товарищем по несчастью -- Л. Шатуновской, которая вспоминала:

— Конечно хочу! Меч я в руке худо-бедно держать умею, но нож ведь удобнее!

\"После того, как наше знакомство возобновилось мы с Иван Михайловичем часто гуляли и обо многом друг другу рассказывали. [...] Во время одной из прогулок Гронский, человек очень умный и очень осторожный, поделился со мной, беспартийной женщиной, своими предположениями о смерти Ленина и о той загадочной роли, которую сыграл Сталин в ускорении этой смерти. [...] Он прямо поделился со мной своей уверенностью в том, что Сталин активно и сознательно ускорил смерть Ленина, ибо, как бы тяжело ни болел Ленин, пока он был жив, дорога к абсолютной диктатуре была для Сталина закрыта\"(113).

— Для кого как… Попробуешь? — предложила Лесс, устанавливая в паре метров от меня деревянную чурку, которую вечером приволок Моррель в тщетной надежде разжечь огонь.

Что же рассказал Гронский? В начале 1930-х, во время одной из встреч с писателями, когда Сталин, как и все присутствующие, изрядно выпили, и Сталина \"совсем развезло\", Сталин \"к ужасу Гронского, начал рассказывать присутствующим о Ленине и об обстоятельствах его смерти\". Шатуновская пишет:

— Как скажешь, — согласилась я и метнула нож. Нда… До лешачихи мне было примерно так же далеко, как из Архангельска до Африки летом на санках.

,,Он бормотал что-то о том, что он один знает, как и от чего умер Ленин. [...] Гронский [...] на руках вынес пьяного Сталина в соседний кабинет и уложил его на диван, где тот сейчас же и заснул. [...] Проснувшись, он долго, с мучительным трудом вспоминал, что же произошло ночью, а вспомнив, вскочил в ужасе и бешенстве и набросился на Гронского. Он тряс его за плечи и исступленно кричал: \"Иван! Скажи мне правду. Что я вчера говорил о смерти Ленина? Скажи мне правду, Иван!\" Гронский пытался успокоить его, говоря: \"Иосиф Виссарионович! Вы вчера ничего не сказали. Я просто увидел, что вам нехорошо, увел вас в кабинет и уложил спать. Да к тому же все писатели были настолько пьяны,что никто ничего ни слышать, ни понять не мог.\"

— Не расстраивайся, — утешила меня Лесс. — У меня тоже не все сразу получалось.

Постепенно Сталин начал успокаиваться, но тут ему в голову пришла другая мысль. \"Иван! -- закричал он. -- Но ведь ты-то не был пьян. Что ты слышал?\" [...] Гронский, конечно, всячески пытался убедить Сталина в том, что ничего о смерти Ленина сказано не было, что он, Гронский, ничего не слышал и увел Сталина просто потому, что все присутствующие слишком уж много выпили. [...] С этого дня отношение Сталина к Гронскому совершенно изменилось, а в 1937 году Гронский был арестован\'\'(114).

— Зато теперь у тебя целая коллекция, — вздохнула я, кивая на ее пояс с ножами.

В письме А. И. Овчаренко Гронский писал, что в 1932 году четыре встречи Сталина с писателями состоялись на квартире Горького, в бывшем особняке Рябушинского(115). Встречи не стенографировались, однако на одной из этих встреч присутствовал литературный критик Корнелий Зелинский. На следующий день после встречи, состоявшейся 26 октября 1932 года, он сделал соответствующие записи в дневнике. В надежде на публикацию К. Зелинский несколько раз редактировал записи. Так возникло два сокращенных варианта, относящихся к 1930-м и 1940-м годам(116). Зелинский пытался также опубликовать записи в брежневские годы (последняя редакция была закончена Зелинским в 1967 году). Экземпляр ее оказался в архиве М. А. Суслова в материалах 1949 года под названием \"Запись участника\". Первоначально ЦК отказывает: \"Нецелесообразно публиковать\". Затем решают \"поручить секретариату ССП подготовить запись исторической беседы силами целой группы ее участников\" (во главе с Фадеевым и Шолоховым). Решено, что \"после тщательного обсуждения на секретариате ССП такую запись можно было бы доложить И. В. Сталину\"(117). Обратимся к этой записи(118).

— А-а-а… — любовно оглядела свое оружие Лесс. — Это мои самые верные помощники. И защитники. Пояс делается под каждого владельца индивидуально. Знаешь, сколько я за него заплатила? Породистого коня купить можно. Кстати, ножи для этого пояса тоже подбираются в индивидуальном порядке — вес ширина, толщина, соотношение лезвия к рукоятке — все должно соответствовать тебе лично. А если учесть, что такой пояс обычно прикрывается курткой или накидкой, то еще нужно освоить мгновенное выхватывание ножа и его быстрое убирание в ячейку.

— В общем, в обозримом будущем, мастером по метанию кинжалов мне быть не светит, — сделала я неутешительный вывод.

На встрече присутствовали члены правительства: Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и Постышев, а также около пятидесяти литераторов, партийных и беспартийных(119). После многочисленных выступлений, когда все утомились, Сталин предложил выпить. После перерыва выступает Зелинский. Все уже хорошо выпили. Его перебивают репликами. Ворошилов: \"Говорите, а то через пять минут не только слушать вас, но и двух слов никто не сможет связать\". \"Общий смех\". После Зелинского -- Кольцов. Но ораторов слушают уже плохо. \"Люди уже выпили и выпили некоторые крепко. Ходят, разговаривают, шумят. Горький не знает, как связать собрание\". Тогда Фадеев говорит:

Разумеется, наши споры, свист ножа и мои торжествующие вскрики, когда нож все-таки достигал цели, разбудили спавших Морреля и Сержена. А после более чем скудного завтрака и долгих препираний между послушником и файерном о том, кто из них самый крутой спец по убиванию, мы приступили к подробному обсуждению плана охоты на Мымра. Оказалось, что Моррель уже разработал операцию, и очень на нее рассчитывал. Проблема была только в том, что главная роль в ней (нечто среднее между троянским конем и засланным казачком) была отведена мне. А Сержен упорно с этим не соглашался.

,,-- Товарищ Сталин, расскажите нам о Ленине. Свои воспоминания. Здесь все писатели. Это имело бы для нас большое значение.

— Да что тебе не нравится? — не понимал Моррель. — Ей всего-то надо будет соблазнить этого Мымра, снять с него все защитные магические амулеты и подать сигнал. Что сложного? Тебя-то она быстро соблазнила… и его сможет…

Но Сталин отнекивается. На предложение Фадеева он отвечает новым предложением. Сталин встает, держа бокал с вином в руке:

— Если у тебя есть другие наблюдения подобного рода, — отчеканил Сержен, подавшись вперед и скрестив на груди руки, — то лучше держи их при себе, если не хочешь потом искать по полу пещеры недостающие клыки.

-- Давайте лучше выпьем за Ленина. За великого человека. Давайте выпьем, ну, кто хочет? За великого человкека, за великого человека, -повторяет Сталин несколько раз\'\'.

— Моррель, твой план действительно не так прост, как это тебе представляется, — вступила в разговор Лесс. — Во-первых, Татьяне как-то надо проникнуть к Мымру. Во-вторых, поскольку он буквально увешан защитными амулетами, с любовной магией надо быть очень осторожным. А в-третьих, интересно, кому она подаст сигнал? Тебе? И что дальше? Ты пролетишь через весь город? Единственная голова, которая после этого отделится от тела, боюсь, тоже будет принадлежать тебе. Или, в крайнем случае, Татьяне.

Сталин \"отнекивается\", так как знает о чем просит Фадеев. \"Фадеев просил, чтобы Сталин повторил свои рассказы о Ленине на собрании писателей-коммунистов\", состоявшемся у Горького 19 октября 1932 года. Зелинского на этом собрании не было, но присутствовавшие там П. Павленко и А. Фадеев, рассказали следующее:

— У тебя есть предложение лучше? — ехидно поинтересовался Моррель.

,,Сталин тогда говорил замечательно. Он рассказывал редкие, интимные вещи из жизни Ленина, о которых никто не знает.

— Почему бы и нет? Татьяна и Сержен — небельсы. Глупо этим не воспользоваться. Но работать им придется в паре. А уж если им удастся убить Мымра, в дело вступим мы. Я устрою какой-нибудь магический фейерверк, а ты вытащишь Сержена. Татьяна, став призраком, сможет выбраться из города сама.

-- Ленин понимал, что умирает, -- говорил Сталин, -- и попросил меня однажды, когда мы были наедине, принести ему цианистого калия.

— Остается вопрос, как она туда попадет? — задумался Мымр.

— Интересно, а мое мнение тут хоть кого-нибудь интересует? — возмутилась я. — Может, вы меня спросите, хочу ли я соблазнять Мымра? И уж тем более убивать его? Как вы себе это представляете? Я подойду к Мымру (миновав кордон стражи), приглашу выйти погулять, уведу в поле под каким-нибудь предлогом, вроде того, чтобы наловить бабочек, и стукну сачком по голове?

\"Вы самый жестокий человек в партии, -- сказал Ленин, -- вы можете это сделать\".

— Я могу изобразить закаленного в боях вояку и прийти наниматься к Мымру, — предложил Сержен. — Вряд ли, конечно, меня сразу подпустят к нему близко, но если постараться…

-- Я ему сначала обещал, а потом не решился. Как это я могу дать Ильичу яд. Жалко человека. А потом, разве можно было знать, как пойдет болезнь. Так я и не дал. И вот раз поехали мы к Ильичу, а он и говорит, показывая на меня: \"Обманул меня, шатается он\". Никто тогда этой фразы понять не мог. Все удивились. Только я знал, на что он намекает: о просьбе Ленина я тогда же доложил на Политбюро. Ну, конечно, все отвергли его просьбу. Вот Гронский знает про это.

— Мы застрянем тут еще небельс знает на сколько, — буркнул Моррель. — Мы уже два дня нормально не жрали. Еще неделю сидеть в этой пещере — это уж чересчур. Если Татьяне так не нравится мой план, пусть она придумает другой.

— А мне кажется, что в предложении Сержена что-то есть… — задумалась Лесс. — Но применить его нужно несколько по-другому. Наверняка, когда небельсы захватывали этот город, они потеряли немалую часть своего войска. Мы с Татьяной вполне можем часть этих солдат дня на два вытащить из могил.

Сегодня, в присутствии беспартийных, Сталин не хочет повторять этот разговор\'\'.

— Оживить?! — впечатлился Сержен.

Для передачи атмосферы, в которой прохолили встречи правительства с писателями, приведем пространное описание пьянки, данной Зелинский. Обратим внимание на то, что пьяны, видимо, все и что стаканами пьется не вино, а водка:

— Нет, заклятье оживления слишком сложное… и не безопасное, — успокоила его Лесс. — Мы просто вытащим из могил тела, и подвергнем их заклятью повиновения.

,,-- Ну что же, выпьем за великого человека, -- перебивает Сталина снова Фадеев.

— И придадим им нужный товарный вид, — начала понимать я замысел Лесс.

Все встают, и кое-кто поспешно наливает свой стакан, чтобы присоединиться к тосту. Малышкин хочет чокнуться со Сталиным, но стесняется. Он потихоньку об этом говорит Фадееву. И Фадеев провозглашает:

— И поставим Сержена во главе этого войска, — довершил нашу мысль Моррель. — Пусть все вместе идут наниматься. Тогда у Сержена будет достаточно высокий статус, чтобы Мымр принял его лично. Боюсь только, убить его Сержен при встрече все равно не сможет. Так что предлагаю вернуться к моей идее по поводу Татьяны. Пусть Сержен преподнесет ее Мымру в дар. А как только Татьяна этого гнусного небельса обезвредит, Сержен сможет свернуть ему шею. Татьяна подаст нам с тобой знак, мы устроим небольшой переполох, я вытащу Сержена, а привидение на то и привидение, чтобы в трудные моменты суметь вовремя исчезнуть.

-- Товарищ Сталин, писатель Малышкин хочет с вами лично чокнуться.

Ну? И что вы по этому поводу скажете? Нет, я, конечно, пыталась от этой миссии отвертеться. И даже вопила, что я не какая-нибудь там девочка по вызову, чтобы колобков ублажать, однако никто на мои возражения внимания не обратил. Даже Сержен, которому, казалось бы, сама Властительница велела в этот момент за меня заступиться, как только узнал, что будет меня подстраховывать, сразу же кинулся обсуждать детали плана. Так что пришлось мне смириться со своей нелегкой долей и начать думать, как бы мне поудачнее соблазнить Мымра так, чтобы мне за это потом ничего не было. Хотя… если учесть, как готовился к походу Сержен… вряд ли Мымр даже дыхнуть на меня успеет, а не то, что к чему-то принудить.

Сталин протягивает стакан через стол.



-- Ну что ж, давайте.

Такого странного, темного утра в жизни Мымра не было еще ни разу. Казалось, время почему-то остановилось, и все вокруг замерло. Мымр потянулся. Может быть, ему приснился тяжелый сон, который он не запомнил? Или его ждала какая-то неприятность? Мымр гордился тем, что мог заранее предчувствовать неприятности. И опасность. Может, только благодаря этому, он и был все еще жив. Сколько раз его пытались отравить? Не сосчитаешь. Глупые военачальники, возомнив себя великими полководцами, хотели занять его место. Однако Мымр сам еще не до конца насладился им. И умирать в ближайшее время не собирался.

Павленко:

-- Это уже плагиат, товарищ Сталин.

Мымр помнил, как когда-то, на заре своей карьеры, он купил место правой руки настоятеля в ордене Владычицы. Тогда он еще надеялся, что деньги и связи помогут ему занять более высокий пост. Однако ни падре Ваоле, ни (тем более) Отец Вседержитель, расставаться со своими местами не собирались. Мымр сально улыбнулся. Ему слишком долго пришлось быть смиренным и послушным. Преклоняться, унижаться и лизать чужие пятки. До тех самых пор, пока Отец Вседержитель не доверился ему настолько, что дал во временное пользование древнейшие артефакты, с помощью которых орден веками держал в повиновении чернь и баронов. Мымр не стал испытывать судьбу дважды. Прихватив с собой артефакты и книгу о том, как ими пользоваться, он просто исчез. Мымр путешествовал по измерениям, осматривался, и, попав в этот мир, решил в нем остановиться. Несколько недель подготовки, три исчерпанных артефакта — и Мымру удалось привести в это измерение войско людей. Необразованных, воинственных и питавших к нечисти неукротимую ненависть. Мымру удалось стать для них практически богом, он успешно вел свое войско вперед, и все было хорошо, пока… не вмешалась магия. Тьфу! Его люди панически боялись волшебства. И наступление застопорилось. Впрочем — в этом тоже были свои положительные стороны. Мымр смог обустроить свою резиденцию в захваченном Врочирске и наслаждаться жизнью.

Мы смеемся. Павленко на вечере 19 октября от полноты чувств, подогретых вином, поцеловался со Сталиным. Скромный Малышкин только чокается.

— Великий Мымр, некий Сержен Тэн просит у тебя аудиенции, дабы вступить под твои знамена. Он привел с собой двадцать воинов, и сказал, что у него есть для тебя дар, — донесли ему подданные, прервав его размышления.

-- Выпьем за здоровье товарища Сталина, -- громко возглашает Луговской. Но в то время, когда мы все собирались присоединиться к тосту, Никифоров, сидевший напротив и изрядко отдавший дань угощению своего визави, который нещадно наливал своим соседям полные стаканы водки, встал и буквально закричал:

— Хорошо, я приму его, — вздохнул Мымр.

-- Надоело! Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина! Небось ему это даже надоело слышать...



Сталин тоже поднимается. Через стол он протягивает руку Никифорову, пожимает его концы пальцев:

Надо сказать, что подготовились мы к этой аудиенции на славу. Ну, во-первых, Моррель без малейшего зазрения совести обчистил дома нескольких неосторожных, но очень богатых жителей города, во-вторых, на эти деньги были куплены наряды мне и Сержену, а так же приобретены два паланкина (для произведения впечатления). А в-третьих, нашими с Лесс усилиями, из могил было вытащено 20 воинов. Для того, чтобы снабдить их оружием и снаряжением, Моррелю пришлось ограбить дом аж самого казначея Великого Мымра. Словом, к вечеру все было готово для операции «троянский конь». Сержен помог мне взобраться в паланкин, сам сел в другой, носильщики подхватили нас обоих и бодро побежали по направлению к городу. Армия живых мертвецов так же бодро шествовала за нами следом. Вечер стоял теплый, и все вокруг было освещено огнями костров и факелами. Наконец, мы остановились перед большими воротами.

-- Спасибо, Никифоров, правильно. Надоело это уже\'\'(120).



Составленный Зелинским документ подтверждает, во-первых, правильность воспоминаний Троцкого. Во-вторых, правильность воспоминаний Гронского, так как фраза \"Гронский знает про это\" свидетельствовала о том, что на эту тему разговор между Сталиным и Гронским уже был. А из рассказа Гронского мы знаем, что он слышал историю пьяного Сталина впервые. Понятно, что Сталин, наговоривший много лишнего Гронскому и рисковавший тем, что кто-либо из писателей на встрече, состоявшейся до 19 октября, Сталина слышал, 19 октября решил поправиться и поведал \"инженерам человеческих душ\" то, что уже было известно в узких партийных кругах, а именно -- повторил историю, рассказанную Сталиным на Политбюро и пересказанную нам впервые Троцким в 1940 году. Сталин обеспечивал себе алиби.

Мымр с любопытством смотрел на представшую перед ним процессию. Основная часть прибывшего в его распоряжение отряда остались ждать за порогом, и поэтому его глазам предстали только крытые носилки, сопровождаемые лично человеком, которого представили, как военачальника Сержена Тэна. Мымр оглядел его с ног до головы и удовлетворенно улыбнулся. Следовало признать, помимо всякого сброда, в этот мир за ним последовали и весьма интересные экземпляры. Сержен Тэн производил впечатление опытного воина и довольно сурового командира. Стоило только поглядеть, как было вымуштровано его войско! Личной гвардии Мымра такая дисциплина не снилась. Безукоризненное подчинение, почтительность и абсолютно точное выполнение всех приказаний! Воины поднесли загадочные носилки к самому подножию его трона и поставили на ковер. Сержен выступил вперед и низко перед ним склонился.

Из полусотни присутствующих людей лишь один решился использовать рассказанный Сталиным эпизод в очередном своем произведении: писатель Ф. И. Панферов, член партии с 1926 года. В архиве ЦК КПСС находится просьба Панферова разрешить опубликовать отрывок из 4-й книги \"Брусков\", где Ленин говорит Сталину: \"Отравите меня\". Панферов вкладывает в уста Сталина следующий ответ: \"Зачем торопитесь? Вы нас учили не торопиться? А сами торопитесь. Еще выздоровеете и нас ругать будете\". ЦК потребовал от Панферова сцену вычеркнуть(121). Немаловажно отметить, что четвертая книга романа \"Бруски, посвященного коллективизации, была закончена автором в 1937 году и что автор крамольного отрывка не подвергся опале и с 1931 года до самой смерти, последовавшей в 1960 году, был главным редактором журнала \"Октябрь\".

Сошлемся еще и на авторитет Николаевского:

— Великий Мымр! — заговорил Сержен. — Я хотел бы вместе со своими воинами служить тебе и сражаться за тебя. Позволь же в знак моего уважения и преклонения перед твоим военным могуществом, подарить тебе рабыню по имени Татьяна.

\"Троцкий [...] рассказал один крайне важный эпизод, который, возможно, заставит историков признать Сталина убийцей Ленина не только через оскорбление его жены, но и в более непосредственном значении этого слова, убийцей-отравителем. [...] Самый факт обращения Ленина с этой просьбой к Сталину вызывает большие сомнения: в это время Ленин уже относился к Сталину без всякого доверия, и непонятно, как он мог с такой интимной просьбой обратиться именно к нему. Этот факт приобретает особенное значение в свете другого рассказа. Автор этих строк встречался с одной эмигранткой военных лет [...]. В Челябинском изоляторе ей пришлось встретиться со стариком-заключенным, который в 1922-24 годах работал поваром в Горках, где тогда жил больной Ленин. Этот старик покаялся рассказчице, что в пищу Ленина он подмешивал препараты, ухудшавшие состояние Ленина. Действовал он так по настоянию людей, которых он считал представителями Сталина. [...] Если этот рассказ признать достоверным, то заявление Сталина в Политбюро, о котором рассказывает Троцкий, имеет вполне определенный смысл: Сталин создавал себе алиби на тот случай, если б стало известно о работе повара-отравителя\"(122).

Сержен протянул руку к носилкам, и тонкая белая ручка незамедлительно легла на его ладонь. Мымр подался вперед, движимый любопытством. Сержен осторожно отдернул шелковую занавеску, и из носилок выступила хрупкая девушка в откровенном наряде. Рабыня стояла не шевелясь, склонив голову, как это и было положено. На ней было некое подобие юбки, состоящей из ниток отборного жемчуга, свешивающихся с золотого, украшенного самоцветами пояса, обхватывающего бедра ниже талии и оставляющего открытым нежный живот. Облегающая парчовая безрукавка подчеркивала шикарную грудь, а на голову девушки была наброшена плотная нежно-розовая вуаль, скрывавшая лицо. Сержен Тэн снял с головы рабыни ткань и одним движением распустил ее волосы. Они рассыпались по плечам. Волосы оказались почти черными, какого-то странного зеленоватого оттенка. Однако лицо девушки, как оказалось, скрыто было еще одной вуалеткой, которая оставляла открытыми лишь подведенные сурьмой глаза. У Мымра зашумело в ушах от необъяснимого волнения. Он сам поднялся с трона и спустился по ступеням. Словно завороженный, он двумя пальцами приподнял с округлого плеча нежный локон — и ощутил шелковистую мягкость… Протянув руку, он отстегнул вуалетку и приподнял подбородок девушки, чтобы рассмотреть ее черты. Густые черные ресницы лежали на щеках — веки были целомудренно опущены.

— Подними глаза, Татьяна, — тихо произнес Мымр. Повинуясь, она взглянула ему в лицо.

Рассказанный Николаевским эпизод перекликается с воспоминаниями Елизаветы Лермоло, арестованной в ночь на 2 декабря 1934 г. по делу об убийстве Кирова. Выбравшись из сталинских лагерей, она смогла эмигрировать на Запад после второй мировой войны и после смерти Сталина опубликовала мемуары. В воспоминаниях Лермоло эпизод описан тот же: Ленин, Горки, повар, отравление. Только в ее рассказе повар был лицом нейтральным, а не отравителем. Вот что пишет Лермоло:

\"После беспорядков в изоляторе Богутская заболела и не выходила на прогулки. Мои престарелые компаньоны -- монархисты -- тоже хворали. Поэтому в течение нескольких дней я расхаживала по тюремному двору в полном одиночестве.

Мымр был потрясен увиденным. Да это же красивейшая женщина из всех, кого ему когда-либо приходилось видеть! Совершенные черты лица, миндалевидные зеленоватые глаза, прямой носик, высокий и чистый лоб, прекрасно очерченные скулы… Твердый рисунок подбородка изобличает упрямство. Хорошо! Мымр не любил безвольных женщин. Удовлетворенный, владыка вновь закрепил вуалетку — девушка тотчас же опустила глаза. Медленными шагами Мымр вновь взошел на трон.

Но в один из дней ко мне присоединился спутник. Им оказался коммунист Гаврила Волков, который уже давно пребывал в тюрьме. До сих пор ему было разрешено выходить на прогулки только в полном одиночестве. Через окошко в моей камере я много раз видела, как он, сутулясь, одиноко бродил по пустынному двору. Хотя он находился всего в двух камерах от меня, мне ни разу не представилась возможность перекинуться с ним хоть словом. Он выглядел испуганным и в то же время устрашающим. В нем присутствовало нечто, отчего не хотелось завязывать беседы. Ходили слухи, что его держат в \"строжайшей изоляции\", подотченной непосредственно Кремлю. И никто не знал, в чем его обвиняют и почему посадили. [...]

— Ты порадовал меня своим даром, Сержен Тэн, — сказал он. — Я беру тебя и твоих воинов под свое начало. Более того, я позволяю тебе быть до утра моим гостем. Распорядитель прекрасно тебя устроит. А поутру я призову тебя и скажу, остался ли я доволен рабыней по имени Татьяна.

Из моей беседы с Волковым я поняла, что он знает о моей причастности к делу Кирова. По его словам, он часто следил за мной через окошко своей камеры, потому что я напоминала ему дорогого его сердцу человека, оставшегося в Москве, его бывшую невесту.

Сержен Тэн низко склонился перед Мымром и, пятясь по обычаю, покинул зал. Лишь на краткое мгновение он встретился взглядом с Татьяной, и его сердце пронзила острая боль…

У нас был долгий разговор. Он рассказал мне, что он старый большевик и принимал участие в большевистском восстании 1917 года в Москве. До 1923 года он служил в Кремле в качестве заведующего столовой для высокопоставленных партийных функционеров. Затем его сделали шеф-поваром кремлевского санатория в Горках. Два его брата занимали важные должности у Микояна в Наркомате пищевой промышленности. Волков был арестован и доставлен сюда в тюрьму из \"Серебряных сосен\" в 1932 году. Как раз миновала третья годовщина его пребывания в изоляторе.



Я покинула зал так ни разу и не открыв рта. А что тут сказать можно? Только пообещать про себя, что Моррель с Серженом, гады, у меня за все это еще поплатятся. Как только Мымр благосклонно принял меня в дар, какой-то тип тут же повел меня вглубь дворца. Судя по тому, что Мымр так бестрепетно меня ему доверил, тип был почетным представителем древнейшей профессии евнухов. Он проводил меня на женскую половину дворца, которая представляла собою отдельную роскошную постройку, и передал с рук на руки какой-то старушенции.

На мои простые вопросы о сроке его заключения и о причине он дал весьма странные ответы. Ему ничего не было известно о сроке. Что же касается причины, то он мог только догадываться. Суда над ним не было, его ни разу никто не допрашивал.

— Эта рабыня сегодня была подарена Великому Мымру, — кратко объяснил он, и удалился с сознанием исполненного долга.

\"Меня не только никогда не допрашивали, но никому не было даже позволено разговаривать со мной о моем деле\". В ответ на мое удивление он объяснил, что люди, имевшие какое-либо отношение к Кремлю и впавшие в немилость, редко подвергались допросу или представали перед судом. Обычно приговор выносился заочно. [...]

Старушка тут же закивала, и повела меня дальше. Оказалось, что мне, как новой игрушке повелителя, были даже отведены специальные покои, которые находились в самом отдаленном конце гарема. Оставалось только надеяться, что Мымр про меня не забудет. И не заблудится в собственном дворце, пытаясь найти дверь в мою спальню. Я представила, как он мечется по бесконечным коридорам с воплем «люди!» и рассмеялась. Однако, как выяснилось чуть позже, веселиться было рано. Мымр, вопреки всем моим опасениям (или ожиданиям?) про меня не забыл. Впечатленный моей неземной красотой (два часа, между прочим, на пару с Лесс старались), бойкий герой любовник возник на пороге моей спальни, как только за узким, зарешеченным окошком окончательно стемнело. Разумеется, я тут же приняла смиренный вид. Вскочила с кресла, замерла и почтительно склонилась, ожидая высочайших повелений. Великий Мымр закрыл за собою двери и устремил на меня страстный взгляд.

-- В течение одиннадцати лет глубоко в душе я хранил страшную тайну, о которой не поведал ни единому человеку.

-- Тогда, быть может, вам не стоит раскрывать ее и мне, -- ответила я с тревогой в голосе.

Надо сказать, этот взгляд подействовал на меня совершенно не так, как планировал его обладатель. В смысле, Мымр-то хотел, по всей видимости, произвести на меня неизгладимое впечатление и соблазнить прямо с порога, однако эффект оказался прямо противоположным. Нет, впечатление-то он на меня произвел, кто бы спорил, просто вместо того, чтобы воспылать к своему новому господину неземной любовью, я застыла. Насмерть. Оглядев его габариты и сальную ухмылку, я настолько впечатлилась увиденным, что меня просто сковало. Знаете, как кролика перед удавом. На какой-то момент мне даже показалось, что я вообще больше не смогу сделать ни одного движения. Е-мое, и зачем я согласилась на эту авантюру?! То же мне, Мата Хари выискалась… Вот сейчас свернут мне шею, и буду я знать! Представив себе подобную перспективу, я тут же отмерла и даже изобразила нечто вроде реверанса. Интересно, и как же мне из этого положения выкрутиться? Меня, между прочим, еще ни разу не подряжали Наполеонов соблазнять.

-- Нет, -- возразил он. -- Я чувствую, что мне не представится другой возможности поговорить с кем-либо так откровенно. Более того, я знаю, что живым меня отсюда не выпустят. Я должен рассказать вам мою историю...

— Посмотри на меня… — с вожделением прошептал Мымр.

Когда в 1923 году Ленин заболел, продолжал Волков, было решено госпитализировать его в кремлевском санатории в Горках. Волкова направили туда в качестве личного шеф-повара Ленина. Жена Ленина, Надежда Крупская, одобрила его кандидатуру, поскольку знала его в Кремле как человека, которому можно, без сомнений, доверять.

Я собралась с духом и взглянула в лицо своего врага. Ну, что можно сказать о колобке? Рот у него есть. Это точно. Нос, вроде бы, тоже имеется. По поводу глаз и шеи однозначный вердикт я бы давать поостереглась. Еще есть нечто похожее на ручки. Во всяком случае, наверное, именно так называются те две жирных сардельки, которыми он начал меня лапать. Ощущение, надо сказать, отвратительное. В глаз заехать нельзя, нахамить тоже, и чувствуешь себя как ширпотреб на китайском базарчике. Однако я мужественно подавила собственное отвращение и даже, поднатужившись, смогла улыбнуться. Сраженный наповал Мымр от восторга замычал нечто невразумительное и прикрыл глаза. А я, пользуясь случаем, прощупала его на предмет наличия магических амулетов. Как и следовало ожидать, их было более, чем достаточно. Оставалось надеяться, что Мымр хотя бы на ночь их снимает. Иначе вряд ли Сержен сможет его спокойно убить. Наверняка большая часть этих амулетов помимо своей основной функции завязана еще и на охрану. Так что если неудачливого киллера и не спалит сразу какой-нибудь разряд молнии, то наверняка по его (порядком уже вышибленную заклинанием) душу прибегут стражники. И мало ему не покажется.

Ему приходилось много работать. Он должен был сам готовить и подавать еду Ленину, его жене и его врачам. Он проработал почти год без единого выходного дня, ибо сознавал, что обязан сделать все возможное, чтобы ускорить выздоровление вождя своей партии. Ленин и его жена явно ценили преданность Волкова.

Хотя Ленин чувствовал себя не очень хорошо, врачи обещали быстро поставить его на ноги. Порой ему действительно становилось лучше, и он выходил на террасу посидеть на солнышке. Время от времени у него были посетители. Несколько раз к нему приезжал Сталин. Но в основном Ленин оставался один, если не считать присутствия Надежды Крупской.

— Ты самая прекрасная женщина, которую я только видел… — раздался шипящий свист около моего уха.

Сначала все шло хорошо. Состояние Ленина, казалось, не вызывало тревоги. Затем к концу года, незадолго до наступления новогодних праздников -- зима была лютая, вспоминал Волков, -- Надежду Крупскую по какому-то неотложному делу неожиданно вызвали в Москву. Она отсутствовала три дня, и за это время здоровье Ленина резко ухудшилось.

-- Когда Крупская увидела Ленина, она ахнула. Так плохо он выглядел. Естественно, был назначен особый уход, и вскоре Ленин поправился. Все облегченно вздохнули, и жизнь вернулась в обычное русло.

А? Что? Ах, да, мне же Мымра соблазнять надо. Однако, судя по капавшей от вожделения слюне, Великий и Ужасный и без моих потуг дошел до нужной кондиции. Тяжело дыша, как будто его заставили сделать утреннюю пробежку, Мымр уже стянул с меня безрукавку и потянулся к поясу, удерживающему блестящее подобие юбки из жемчуга. Собственно, именно на этом я и решила, что хватит. Не знаю, может эту сцену соблазнения Моррель и планировал как-то по другому, но лично я спать с этим колобком не собиралась. Даже для блага всего Вселенского человечества, не говоря уж о местных бельсах. Я ловко вывернулась из коротких лапок Мымра, пала ниц и почтительно попросила разрешения раздеть господина. Господин растаял. Камзол снялся сразу, рубашка тоже. С тапочками и шароварами дело пошло еще легче. Однако висящий на шее тяжелый золотой медальон в виде головы льва расставаться с телом хозяина никак не хотел. И не то, чтобы Мымр его зажилил для красивой девушки, нет. Возбужденный до потери рассудка колобок, оказавшийся в непосредственной близости от предмета своего вожделения, вообще ничего не соображал. Все дело было в том, что медальон сам не хотел сниматься. Совершенно. Однако тут (наконец-то) слабой и беззащитной мне пришли на помощь. Цепочка медальона неожиданно оттянулась назад и лопнула, рассыпавшись золотыми звеньями. Однако Мымр на этот факт не обратил никакого внимания. Он подхватил меня в охапку, кинул на постель, и уже приготовился было ринуться следом, однако на полшаге как-то неожиданно споткнулся, зашатался и упал мордой вниз. Точнее, просто вниз. Потому что его морда упала совершенно отдельно. Я тупо посмотрела на подкатившуюся ко мне голову, и меня наконец-то вырвало. Неизвестно откуда взявшийся Сержен невозмутимо вытер о занавеску меч и подал мне мертолит.

— Подавай сигнал Лесс. Нам пора убираться отсюда.

Примерно десять дней спустя Надежду Крупскую снова вызвали в Кремлль по какому-то партийному делу. На этот раз она отсутствовала дольше, и Ленину снова стало хуже. Когда Волков однажды утром принес ему чай, Ленин выглядел очень расстроенным. Он не мог говорить. Он подавал Волкову какие-то знаки, но тот не понимал, что Ленин хочет. Кроме них в комнате никого не было. \"Позвать врача?\" -- спросил его Волков. Ленин категорически затряс головой и продолжал жестикулировать. Только после длительных расспросов Волков наконец понял, чего Ленин хочет. Он просил Волкова любым путем добраться до Кремля, сказать Крупской, что чувствует себя хуже, попросить ее бросить все дела и вернуться в Горки. Ленин предупредил Волкова не звонить Крупской, а повидаться с ней лично.

— Как ты сюда попал? — изумилась я, пытаясь хоть как-то прикрыться.

— Ты же слышала, Мымр оставил меня в гостях. Я выпил с его военачальниками, и пара из них предложила мне изысканное развлечение — посмотреть, как забавляется их повелитель. У них тут есть небольшая ниша. Кстати, я думаю, что Мымр об этом невинном увлечении своих подданных наверняка знал. Он только не мог предвидеть, что к моменту его появления в комнате оба его военачальника уже будут мертвы. А он вскоре последует за ними.

-- Незачем говорить, -- продолжал Волков, -- что я приложил все усилия, дабы выполнить его просьбу, но выбраться из Горок мне не удалось. Во-первых, разыгралась сильная метель, и все дороги стали непроходимыми и непроезжими. И, что более важно, из Кремля позвонил Сталин и велел всем врачам, а также всему персоналу в Горках оставаться на месте, пока здоровье \"нашего горячо любимого товарища Ленина\" не улучшится. Короче, Надежда Крупская не вернулась из Кремля, а состояние Ленина становилось все хуже и хуже. Он уже больше не мог вставать с постели.

— Значит, ты все это время стоял буквально за занавеской?! — возмутилась я. — Ты стоял и смотрел, как какой-то дегенерат лапает твою женщину?! А если бы он сумел среагировать на твое появление и кинулся бежать?

— Татьяна, не говори ерунды. Как он побежит? Он же на живот наступит! — хмыкнул Сержен.

И затем 21 января 1924 года... В одиннадцать утра, как обычно, Волков принес Ленину второй завтрак. В комнате никого не было. Как только Волков появился, Ленин сделал попытку приподняться и, протянув обе руки, издал несколько нечленораздельных звуков. Волков бросился к нему, и Ленин сунул ему в руку записку.

— Не увиливай от ответа! — рассердилась я.

Едва Волков повернулся, успев спрятать записку, в комнату, по-видимому, привлеченный нарушением тишины, ворвался доктор Елистратов, личный терапевт Ленина. С помощью Волкова он уложил Ленина на подушки и ввел ему что-то успокоительное. Ленин утих, глаза у него были полуприкрыты. Больше он их ни разу не открыл.

— Слушай, Татьяна, давай выясним отношения после того, как отсюда выберемся? — отмахнулся Сержен. — Ты подала сигнал Лесс?

В записке, начертанной неразборчивыми каракулями, было сказано: \"Гаврилушка, меня отравили... Сейчас же поезжай и привези Надю... Скажи Троцкому... Скажи всем, кому сумеешь\".

— Да! — буркнула я, и мы тут же услышали доносящиеся из-за стен дикие крики.

-- Два вопроса мучили меня все эти годы, -- продолжал Волков. -- Видел ли Елистратов, как Ленин передал мне записку? И, если видел, сообщил ли Сталину? Эти вопросы нарушали мое спокойствие, отравляли существование. Меня не покидала мысль, что моя жизнь висит на волоске.

— Похоже, Моррель вылетел на охоту за душами небельсов, — криво ухмыльнулся Сержен. — Уходи. Я сейчас тоже уйду. Моррель подберет меня за городом.

-- Какой ужас! -- воскликнула я.

— Будь осторожен, — шепнула я, поцеловала его в щеку, взяла в руки камень, прочла заклятье призрачной невидимости и просочилась сквозь стену.

-- Позже я несколько раз сталкивался с доктором Елистратовым, но мы ни разу и словом не обменялись. Мы просто смотрели друг на друга -- вот и все. Мне думалось, что я вижу в его глазах ту самую муку от глубоко скрытой в душе тайны. Может, я ошибаюсь, но мне казалось, что он тоже был рабом тайны. Что с ним сталось, мне неизвестно. Он поскорости исчез из Горок.

Судя по царившему за ней переполоху, Моррель действительно развлекался на всю катушку. Я осторожно выбралась из города и посмотрела в небо. Да. Посмотреть было на что. Видимо, Сержен, при обсуждении плана, подробно рассказал файерну о том, чего бояться люди, потому что Моррель выглядел так, что любой создатель фильмов ужасов удавился бы ради счастья снять в своем триллере такого персонажа. Он летал, вопил, скалил клыки и даже изрыгал огонь. Разумеется, впечатленные таким кошмарным видением люди бестолково носились, истошно кричали и совершенно ничего не соображали. Развлекаловка продолжалась до утра, а утром… утром мы должны были отправляться в обратный путь.

Волков умолк, но через минуту добавил:

* * *

-- Увы, я так и не сумел выполнить просьбу Ленина, никому не сказав о ней. Вы первая.

Небо было далеким и прозрачно-голубым. Невесомые белые облака медленно плыли на запад, ветер шелестел в кронах старых дубов, корабельных сосен и тонкого осинника, а золотистые солнечные лучики нахально пробивались сквозь листву и ложились на траву пятнами. Трава была разной. Изумрудно-зеленой, рыжеватой, салатовой и даже иногда синей. Она тоже шелестела о чем-то своем. Наверное, досадовала, что в самом центре лужайки ее нагло помяли.

Лицо Волкова было искажено усилием сдержать свои эмоции, да и я сама была потрясена его откровениями.

-- Вы могли бы спросить меня, почему я так долго молчал, -- сказал он. -- Поверьте, не только из-за страха перед тем, что Сталин меня расстреляет. Я понимал, что ради того, чтобы утаить правду о смерти Ленина, он не остановится перед уничтожением моих родственников, друзей и знакомых -всех, кого он мог подозревать в том, что они знают мою тайну. Вот почему я держал рот на замке. Я даже перестал видеться со своей невестой, боясь подвергнуть ее жизнь опасности.

Сержен перебирал пальцами лепестки ромашки и, прищурившись, рассматривал облака. Было так умиротворяюще спокойно и тихо, что двигаться не хотелось. И даже думать не хотелось. Обстановка располагала к абсолютному ничегонеделанию и ленивому наблюдению за окружающей красотой. Сержен сорвал еще один цветок, повертел его в пальцах и привлек внимание маленькой бабочки, которая покружившись над неподвижно лежавшей парочкой, решила приземлиться ему на руку. Сержен замер. Тонкие лапки щекотали кожу, прозрачные крылышки отражали солнце, а маленький исследователь осторожно подбирался к цветку.

Когда наша прогулка в то утро подошла к концу, Волков проводил меня до двери в мою камеру. И больше я его никогда не видела\"(123).

— Между прочим, красивым одиноким девушкам не рекомендуется брать у незнакомых мужчин подарки, — сделал бабочке строгий выговор Сержен.

Проще предположить, что был повар-отравитель, а не повар-спаситель, к которому умирающий Ленин обращался не с формального \"т. Волков\", а как к \"Гаврилушке...\". Не похоже также, что Ленин в этот период способен был писать, говорить или даже шептать(124). Наконец, правдивыми могли быть обе истории. Повар Г. Волков мог по приказу людей Сталина подмешивать Ленину яд в пищу. А отравленный Ленин, не зная, что повар Волков его травит, мог написать записочку...

Бабочка испуганно вспорхнула и, видимо впечатленная мудрым советом, улетела куда подальше. Сержен тихонько рассмеялся, вдохнул чистый лесной воздух и закрыл глаза. И тут же услышал звуки, которыми был полон лес. Щебет птиц, шелест листвы и… женское ровное дыхания. Как всегда, ему в ухо. Сержен открыл глаза и скосился влево. Интересно, почему Татьяна предпочитала оккупировать именно его левое плечо? Нахальная ведьма, всегда и все делающая по-своему, снова взяла над ним верх. Затащила на эту поляну устроила пикник и опять его соблазнила. Впрочем…кто и кого сегодня соблазнил, оставалось неясным даже для него самого. Наверное, они оба. Сержен самодовольно хмыкнул, потянулся, закинул свободную руку за голову и поднял взгляд в небо.

Ответственным за операцию по отравлению Ленина, видимо, следует считать Г. Г. Ягоду. В книге Ива Дельбарса \"Подлинный Сталин\" со ссылкой на рассказ секретаря Сталина Григория Каннера, услышанный, в свою очередь, от другого неназванного секретаря Сталина, бежавшего за границу, видимо, Б. Г. Бажанова, описан следующий эпизод, происшедший 20 января 1924 года:

\"Каннер видел, как в кабинет Сталина вошел Ягода в сопровождении двух врачей, которые лечили Ленина.

Неужели все? Неужели они действительно дошли до цели своего путешествия и выполнили задание? Столько переживаний, опасностей, дорог, а само мероприятие по убийству неугодного нечисти человека заняло меньше суток. В принципе, они вполне могли бы в тот же день двинуться обратно, однако Татьяна резонно возразила, что с убийством Мымра их задание отнюдь не завершается. И что если они не хотят тащиться в эти дебри еще раз, им надо довести дело до конца. Поскольку она (несмотря на все уверения Асмодея), сильно сомневается, что одно убийство раз и навсегда остановит войско людей. В принципе, Татьяна была права. Наверняка люди, потерявшие Великого Мымра, попытаются выделить среди его военачальников нового предводителя. В этом Моррель с Серженом (редкий случай) были полностью с ней согласны. И первая же разведка подтвердила их общие опасения. Военачальники начали борьбу за место Мымра. Они дрались на дуэлях, подсылали к своим политическим соперникам киллеров и отравителей, науськивали друг на друга собственных слуг, а Сержен и Моррель усердно им в этом помогали. Остановились они только тогда, когда ни одного кандидата, способного повести толпу дальше ближайшего кабака, в живых не осталось. А Лесс с Татьяной под занавес еще и устроили небельсам магический фейерверк. Напуганные смертью всех своих предводителей и летавшими в небесах драконами (а чего еще ждать от двух ведьм?), рядовые солдаты, неспособные ни сплотиться, ни выработать какую бы то ни было стратегию, начали просто разбегаться. А Сержен с Моррелем, убедившись, что можно возвращаться к Асмодею с чистой совестью, дали команду отправляться в обратную дорогу. Однако на сей раз категоричное «нет» сказали дамы. Решив, что за все свершенные ими славные военные подвиги им полагается компенсация, они просто заявили, что намерены провести день как можно романтичней.

-- Федор Александрович [Гетье], -- обратился Сталин к одному из этих врачей, -- вы должны немедленно отправиться в Горки и срочно осмотреть Владимира Ильича. Генрих Григорьевич [Ягода] будет вас сопровождать.

Вечером того же дня [...] Каннер, который входил и выходил из кабинета, слышал отдельные фразы беседы Сталина и Ягоды. ,,Скоро произойдет очередной приступ. Симптомы уже появились. Он написал несколько строк (Каннер видел эти строки, написанные искаженным почерком Ленина), поблагодарив вас за присылку средства избавления от мук. Его страшит одна только мысль об очередном приступе...\'\'

Татьяна пошевелилась, и Сержен подвинулся, чтоб ей было удобнее лежать. Владычица, эта нахальная ведьма настолько запудрила ему голову, что он уже сам себя считал ее мужчиной! Сержен вздохнул. Он ничего не мог с этим поделать. И никто не смог бы, если, конечно, он не приближенный к Владычице святой. Сержен ведь изо всех сил стремился следовать заповедям. Сопротивлялся. Сражался. Старался быть холодным и отстранённым. Пытался спокойно относиться к Татьяне. Однако, в конце концов, просто не выдержал. Сержен поджал губы… Конечно, он мог сделать ещё одну попытку устоять против ведьмы. Потом ещё, и ещё одну. Можно было бороться до последнего, скрывая свои чувства, страдая и заставляя страдать Татьяну. Можно было. Только Сержен этого не хотел. Сейчас не хотел. Он просто был счастлив. Сержен победил врагов, нашел святыни и не получил ни единой царапины. Мерзостный Мымр, предавший Владычицу, поплатился за это жизнью. И именно его, Сержена, меч свершил это достославное деяние. Смерть — это все, что заслуживал отступник, который отрекся от веры сам и увел других. Теперь он, наконец, получил достойную кару! И так будет со всеми врагами ордена! Кроме… Сержен вдохнул знакомый, сладковатый ромашковый запах и горько улыбнулся. Он никогда не сможет убить эту женщину. Да, конечно, Татьяна была ведьмой. Исконным врагом всех, кто поклялся служить Владычице. Нечистью, на чьем озере погибло несколько славных рыцарей. Однако когда Сержен пытался поговорить с ней на эту тему, взгляд Татьяны становился жестким. И она ехидно рассказывала, как и ради чего достославные рыцари шли с ней на бой.

21 января 1924 года произошел очередной приступ. Он был крайне болезненным, но продолжался недолго. Крупская на минуту вышла из комнаты, чтобы позвонить по телефону. А когда вернулась, Ленин был мертв. На прикроватном столике стояли несколько пузырьков -- все пустые. В четверть восьмого в кабинете Сталина зазвонил телефон. Ягода доложил, что Ленин умер\"(125).

Здесь нас снова возвращают к легенде о том, что Ленин попросил у Сталина яду (хотя, повторяем, он скорее всего в это время уже не мог ни писать, ни говорить) и что яд этот был доставлен Ленину 21 января 1924 года Ягодой, поехавшим вместе с Гетье осматривать Ленина(126).

— О, да, они были благородными… — ухмылялась она. — Они шли бороться с нечистью, и были по-своему правы. Но знаешь что самое забавное, Сержен? Мерзкой твари в моём лице так ни разу и не удалось нанести удар первой. Эти величественные, верующие, чтящие свой кодекс рыцари, предпочитали, почему-то, нападать на меня со спины.

Перед смертью Ленин попросил Крупскую прочесть ему рассказ Джека Лондона \"Любовь к жизни\". Два путника переходили реку с холодной как лед водой. Один подвернул ногу и не смог идти дальше. Напарник, не оборачиваясь, ушел вперед. Раненый человек шел, сколько мог, затем упал от слабости и утомления. Чтобы не умереть с голоду он питался сырой рыбой. Он сразился с напавшим на него волком и перегрыз ему горло. В конце концов рыбаки заметили на берегу умирающего человека, подобрали его и выходили(127).

— Я не нападал на тебя. Когда я первый раз пришел на твое озеро, ты вполне могла меня убить.

До последней минуты Ленин надеялся, что выживет, что сможет одолеть напавшего на него врага, что будет спасен товарищами. Мог ли такой человек покончить самоубийством? Мог ли он просить у Сталина яда?

— Да, наверное… только зачем? Неинтересно сражаться с человеком, у которого нет никаких шансов…

22 января в одиннадцать утра, т.е. через 16 часов после смерти, что непростительно поздно, состоялось вскрытие тела. На вскрытии присутствовало девять врачей, завершилось оно в четыре часа дня. В медицинском заключении констатировалось, что смерть наступила от \"рассеянного склероза\". Неделю спустя доктор Вайсброд, который присутствовал на вскрытии, писал в \"Правде\", что врачи пока еще не в состоянии собрать воедино все детали и создать общую картину о болезни Ленина. Вайсброд, по-видимому, намекал на то, что не удовлетворен заключением, последовавшим за вскрытием. Действительно, не был осуществлен токсикологический анализ, не было описания содержимого желудка; указывалось лишь, что желудок пустой и стенки его сократились, хотя было известно, что в день смерти Ленин дважды ел. Не входя в подробности, упоминалось об отклонениях от норм в селезенке и печени. В целом врачи обошли обсуждение тех органов, где могли быть найдены следы отравления. Анализ крови тоже не сделали.

Сержен скосился на спящую Татьяну и криво ухмыльнулся. Шансов у него действительно не было. Он просто потерял голову. Может, именно в этом и состояла хвалёная волшба нечисти? В лишении мужчин разума? И сердца? Сержен коснулся изящной женской руки и задержал дыхание. Рука была тёплой. Живой. И даже пахла не болотом, а дорогими духами. С тех пор, как Татьяна обрела плоть, он прислушивался к биению её пульса периодически. Прислушивался — и не верил. Их теплые отношения были щедрым даром судьбы. Даже слишком щедрым. И Сержен заранее хмурился, опасаясь, что и платить за такой дар придётся по полной программе. Он даже знал когда — при возвращении в родное измерение. Ему не простят любви к нечисти. Ему вообще не простят того, что он, послушник ордена Владычицы, осмелился нарушить обет. Однако мысль, что с Татьяной ему придется расстаться, была болезненной. Невыносимо. Настолько, что Сержен просто ее прогнал. До того, как она смогла им завладеть.



В те дни было положено начало еще одной традиции: комиссию по организации похорон всегда возглавляет главный претендент на власть умершего. Комиссию по организации похорон Ленина по решению президиума ЦИК Союза ССР возглавил Дзержинский. И именно он был в первом ряду несущих гроб Ленина, что запечатлели фотографы(128). Похоронам Ленина были посвящены мартовский и апрельский номера издававшегося советским правительством на английской языке фотожурнала \"Soviet Russia Pictorial\". Под одной из фотографий перечислены те, кто нес гроб: Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Молотов, Рудзутак, Дзержинский -- наследники Ленина. Но где же Троцкий? Ответ на этот вопрос дает июньский номер (стр. 156), где помещена фотография Троцкого и его лечащего врача проф. Гетье в Сухуми, на Черном море: Троцкий отдыхает у моря (в то время как преданные соратники Ленина мерзнут на похоронах).

Похоже, впрочем, что и Дзержинский не избежал участи Ленина. Слухи о том, что Дзержинский умер не своей смертью, ходили давно. Вот что писал 1 сентября 1954 года в письме Н. В. Валентинову-Вольскому Николаевский:

Какое счастье, что мы с Лесс не послушались этих неугомонных самцов и никуда сегодня не потащились! Как было классно устроить себе день расслабухи! Тем более, когда ты знаешь, что ты в полной безопасности. А уж об этом мы с Лесс, будьте покойны, позаботились. Наложили три магических щита, да еще и договорились (Лесс конечно) с местной флорой и фауной. И разве мы были не правы? Я поудобнее устроилась на плече Сержена. Романтический пикник удался на славу. Мой благородный, верующий, не знающий компромиссов послушник, так долго сражавшийся с собственными чувствами к поганой нечисти, проиграл это сражение подчистую. Он больше никуда не рвался, не стремился спасти весь мир и даже не вспоминал о своей Владычице. Он увлекся так же, как и я. Став нежным, предупредительным и теплым. Боже ж ты мой, как же мне было хорошо с таким Серженом! Не оттого, что он творил в постели (хотя послушник был крут), и даже не оттого, что «я это сделала!» (в смысле, окончательно его соблазнила). Мне было хорошо потому, что я понимала — этот раз не последний. Я чувствовала, что Сержен ждал этого, и тоже хотел. Он слишком хорошо меня помнил. Мое тело, мои привычки, и те мелочи, которые связывали нас в постели раньше. Такая память не бывает случайной. Она постоянно должна подогреваться воспоминаниями и желанием претворить эти воспоминания в жизнь. Я знаю это по себе. Я тоже слишком хорошо его помнила.

\"Отравления с помощью врачей с давних пор были излюбленным приемом Сталина. [...] Относительно отравления Дзержинского я сам отказался верить [...]. Но после этого я слышал ту же историю от одной женщины, скитавшейся по самым секретным изоляторам [...] и слышавшей много доверительных исповедей от сокамерниц [...], а еще позже получил этот рассказ от человека, стоявшего во главе одной из групп аппарата Маленкова. А теперь наткнулся в заметках Райса (убит большевиками в сентябре 1937 г. в Швейцарии) на упоминание о словах [сталинского наркома внутренних дел Н. И.] Ежова, что Дзержинский был ненадежен. В этих условиях я теперь не столь категоричен в отрицании возможности отравления. [...] Я знаю, что Дзержинский сопротивлялся подчинению ГПУ контролю Сталина [...]. Я знаю, далее, что сталинский аппарат на большие операции был пущен с осени 1926 г., что аппарат за границей Сталин себе подчинил в 1927-28 гг. Что смертью Дзержинского Сталин воспользовался, это несомненно, т.е. смерть Дзержинского была ему выгодна\"(129).

Приведем свидетельство еще одного осведомленного современника тех лет, Ричарда (Г. И.) Враги, бывшего сотрудника польской разведки. 20 июня 1960 года в письме В. Н. Валентинову-Вольскому Врага писал:

Однако помимо всех этих радужных мыслей было и еще кое-что, что отравляло мне жизнь и убивало хорошее настроение на корню. Наше будущее. После того, как мы убили Мымра и даже избавились от всех потенциальных кандидатов на его место, нам с Серженом предстояло вернуться назад, загадать заветные желания и… расстаться. Мне это совершенно не нравилось. Во-первых, потому, что расставаться с Серженом мне не хотелось, а во-вторых, потому, что мне придется принять какое-то решение. Я свободна, я человек, и мне надо где-то перекантоваться ближайшие 247 лет моего приговора. Разумеется, я могу последовать вслед за Серженом в его измерение. Но будет ли мне с этого какой-то толк? Сержен станет рыцарем, и общение с ведьмой, пусть даже в человеческом обличье, ему будет просто противопоказано. И что, мне придется соблазнять его заново? Не хватит с него уже? Может, ему пора определиться, наконец, чего он сам хочет? Потому что я вовсе не собираюсь тратить свою жизнь на отвоевывание у ордена его послушника. Да, конечно, без Сержена мне будет плохо и больно, но, в конце концов, я как-нибудь это переживу. Я постараюсь.

,,Смерть Дзержинского является таким резким переломом в тактике и методах ГПУ, развязала такую \"полицейщину\", повлекла за собой такой отказ от революционных методов в пользу государственной \"охранщины\", что, мне кажется, этого уже никогда больше нельзя будет ни выяснить, ни оценить. [...] Это был человек, совершенно лишенный цинизма и спекуляции. Мне кажется, что он был для Сталина весьма связывающим началом и что если бы он выжил, то весь сталинизм выглядел бы иначе. Но это скорее уже литературные, не весьма серьезные рассуждения\'\'(130).

К эпистолярным свидетельствам Николаевского и Враги следует добавить документальное. 2 июня 1937 года Сталин выступил с обширной речью о раскрытии военно-политического заговора на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны. Касательно Дзержинского Сталин сказал следующее:

Глава 12

\"Часто говорят: в 1922 году такой-то голосовал за Троцкого. [...] Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный Троцкист и весь ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось\"(131).

Следует ли сомневаться в том, что \"не удалось\" на языке Сталина означало, что Дзержинский был убран? Не удивительно, что когда 14 ноября 1932 года председатель ОГПУ В. Менжинский подал в Политбюро проект постановления об учреждении ордена \"Феликс Дзержинский\", Сталин наложил резолюцию: \"Против\"(132).

Примечания

1. Новый журнал, кн. 152, с. 240-259.

2. Там же, с. 251.

Я забуду, как чужие руки будят меня по утрам. Стулья расставлены вместе с проводами телефонных линий. Плачет небо. Такое синее. Я забуду. Все стерпится. Шарик-то вертится. Рыжая.
3. Robert Payne. The Rise and Fall of Stalin. Simon and Schuster, New York, p. 332-333.

4. G. Kennan. At a Century\'s Ending: Reflections, 1982-1995. Norton, 1996. -- Цит. по ст. Warren Zimmermann. Prophet With Honor. -- газ. New York Review, 8 августа 1996, с. 5.

Раннее утро началось с возмущенных воплей. Я неохотно разлепила глаза и приподнялась на локтях. Сержен и Моррель, устелив все пространство рядом с собой какими-то бумагами, тыкали в них пальцами и отчаянно спорили. Причем настолько азартно, что этот обмен мнениями и колкостями того и гляди, грозился перерасти в очередное выяснение отношений. Прислушавшись к предмету спора, я поняла, что на земле расстелены не просто бумаги, а карты, конфискованные у небельсов. Все они сверялись с моей собственной, в поисках оптимального маршрута обратно к Тантре, но мнения по поводу этого самого маршрута капитально разделились. Моррель, на инстинкты которого присутствие рядом огромного количества небельсов действовало самым удручающим образом, предлагал не рисковать, и вернуться по той же самой дороге, по которой мы сюда пришли (бр-р-р! если это называется не рисковать…), а Сержен возражал, что есть дорога короче. Он с азартом водил пальцем по карте и доказывал, что здешние небельсы, может, и гады, но не полные идиоты. И если у Мымра хватило ума завоевать такое количество территорий, то уж нарисовать правильную карту хватило ума и подавно. Я вздохнула и поддержала «дружескую» беседу, сначала высказав все, что я думаю о некоторых гадких типах, не дающих красивым девушкам спать по утрам, а потом присоединившись к мнению своего драгоценного рыцаря. На мое счастье, нас с Серженом поддержала Лесс, и Моррель оказался в подавляющем меньшинстве. Пробормотав сквозь зубы какое-то нечленораздельное ругательство, файерну, скрепя сердце, пришлось с нами согласиться.

5. \"Вот Преображенский здесь легко бросал, что Сталин в двух комиссариатах. А кто не грешен из нас? Кто не брал несколько обязанностей сразу? Да и как можно делать иначе? Что мы можем сейчас сделать, чтобы было обеспечено существующее положение в Наркомнаце, чтобы разбираться со всеми туркестанскими, кавказскими и прочими вопросами? Ведь это все политические вопросы! А разрешать эти вопросы необходимо, это -- вопросы, которые сотни лет занимали европейские государства, которые в ничтожной доле разрешены в демократических республиках. Мы их разрешаем, и нам нужно, чтобы у нас был человек, к которому любой из представителей наций мог бы пойти и подробно рассказать, в чем дело. Где его разыскать? Я думаю, и Преображенский не мог бы назвать другой кандидатуры, кроме товарища Сталина.

То же относительно Рабкрина. Дело гигантское. Но для того чтобы уметь обращаться с проверкой, нужно, чтобы во главе стоял человек с авторитетом, иначе мы погрязнем, потонем в мелких интригах\" (Ленин. ПСС, т. 45, с. 122).

— Хорошо, как скажете, — сдался он, бросая недовольные взгляды на Лесс, принявшей нашу сторону. — Хотя для того, чтобы обойти не понравившиеся вам земли, нам придется сделать изрядный крюк.

6. Известия ЦК КПСС, январь 1989, No 1, с. 215.

— Мы можем его несколько сократить, позаимствовав в Врочирске лошадей, — предложил Сержен. Мы переглянулись и с удовольствием с ним согласились. В самом деле. Зачем тащиться до Тантры пешком, когда под боком есть такое удобное средство передвижения?

7. Троцкий. Портреты революционеров. М., 1991, с. 67.

Раз-два, раз-два… Я сказала, что лошади удобные? Наверное, я просто слегка повредилась рассудком. Может, конечно, в моем случае сказалось полное отсутствие опыта конных путешествий, но ближе к вечеру у меня затекли и ноги, и спина, а нижнее место превратилось в один очень болезненный синяк. Так что к тому времени, как мы добрались до Тантры, единственное, что хотело мое тело — это упасть и умереть. И я была с ним абсолютно солидарна. Кстати, не знаю уж, каким образом, но весть о счастливом избавлении от главаря небельсов добралась в эти края раньше нас, и все праздновали. В небо взмывали фейерверки, прямо на улице разливали всем желающим разные горячительные напитки, а нам, как самым главным героям торжества, даже выделили бесплатные комнаты в лучшей местной гостинице. Накормили, кстати, нас тоже бесплатно. Так что нам оставалось только отдохнуть на всю катушку. Разумеется, общее праздничное настроение передалось и мне. Мы с Серженом походили по городу, поучаствовали в празднестве и, ближе к ночи, вернулись в номер. Впрочем, точнее будет сказать, что вернулся Сержен, поскольку я на полпути решила заглянуть к Лесс с Моррелем и узнать, как у них дела.

8. Цит. по ст. Юрий Безелянский. \"Ничего не помню, кроме хорошего...\" -- Новое русское слово, No 44, пятница, 15 марта, 1996.

Дела оказались так себе. Изголодавшийся за долгую дорогу по постороннему женскому полу, файерн подцепил какую-то самку и весело проводил с ней время. Я бросила взгляд в сторону Лесс. Та, упорно делая вид, что ей все равно, пила какой-то коктейль у барной стойки. Черт! Ну почему эта лешачиха такая упертая? Да я бы уже давно закатила этому кобелю паршивому жуткий скандал, а из соперницы повыдергивала перья! Благо, выдернуть там действительно было что. И за что. Поскольку изящная, худощавая, черноволосая гарпия отвечала файерну полной взаимностью. Морреля, конечно, можно было понять, выглядела самка потрясающе — совершенные черты лица, шикарные черные волосы, пронзительно-черные глаза без зрачков, ярко-алые губы, небольшие клыки, чуть выглядывающие из-под верхней губы, иссиня-черные перья огромных крыльев и длинные ноги. Почти обычные, если не считать того, что хрупкие женские щиколотки заканчивались мощными птичьими когтистыми трехпалыми лапами.

9. Известия ЦК КПСС, 1989, No 12, с. 197, 201.

10. Правда, 26 февраля 1988, No 57.

— Брукса… — тоскливо прошептала Лесс. Я решительно подошла и тряхнула ее за плечо.

11. Здесь и далее, повествуя о Демьяне Бедном, мы опираемся на материалы неопубликованной 115-страничной работы филолога Соломона Иоффе (Пало Алто, Калифорния): \"Мемуары Сталина о Ленине в записи Демьяна Бедного\", любезно предоставленной в наше распоряжение.

— Ты чего сидишь? Ты чего сидишь, я тебя спрашиваю? Иди сейчас же поставь своего файерна на место!

12. Бонч-Бруевич. Покушение на Ленина, с. 14.

— А он на месте, — бесцветным голосом сообщила Лесс. — Соблазнять всех самок подряд — это его обычное повседневное времяпровождение. Глупо было ждать, что он изменится, — горько улыбнулась она. — С чего бы? Только потому, что в течении пути ему просто изменять мне не с кем было? Бред! Только такая дура, как я могла на это надеяться. И пустить его в свою душу дальше, чем это следовало бы. Никогда бы не подумала, что я опять стану так болезненно воспринимать измены Морреля. Сама виновата. Чего еще можно было ждать от файерна? Тем более, когда на него положила глаз брукса. Самая совершенная раса нашего мира… И откуда она взялась тут, не могу понять?

13. Троцкий. Портреты революционеров, с. 54.

— Да какая разница, откуда взялась? Выщипать ей перья, и вся недолга. А Моррелю половником промеж глаз засветить! Господи какие же все мужики гады! — привычно возмутилась я. — А тебе не повезло с твоим самцом просто по полной программе. И чего ты нашла в этом Морреле? Ну, красивый мощный файерн… но он же все нервы тебе истрепал уже! Мужики — они же как полы. Положи их правильно с самого начала и можешь ходить по ним годами. А ты распустила его! Хватит пить и загоняться на этом паразите! Пошли с кем-нибудь познакомимся! Пусть Моррель тоже понервничает, глядя на то, как к тебе самцы клеятся.

14. Из письма Д. Бедного Л. Троцкому от 15 июля 1920 г. Цит. по ст. Писатель на ночном горшке. Д. Бедный и квартирный вопрос. -- Аргументы и факты, август 1996, No 34, с. 9.

— Думаешь, это его проймет? — недоверчиво дернула бровью Лесс. — Я сомневаюсь. По-моему, ему вообще на все наплевать.

15. Демьян Бедный. Собрание сочинений в одном томе, 1909-1922. С портретом автора. Вводная статья Еремеева. Критический очерк Л. Войтоловского. Обложка худ. В. Сварога. Сатирическое издательство \"Крокодил\" при \"Рабочей газете\", М.-П., 1923, с. 295-334. Предисловие великий пролетарский поэт начинает с фразы: \"Сегодня стукнуло ровно 10 лет со дня моего первого выступления в большевистской печати\".

— Ну и ладно. По крайней мере, это тебя отвлечет. Пошли!

16. Н. В. Гамалий. Пишу и думаю об Ильиче. Изд. Советская Россия, М., 1983, с. 172.

— Не стоит. Возвращайся к Сержену. Со своей жизнью я сама разберусь.

17. Д. Бедный. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 4. Стихотворения 1920-1922. Изд. Худлит, М., 1965, с. 258.

Я вздохнула, но дальше уговаривать лешачиху не стала. Какой смысл? Если ей так хочется страдать из-за Морреля — пусть страдает. А я страдать не хочу. Лучше уж я вернусь в номер, где меня Сержен ждет. И классно проведу оставшееся до утра время.

18. Воспоминания о Ленине. Апрель 1938 года. Публ. А. И. Маршака. -Спутник, апрель 1990, No 4. Воспоминания Марии Макаровны Петрашевой, медсестры. Из архива С. Маршака, с. 50.



19. Там же.

20. Soviet Russia, vol. VII, August 15, 1992, p. 121.

Лесс проводила взглядом ушедшую Татьяну и вздохнула. Может, она была права? Может, действительно стоило развлечься, снять себе самца на ночь и забыть о файерне хотя бы на время? Хорошо бы, но как? Моррель обладал каким-то странным умением постоянно вызывать если не девятый вал, то рябь на поверхности стоячей воды, которую представляла собой жизнь лешачихи. Наверное, именно поэтому ни измены, ни исчезновения, ни даже невыносимое поведение файерна не могли изменить чувств Лесс. Разумеется, Моррель никогда не отвечал ей тем же. Он вообще ей не отвечал. Лесс тряхнула головой. А чего она хотела? Чего вообще можно было ждать от файерна? От одиночки и полукровки? Моррель всегда так поступал. Делал так, как ему удобнее. Может, и ей следует поступать так же? И совет Татьяны был не напрасным? Лесс огляделась по сторонам и… тут же встретилась взглядом с весьма примечательным самцом. Это был кольдер. Определенно. Представитель древней расы, неизвестно каким ветром занесенный в этот кабак, пил дымящийся лед и с интересом ее разглядывал. Лесс ответила ему тем же. Тем более, что поглядеть там было на что.

21. Там же, December 1922, p. 290.

Наверное, издалека, кольдер вполне мог показаться небельсом. Но при ближайшем рассмотрении… Лесс даже не взялась бы его описывать. Потому что сложно было с чего-то начать. Ну если только с того, что кольдер был белым. Весь. Абсолютно. Он производил впечатление высеченной из снежной глыбы изящной статуи с глазами цвета весеннего льда. Длинные прямые белоснежные волосы спадали на такие же ослепительно белые меховые одежды, лицо казалось застывшим и даже замерзшим, а сам кольдер был похож на какое-то хрупкое произведение ледяного искусства.

22. Большая советская энциклопедия, т. 36, \"Ленин и ленинизм\", с. 374.

Поняв, что понравившаяся ему самка смотрит на него в ответ весьма благожелательно, кольдер тут же подсел к ней и предложил угостить выпивкой.

23. Фанни Каплан. Или кто стрелял в Ленина?, с. 31-32.



24. Правда, 25 ноября 1990 г.

25. Максимова. Следствие по делу Фанни Каплан продолжается.

Лесс выскользнула из номера рано утром. Настолько рано, что в баре еще никого не было. Она не хотела оставаться с кольдером. Даже после славно проведенной с ним ночи. Ей все равно не удалось забыть ни о Морреле, ни о бруксе, которую он подцепил вечером. Жаль. Кольдер оказался довольно пылким любовником, и даже предложил ей остаться с ним рядом. Лесс хмыкнула. Разумеется, она отговорилась делами. А что еще можно сказать, когда классный самец предлагает тебе все, а тебе ничего от него не надо? Лесс вздохнула. Измена Морреля была не первой. И, наверняка, не последней. А значит, Лесс просто должна поступить так же, как поступала всегда — благополучно на это наплевать. Неужели она не сможет сделать вид, что события прошлой ночи не имеют для нее особого значения? Лесс отставила стакан в сторону и прижала пальцы к пульсирующим болью вискам. Ей опять придется притвориться, будто то, что произошло — случайный эпизод. И вести себя так, словно ничего особенного не случилось. Но сумеет ли она?

26. Троцкий. Портреты революционеров, с. 80.

27. 6 июня 1941 год нарком внутренних дел Л. П. Берия подал на имя Сталина рапорт за No 1984/б с просьбой о награждении убийц Троцкого высокими государственными наградами:

…За дверями осталась ноющая боль. Сколько раз я буду начинать все снова? Я не умею прощаться с прошлым, притаившимся за углом. У следующей весны опять будет множество дорог. Не к тебе. Я давно уже перестала верить в то, что безумия умеют кончаться. Осень всегда приходит некстати, и впереди остается только желтизна листвы. Мы сожжем ее в костре бессмысленных слов. В твоих глазах утром будут снова плясать отблески костра. Сколько точек я поставила на нашем прошедшем? Я не помню. Они постоянно превращаются в запятые. Иногда на ночь глядя. А иногда долгие дни спустя. Я слишком устаю, чтобы успевать этому сопротивляться. Я опять мечтаю о том, что между нами все еще будет хорошо.

\"Группой работников НКВД в 1940 г. было успешно выполнено специальное задание. НКВД СССР просит наградить орденами Союза ССР шесть товарищей, участвовавших в выполнении задания. Прошу Вашего решения\".

Я бы хотела беречь тебя, но ты… ты не разрешаешь мне этого. И я понимаю, что ты не собираешься остаться надолго. Я пила с твоих губ бездумные фразы. Наверное, я никогда не верила в них до конца, но ты был мне слишком дорог, чтобы задумываться об этом всерьез. Двери моей души плотно закрыты для рвущихся в них нереальных надежд, и я забываю, что это именно ты начал дарить меня вдохновениями. От молитв не становится легче. Наверное потому, что обожженных обид накапливается слишком много. Они трепетно оседают на темное дно моих глаз, и уже не хочется рваться от осени до весны. Кто сможет по крупинкам собрать мои сумасшедшие мысли? Я продолжаю жить и думать о тебе. Может быть, я просто тебя придумала? Тебя не смывают дожди и не ранят обиды. Я даже не могу проникнуть в твои глаза. Мне придется ограничиваться жаркой чувственностью. Ну, что ж… Я выпью ее до дна. Когда я научилась понимать твои мысли, я прочитала в них Осень. В твоих порыжевших и даже иногда проржавевших взглядах свет осени будет виден даже весной.

Сталин наложил резолюцию: \"За (без публикации)\". Закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР награждены были следующие лица: К. Р. Меркадер (мать убийцы Троцкого Лопеса Рамона Меркадера), Л. П. Василевский, П. А. Судоплатов, И. Р. Постельняк, И. Р. Григулевич, Н. И. Эйдингтон. Сам Л. Меркадер отсидел 20 лет в мексиканской тюрьме, в 1961 году закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден званием героя Советского Союза, получил квартиру и 400-рублевую песию и какое время жил с женой в Москве, ведя замкнутый образ жизни и время от времени работая в библиотеках и архивах. Затем уехал на Кубу, где и умер. Похоронен был на Кунцевском кладбище. Н. И. Эйдингтон (Эйтингон) дослужился до генерала МГБ. Был арестован после снятия Берии, приговорен к 12 годам тюрьмы. Через несколько лет был амнистирован, но на службу возвращен не был. Судоплатов после войны имел чин генерал-лейтенант МГБ, специализируясь по диверсиям и террору. Арестован в 1953 г. по делу Берии, давал обширные показания. Отсидел, согласно приговору, 15 лет -- за производство опытов над живыми людьми, тайные похищения и умервщления людей. Иосиф Ромуальдович Григулевич происходил из литовских караимов. В начале 30-х годов, будучи гимназистом виленской гимназии, связался с комсомольским подпольем, отсидел небольшой срок в польской тюрьме, затем уехал добровольцем в Испанию, где был завербован советской контразведкой. Из Испании Григулевич перебрался в Латинскую Америку, где сотрудничал с местными коммунистами, публиковался в левых газетах. После смерти Сталина поселился в Москве, стал доктором исторических наук, член-кором АН СССР, специалистом по Латинской Америке, автором многих книг.



28. Троцкий крайне неудачно выразился, так как фраза имеет двойной смысл. Он конечно же должен был написать \"врачи потеряли\", так как, безусловно, Троцкий, имеет в виду, что врачи оставили все надежды на выздоровление Ленина, о чем Сталин Ленину и сообщил. Это следует и из хранящегося в архиве Троцкого английского перевода статьи, выверенного и исправленного Троцким, где написано: \"had left no hope for his recovery\", т.е. \"потеряли надежду на его выздоровление\".

На сей раз утро ознаменовалось весьма интересным событием — моя сумка ни с того, ни с сего начала скакать по столу. От неожиданности я прикусила язык, а Сержен тут же выхватил свой неизменный меч-кладенец. Правда, поразмыслив минуту, у меня в мозгах забрезжила разгадка столь непонятного поведения моей верной спутницы. Я развязала тесемки, и на стол выползла морская раковина, которую я так и не удосужилась выкинуть по дороге. Оказывается, правильно сделала. Поскольку Асмодей, дорвавшийся до древних книг, сумел каким-то особо мощным заклинанием подзарядить это средство связи и срочно вознамерился с нами поговорить. Вопреки моим мрачным предчувствиям, (от этого беса всего можно ожидать), новость оказалась хорошей. Выяснилось, что бес не только завладел древними книгами, но и изучил все заклятья в них, а потому честно намеревался сократить нам обратную дорогу. Так что нашему отряду предлагалось всего-навсего доехать до ближайшей полянки, найти там круг из камней, встать в центр и дождаться рассвета. После чего вся компания (вместе с лошадьми) будет перенесена прямо к Асмодею в замок. Мы с Серженом издали синхронный восторженный вопль и тут же понеслись делиться радостной новостью с Лесс и Моррелем. Разумеется, те тоже восприняли известие с энтузиазмом и, позавтракав, мы тут же двинулись в сторону полянки.

29. Троцкий. Портреты революционеров. Статья \"Сверх-Борджиа в Кремле\".

30. Источник, 1993, No 2, с. 70.

Путешествие было не самым приятным. Нет, на сей раз нам помешала не погода. И даже не природа. И даже не магические твари. На сей раз наше существование отравляли Лесс и Моррель, которые друг с другом не разговаривали. Похоже, парочка с утра успела поцапаться (скорее всего, на почве вчерашних взаимных измен), и теперь просто друг друга игнорировала. Сначала меня это злило, потом стало бесить, а потом, когда я решила, что ничего хуже уже быть не может, нас нагнал кольдер. То, что это был тот самый самец, про которого мне с утра рассказала Лесс, сомнений быть не могло. Он отозвал лешачиху в сторону и они, скача бок о бок, погрузились в обсуждение какой-то проблемы. Я скосилась на Морреля. Опа! И Лесс еще убеждала меня, что ему все равно? Да если бы взглядом файерн умел метать огонь так же хорошо, как пальцами, от кольдера осталась бы только горсточка пепла. Да и то вряд ли. Моррель все мрачнел и мрачнел, а когда Лесс с кольдером отстали от компании, зло выругался. Его глаза, обычно сохранявшие какой-то пепельный цвет с искорками огня, стали совершенно алыми и, наконец, развернув коня, он направился прямиком к парочке.

31. P. Pomper, Y. Felshtinsky. Trotsky\'s Notebooks, 1933-1935. Columbia University Press, New York, 1986, p. 129.

— Похоже, нас ждет нечто интересное, — злорадно заметил Сержен. — Наконец-то Моррелю хоть кто-то наступил на хвост.

32. К истории последних ленинских документов. Из архива писателя А. Бека, беседовавшего в 1967 году с личными секретарями Ленина. Газ. \"Московские новости\", No 17, 23 апреля 1989, с. 8-9 [далее: Из архива Бека].

Однако ничего интересного мы так и не увидели. Словно почувствовав, что файерн уже дошел до кондиции, Лесс распрощалась со своим кавалером и уже начала нас догонять. Моррель поравнялся с ней, они остановились, и мы решили не мешать им выяснить отношения.

33. Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. Партиздат, Москва, 1932, с. 45.



34. Из архива Бека.

35. М. И. Ульянова об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину). -Известия ЦК КПСС, No 12, 1989, с. 198-199.

Моррель ехал бок о бок с Лесс, и они оба молчали. Однако на сей раз это молчание не было натянутым. И вынужденным. Они оба просто осмысливали то, что случилось. И то, что они наговорили друг другу. Моррель до хруста сжал костяшки пальцев и бросил на Лесс быстрый взгляд. Ну и чего он добился? Да, конечно, в запале ссоры он выбил из лешачихи признание, что он ей нравится. Ну и что? Что он, раньше что ли об этом не знал? Все равно Лесс не стала ни ближе, ни понятнее. Моррель скрипнул клыками. Его бесили ее здравый смысл и ее сдержанность! Бесили и… нравились. Потому что если бы Лесс не держала дистанцию, он давно бы уже ей пресытился. И устал от нее. Однако лешачиха никогда не давала Моррелю повода думать, что принадлежит ему. Или, хотя бы, относится к нему как-то по-особому. Лесс прикрывала ему спину, спала с ним, и даже ревновала его, но никогда не заявляла на него своих прав. Моррель даже не мог сказать — насколько он ей нравится и в какой момент. Нередко файерн вообще сомневался в том, что нравится ей. Лесс не доверяла ему, подначивала его и совершенно определенно не была его другом. Более того, Моррель даже не мог поручиться, что она не была его врагом. Жесткая, хладнокровная, знающая себе цену лешачиха отпускала тормоза только в постели. И ревновала его, наверняка, только потому, что вообще не хотела ничем и ни с кем делиться.

36. Из архива Бека.

37. Ленин, ПСС, т. 45, с. 551--558.

В этом плане файерн вполне ее понимал. Он тоже не хотел ни с кем ее делить. И появление кольдера это только подтвердило. Небельсы! Почему же он так среагировал на этого самца? Неужели только потому, что Лесс, все долгое время их пути к Врочирску, принадлежала только ему? Моррель не мог дать себе ответа на этот вопрос. Файерн только осознавал, что темная ревность просто захлестнула его с гребнем. Настолько, что он готов был любого, кто попробует переступить границу его собственности в отношении Лесс, разорвать на куски. Медленно, сладострастно содрать шкуру клочками и насладиться мучениями своего соперника. Моррель потряс головой. Ему не нравился собственный настрой. Совершенно. Похоже, он потерял над собой контроль. А это было плохо. Впрочем, он предупредил Лесс, что не стоит играть с огнем. Иначе она может обжечься. Или сгореть совсем. Остается надеяться, что она это поняла. Потому что если бы этот кольдер остался около Лесс еще несколько минут, он рисковал бы никогда больше не увидеть белого света. Небельсы! Да что же это такое-то? С чего это Моррель вдруг стал таким собственником? Ну, переспала Лесс с каким-то кольдером, ну и что? Первый раз что ли? Да пусть спит, с кем хочет! Он-то себе тоже много чего позволяет. Взять хотя бы ту же бруксу в кабаке… Моррель очень даже классно с ней развлекся. Ну и какое ему дело, с кем в этот момент развлекалась Лесс? Однако дело Моррелю было. И еще какое. Он просто чувствовал, как яд ревности расползается по текущей в его венах лаве. Демоны Подземного мира! Моррель не хотел, чтобы Лесс принадлежала еще кому-нибудь, кроме него самого! Но как ее заставить быть верной? Связать и приторочить к седлу? Что ему делать с этой лешачихой?! Моррель не знал. Он вообще сомневался, что Лесс можно заставить делать что бы то ни было.

38. Там же, с. 211--213.

Файерн бросил на Лесс еще один быстрый взгляд. Лешачиха на него явно дулась. Не мудрено! Раньше Моррель в ее отношения с посторонними самцами не лез. Может, потому, что она не крутила их на его глазах? Тьфу! Ну почему у этой лешачихи такой характер поганый?! Почему она не может уступить, и хотя бы иногда показывать свои истинные чувства? Ведь Татьяна же может! Она же не скрывает своего отношения к Сержену! А Лесс? Да она не приревновала Морреля даже тогда, когда он снял в кабаке бруксу! А ведь файерн специально постарался подцепить ее у лешачихи на глазах. Хотел вызвать реакцию, ревность, какие-то эмоции! Однако Лесс даже не повела бровью. Она просто тоже сняла для себя самца. Тьфу еще раз! Моррель раздраженно дернул поводья. А может, действительно следовало плюнуть на всю эту историю? Ведь до исполнения его заветного желания осталось не так уж много времени. А когда Асмодей свое обещание выполнит… файерну будет не до Лесс. Он, наконец-то, получит признание и, вполне вероятно, сможет соединить свою жизнь с представительницей своей расы. Оставалось только надеяться, что к тому моменту он прочно забудет о Лесс. И не будет жалеть о том, что останется в прошлом.

39. Там же, с. 558--559.

40. Там же, с. 214.

Глава 13

41. Там же, т. 54, с. 299--300.

42. Егор Яковлев. Последний инцидент. Конспект драмы Владимира Ильича. -- Московские новости, 22 января 1989, No 4, с. 8-9.

Счастье — жестокое, безумное чудовище, держатель вселенского притона — усмехаясь, тасует карты. Д. Лондон
43. Еще 1 сентября, после беседы Ленина с секретарем ЦК КП(б) Украины Д. З. Мануильским, последний написал на имя Сталина рапорт, где не только поддерживал сталинский проект, но и давал теоретические обоснования правильности идеи автономии.

Перенос получился мгновенным. Совершенно незаметным глазу. Казалось, только секунду назад мы стояли посреди каменного круга в предрассветном лесу, и опа — уже в замке у Асмодея. Довольный бес, совершенно не изменившийся за время нашего отсутствия, радушно встретил нас и щедрым жестом пригласил с ним позавтракать. Однако желание смыть с себя пыль дорог и переодеться в свежую одежду оказалось сильнее. Так что когда мы, наконец, привели себя в порядок, время уже было не завтракать, а обедать. Впрочем, насладиться потрясающей кухней беса нам это не помешало. Казалось, Асмодей все это время только и занимался тем, что изучал наши вкусы и привычки, поскольку каждый получил свои любимые блюда, причем в неограниченном количестве. Первые несколько минут за столом стояла тишина. А потом, когда голод был слегка утолен, мы ненавязчиво поинтересовались у беса, когда конкретно он собирается приступить к исполнению наших желаний.

44. Правда, 26 февраля 1988, No 57.

45. Там же.

— Ровно в полночь я буду ждать вас в тронном зале. Я активирую круг, и вы по одному, по очереди, будете переступать его границу. Каждый из вас загадает свое заветное желание, и я гарантирую вам, что оно исполнится в течении полугода. Главное — правильно свое желание сформулировать.

46. Опубл. кн. The Trotsky Papers, т. 2 с. 786, 788.

— А что, ты еще и к формулировке придраться можешь? — неприятно удивилась я.

47. Правда, 26 февраля 1988, No 57.

— Причем тут я? Я — только проводник, — открестился от ответственности Асмодей. — Ваши желания будет исполнять магическая сила, которую я для этого разбужу. И исполнит она именно то, что вы скажете. Будьте очень внимательны. Тонкие материи — это очень сложная штука. Одна запятая способна изменить смысл фразы. Чего уж говорить о слове. Все наши беды оттого, что мы не умеем формулировать свои желания. Поэтому и сбывается совсем не то, что нам надо. А то, что мы неграмотно попросили. Так что предлагаю всем разойтись по комнатам и хорошенько подумать над тем, что вы собираетесь пожелать.

48. Л. Кунецкая, К. Маштакова. Встреча с Лениным (по материалам музея \"Кабинет и квартира В. И. Ленина в Кремле\". Советская Россия, Москва, 1987, с. 259-260.

Мы покивали, выбрались из-за стола и последовали мудрому совету. До наступления полночи нам всем было о чем подумать. Всего несколько часов, и наша жизнь может измениться до неузнаваемости. Так что же мне загадать? Может, вернуться к идее просить у суда прощения? Но расставаться с Серженом как-то не хотелось. Я скосилась на послушника. Интересно, а он что думает по этому поводу? Неужели даже после того, как он бок о бок сражался с нечистью, он не изменил своего желания? Неужели Сержен по-прежнему хочет стать рыцарем и биться во славу Владычицы? Тогда как быть мне? Нет, я, конечно, могу наплевать на свой мир, на свое прошлое и остаться рядом с Серженом. Но ему это надо? Хочет ли Сержен этого? Есть ли вообще для меня место в его будущем? Между нами теперь может лечь не просто расставание в несколько дней, а целая жизнь. Сможем ли мы сказать друг другу нужные слова?

49. Ленин. ПСС, т. 45, с. 710.

Видимо, мысли Сержена двигались примерно в том же направлении, поскольку переступив порог нашей с ним (опять одной на двоих, между прочим) комнаты, он плотно закрыл дверь, хмуро обернулся и попросил меня сесть.

50. Е. Яковлев. Последний инцидент.

51. Правда, 26 февраля 1988, No 57.