– Не за что. Меня зовут Света. Это Ангелина, – блондинка кивнула на толстушку у окна, – а там, возле двери, Настя. Мы все позавчера родили, и, представляешь, мальчишек. Только у Соньки девочка, зато какая – четыре кило!
И в теле шум. А в голове все закипает, несмотря на мороз. Пар изо рта Зака — словно дым затухающего пожара.
Валя поняла: именно Сонька жаловалась на то, что из нее выдавливали ребенка, и вяло кивнула. Света, видя, что разговор не клеится, вытащила из тумбочки новое яблоко и впилась в него острыми мышиными зубками.
— Проклятье, проклятье, — ругается он, постепенно приходя в себя, — мне бы сейчас выносливость Мартина.
Валя постепенно расчесала косу и, не найдя резинки, закрепила ее узлом. Ей снова хотелось спать. Она широко зевнула и прилегла на подушку.
— Пойдем дальше, — выдыхает Малин.
Дверь распахнулась. На пороге возникла маленькая худая женщина с короткой мальчиковой стрижкой, одетая в сестринский зеленоватый халат.
Они поднимаются.
И устремляются в лес.
– Девочки, чего лежим? – вопросила она неожиданно громким для ее тщедушного тельца голосом. – Время шесть часов. Сейчас детишек принесут. Ну-ка, подъем, мыться, постели перестилать, быстренько!
Девчонки засуетились, повскакали с кроватей, выстроились в очередь к раковине. Остались лежать только Валя и толстушка Ангелина – та спешно довязывала свой чепчик, вполголоса подсчитывая петли.
– Давай, давай, подымайся. – Сестра-пигалица подошла к ней, потянула за край одеяло.
78
– Сейчас, Ольга Борисовна, дайте закончить. – Ангелина недовольно мотнула головой.
Вы уже идете?
– После закончишь. – Сестра дождалась, пока девушка отложит вязание и встанет, удовлетворенно кивнула и приблизилась к Вале: – Проснулась? – Голос ее зазвучал мягче, в нем слышались сочувственные нотки.
Идете сюда, чтобы впустить меня?
– Да.
Не бейте меня.
– Вот и хорошо. Жалобы есть?
Это вы? Или мертвые?
– Нет. Спать хочется, а так все в порядке.
Кто бы вы ни были, там, снаружи, скажите мне, что вы пришли с миром. Скажите, что пришли с любовью.
– Спать – это от уколов, – объяснила сестра. – Меня зовут Ольга Борисовна, если что – я дежурю весь вечер и ночь. Сегодня еще не вставай, а завтра можешь попробовать помаленьку. Поняла?
Пообещайте мне это.
– Да.
Пообещайте мне.
Женщина ушла. Девчонки приглушенно щебетали у крана, потом разлетелись по кроватям, улеглись, скинув халатики и оставшись в одних рубашках.
Пообещайте.
В палату въехали две прозрачные тележки. Молоденькая румяная сестричка ловко выгрузила из них плотно упакованные кульки и раздала мамочкам. Кто-то из младенцев тут же громко заревел. Это оказалась Сонина дочка.
Я слышу вас. Вы еще не здесь, но скоро придете. Я лежу на полу и слышу ваши слова, ваши приглушенные крики.
Соня склонила к кульку свое оливковое лицо, вытянула губы трубочкой.
«Сейчас мы впустим его! — кричите вы. — И он станет одним из нас. Он войдет».
– Ну, ну, моя сладкая! Мама с тобой. Хочешь молочка? Хочешь, вижу, что хочешь. – Она сунула младенцу тощую грудь с длинным коричневым соском.
Как это прекрасно!
Валя отвела глаза в сторону. Девчонки кормили полчаса, шепотом переговариваясь между собой, сюсюкая с детьми и обсуждая, сколько у кого молока.
Я сделал так много. Больше нет чужой крови, а ту, что течет в моих жилах, можно не считать.
«А моя девочка мертва, – думала Валя, сосредоточенно рассматривая узор на пододеяльнике. – Она никогда не сможет сосать молоко. И не закричит. И не намочит пеленки».
Вы все ближе.
Она по-прежнему совсем не ощущала боли – лишь странное недоумение: почему? Почему именно с ней должно было это случиться? Ведь она всегда отличалась отменным здоровьем, хворала редко и то лишь примитивной простудой, а, заболев, быстро вставала на ноги.
И вы несете мне ее любовь.
Малышей унесли. Девчонки еще долго потом сцеживались в бутылочки, мазали зеленкой трещины на груди, болтали о том о сем. Потом наступила тишина – все спали, утомленные кормлением.
Только впустите меня. Дверь в мою землянку не заперта.
Валя так и не заснула. Она лежала с открытыми глазами и думала о Тенгизе. Позвонить ему, рассказать, что произошло? Он небось будет рад. Ему их девочка была не нужна. А ей?
Элиас Мюрвалль видит дымок, поднимающийся из едва заметного отверстия в сугробе. Он представляет Карла, там, внутри, сжавшегося в темноте в комок, испуганного и ничего не понимающего.
Ей она тоже по большому счету не нужна. Во всяком случае, акушерка была права, когда говорила, что без ребенка Вале будет легче. Можно остаться в Москве, снять комнату в общежитии, найти другую работу – у нее теперь есть опыт. И мать ничего не узнает, Валя станет и дальше высылать деньги.
Это мог сделать только он.
Сомнения — слабость.
Поздним вечером ей сделали еще один укол, и она тут же задремала. Наутро ее смотрел врач, сказал, что все хорошо, нужен покой, и через недельку можно будет выписываться.
Мы должны убить, растоптать его — только так.
Днем Вале принесли передачу – два больших целлофановых пакета с яблоками, грушами, сушками и пряниками. Внутри была записка, написанная неровным, кривоватым почерком Евгении Гавриловны. Тетка просила простить ее за то, что все так получилось, призывала беречь себя и хорошо питаться. Валя записку порвала, а передачу есть не стала, отдала соседкам по палате – те смели продукты в момент.
Все так, как говорила мать: он был выродком с самого начала, и мы всегда чувствовали, все трое, что это он изнасиловал Марию.
К вечеру ее начало лихорадить, щеки загорелись, груди разбухли и болели при малейшем прикосновении.
Карл сам отыскал эту землянку, когда ему было десять лет.
– Молоко пришло, – сказала Ольга Борисовна, осмотрев Валю. – Надо сцеживаться, не то будет мастит.
Он тайком приезжал сюда на велосипеде, он был горд, словно хотел удивить их какой-то жалкой землянкой.
Она принесла стеклянную мензурку и показала, как освобождать грудь от молока. Валя неумело давила на сосок пальцами, в мензурку сначала капали тяжелые желтоватые капли, затем побежали веселые звонкие струйки, по пять зараз.
Черный запирал его здесь на несколько дней подряд, и он сидел, когда они жили в охотничьей избушке, на одной воде. Время года не имело значения. Сначала Карл протестовал и получал за это от отчима и братьев. Но потом он как будто свыкся с землянкой, обустроился в ней и сделал ее своим убежищем. После этого запирать его здесь стало не так весело, и они думали как-то зарыть эту нору. Но поленились.
– Везет, – с завистью проговорила Соня, глядя на быстро наполняющуюся бутылочку, – а у меня три капли. Слезы, а не кормление.
«Пусть прячется, чертово отродье», — буркнул старик с инвалидного кресла, и никто не стал возражать.
Ольга Борисовна тоже оценила Валины молочные способности.
Они знали, что он до сих пор наведывается сюда. Иногда они видели следы его лыж, ведущие к землянке. Когда же они не находили их, то понимали, что он подбирался с другой стороны.
– Вот это я понимаю, сразу видно, что не на столичных выхлопах росла.
Она унесла мензурку с собой. После сцеживания Вале стало легче, но лишь на пару часов. Потом опять грудь начала разрываться под тяжестью пришедшего молока.
Элиас и Якоб приближаются к землянке.
Дьявол. Он должен исчезнуть.
Весь следующий день она, как дойная корова, сидела над мензуркой, думая, куда же деть это никому не нужное молоко. Не сцеживаться же целыми днями напролет! Валя решила спросить об этом Ольгу Борисовну. Та, однако, куда-то делась из отделения, а молоденькая сестричка Оксана ничего путного разъяснить не могла, только с испугом косилась на ее налившуюся красную грудь да ахала и охала.
Зеленая коробка в руке Адама тяжела, но он уверенно ступает в следы братьев, пробираясь сквозь черно-белый лесной ландшафт.
Утомленная почти непрерывным процессом дойки, Валя в десять свалилась и уснула. Ей снилось, будто она едет куда-то в поезде, на верхней полке. Вагон качает, и она боится упасть. Напротив сидит попутчик, мужчина во всем черном, и говорит, что сейчас наступит конец света. Валя в ужасе заткнула уши, чтобы не слышать этих жутких речей, и тогда мужчина начал трясти ее за плечо:
– Слышишь меня? Слышишь?
— Ты слышишь, Зак?
…Валя вздрогнула и проснулась. Вокруг была непроглядная темень. Рядом с кроватью белело чье-то лицо.
— Что?
– Валентина, ты слышишь меня?
— Как будто голоса впереди.
Она узнала Ольгу Борисовну.
— Не слышу никаких голосов.
– Что… что случилось? – ошалело спросила она.
— Мне показалось, кто-то говорил там.
В палате все спали, было раннее утро, часов пять.
— Форс, хватит болтать. Вперед.
– Проснись уже. – Сестра подсела на кровать. – Поговорить с тобой хочу.
– Говорите, – удивленно ответила Валя и почувствовала привычную боль в груди – пришедшее за ночь молоко требовало выхода. – Говорите, – повторила она и потянулась к стоявшей на тумбочке мензурке, – я пока сцежусь.
«Что они сказали? Они говорили как будто, что надо что-то открыть. Открыть и впустить».
– Не надо, – Ольга Борисовна перехватила ее руку. – Ты вот что… слушай. – Она нагнулась к самому уху. – Ты… не сцеживайся. Я хотела… я тебе сейчас ребеночка принесу. Так ты его того… покорми.
— Открывай, Якоб! Открывай, я брошу!
– Мне ребенка? – Валя с изумлением смотрела на сестру.
Это говорит Элиас.
– Да не ори ты как резаная. – Ольга Борисовна недовольно поморщилась. – Тебе, кому ж еще. У кого титьки полны молока, у меня, что ли? – Она сильно сжала ее ладонь. – Ты мотай на ус, что я скажу. С тобой одна женщина рожала, может, помнишь, кричала сильно? Ну, помнишь?
«Все так. У меня получилось. Наконец все встанет на свои места.
– Помню. – Валя кивнула, все еще ничего не понимая. Она действительно смутно помнила звериные крики в родовой, в то время как сама она мучилась потугами.
Чего же вы ждете?»
– Ну вот. Умерла она, царство ей небесное. – Ольга Борисовна перекрестилась, вздохнула и снова жарко зашептала в ухо: – Она умерла, а ребеночек-то жив остался. Мальчик. И вес неплохой, два восемьсот. Ему б твоего молочка!
— Сначала, — слышится голос Якоба, — ты бросишь одну, потом сразу другую, а коробку в последнюю очередь.
– То есть вы предлагаете мне кормить чужого ребенка? – Валя наконец осознала, чего хочет от нее сестра.
– Чужого, ну и что. Не просто ж так, а за деньги.
У Малин мутится в голове; теперь она слышит голоса, больше похожие на шепот, и слов невозможно разобрать из-за ветра.
– За деньги? – тупо переспросила она.
Бормотание.
– А то. Анжелика-то Ложкарь, покойница, женщина была не из бедных. Муж ее, Вадим Степаныч, свою фирму имеет, кажется, и не одну. Захотел, смог бы все наше отделение купить. А жене вот не сумел помочь… Так ты думай быстрей, Валентина, скоро половина шестого.
Вся тысячелетняя история несправедливостей и злодеяний вылилась в одно это мгновение.
– А… сколько заплатят? – нерешительно спросила Валя.
Или это ей кажется, что лес расступается?
– Пятьдесят баксов за кормление.
Зак не поспевает за ней.
Она чуть не вскрикнула. Пятьдесят баксов! Это ж за день можно месячную магазинную получку заработать.
Он бредет сзади, задыхается, и Малин думает, что он вот-вот упадет.
– Соглашайся, – как змей-искуситель нашептывала Ольга Борисовна.
Она проходит еще немного, а потом устремляется вперед, в просвет между деревьями, и снег исчезает под ее ногами, словно уверенность в собственной правоте дает ей силы воспарить над землей.
«Чем я рискую?» – подумала Валя и кивнула.
– Вот и молодец. Вставай давай, мой грудь. Будешь первая, покуда другие спят.
Элиас Мюрвалль достает из коробки первую гранату. Он видит Якоба у входа в землянку, дымок очага — словно завеса за его спиной. Деревья застыли, как в карауле, и всем своим видом призывают: «Давай же, давай, давай…»
Ольга Борисовна дождалась, пока Валя оправит постель и подойдет к раковине. Затем громко щелкнула выключателем и закричала пронзительным голосом:
Убей своего родного брата.
– Девоньки, подъем! Детишек несут!
Он уничтожил твою сестру.
Девушки заохали, застонали, жмурясь от яркого света. Первой поднялась Ангелина, ежась и позевывая, приблизилась к умывальнику, увидела Валю и произнесла недовольным тоном:
Он не человек.
– Ты-то что? Тебе и позже можно. Не кормить же.
Но Элиас медлит.
Валя молча, не отвечая ей, продолжала тщательно намыливать грудь.
— Какого черта, Элиас! — кричит Якоб. — Давай же сделаем это! Бросай! Какого дьявола ты ждешь!
Подошли другие девчонки. В палате стало шумно и суетно. Валя, вымывшись, вернулась в постель, прилегла на подушку и замерла в ожидании.
И Элиас повторяет шепотом: «Какого дьявола я жду?»
— Бросай, бросай же!
Вскоре в коридоре раздался ставший уже привычным детский плач. Сестра привезла коляски, всучила девчонкам младенцев и пулей умчалась развозить детишек по другим палатам. Вале никого не принесли.
Это голос Адама.
Она решила, что Ольга Борисовна передумала. Подсунула ребенка кому-нибудь другому, у кого и карта в порядке, и все анализы сделаны. Верно, зачем отцу рисковать, даже если у Вали самое что ни на есть замечательное молоко?
Элиас срывает предохранитель с первой гранаты, и в этот же момент Якоб распахивает дощатую дверь землянки.
Не успела она так подумать, как в дверях показалась сама Ольга Борисовна со свертком в руках. Ни слова не произнося, она пересекла палату и остановилась у ее кровати.
– Готова?
Они открыли мне, я вижу свет. Теперь я один из них.
– Готова.
Наконец-то.
Валя увидела, как девчонки смотрят на нее, открыв рты, позабыв про своих малышей.
Какие вы милые.
– Клади его на подушку, – велела Ольга Борисовна, передавая конверт с ребенком, – вот так, правильно.
Сначала яблоко, ведь они знают, как я люблю их. Оно подкатывается ко мне, такое зеленое в мягком сероватом свете.
Та неловко и боязливо подхватила кулек, опустила его рядом с собой, глянула. На нее неподвижно смотрели широко раскрытые глазенки, голубые и бессмысленные. Крошечный рот-бантик пускал прозрачные пузыри. Вместо носа – две дырочки, а брови отсутствовали вовсе.
Я беру яблоко, а оно такое холодное и зеленое…
– Какой малюсенький! – невольно изумилась Валя.
А вот еще два. И коробка.
– Такой и должен быть, – скупо улыбнулась медсестра. – Ты не разглагольствуй, а титьку ему давай. Знаешь, как?
Это так мило.
Валя на всякий случай помотала головой. Ольга Борисовна захватила двумя пальцами ее сосок, затем другой рукой ловко раскрыла младенцу ротик и сунула ему грудь. Тот сначала сморщил красное личико, а затем неожиданно крепко сдавил сосок деснами и принялся энергично сосать.
Я беру яблоко, но оно такое холодное и твердое от мороза.
Валя охнула от боли, ей показалось, что в нее впились острые зубы.
Теперь вы здесь.
– Ничего, – успокоила Ольга Борисовна, – больно только пару секунд. Потом даже приятно.
Но вот дверь закрывается снова, и свет пропадает. Почему?
Верно, через несколько мгновений боль прошла. Ребенок сосал, причмокивая, по лицу его постепенно разливалось сытое блаженство.
Ведь вы обещали впустить меня?
Когда же снова будет свет? И откуда этот грохот?
Валя, не отрываясь, смотрела на него. Надо же, крошечный, как кукла. Неужели сестренки были такими же? Когда их привезли из роддома, Вале уже исполнилось одиннадцать, она хорошо помнила этот момент, но почему-то ей казалось, что девчонки выглядели не столь мелкими и беспомощными. Или она забыла?
Младенец тем временем закончил сосать, задремал и отвалился от груди.
Зак падает рядом с Малин.
– Все, – сказала Ольга Борисовна, забирая кулек. – Деньги сейчас принесу. Жди.
Что такое там, впереди? Она словно смотрит в ручную видеокамеру, и изображение ходит туда-сюда. Что же она видит?
– А в следующее кормление мне его тоже дадут? – спросила Валя, ощущая невесть откуда взявшийся, давно позабытый покой.
Троих братьев?
– И в следующее, и потом. Шесть раз в день, как положено. – Ольга Борисовна с улыбкой глянула на малыша. – Ишь, нажрался и дрыхнет. Знать, понравилось ему твое молоко. – Она осторожно устроила конверт на согнутом локте и вышла из палаты.
Что они делают?
Они бросаются на снег.
– Валь, чей это ребенок? – спросила Света, как только дверь за сестрой захлопнулась. – Той женщины, которая умерла? Тебе предложили его покормить, да?
А потом раздается грохот.
Валя кивнула, задумчиво глядя прямо перед собой.
Затем еще и еще, и пламя вспыхивает над сугробом.
– Я сразу догадалась, – проговорила Соня, подтыкая одеяльце у своей дочки. – Говорят, она так кричала, так кричала! Что-то у нее не в порядке оказалось.
Она кидается на землю, чувствуя, как мороз проникает в каждую ее косточку.
– Бедная, – вздохнула Света. – Вот уж не повезло так не повезло. Не знаете, молодая была?
Оружие с ограбленного склада.
– Да не слишком, – вступила в разговор Ангелина. – Оксанка говорила, ей под тридцать.
Ручные гранаты.
Проклятье!
– Рожать надо рано, – философски заметила Настя, самая тихая и молчаливая из всех обитателей палаты, – тогда и осложнений не будет.
«Его больше нет, — думает Элиас. — Он теперь далеко. И я не показал своей слабости».
– Да ладно, – возразила Соня, – я первого рожала, когда мне всего семнадцать исполнилось. И что? Одни проблемы.
Элиас встает на четвереньки, грохот звоном отдается в его ушах. Вся голова звенит, и он видит, как поднимаются Адам и Якоб, как дверь землянки отлетает в сторону и снег, что лежал на ее крыше, вздымается метелью, словно непроницаемый белый дым.
– Девочки, перестаньте, – попыталась прервать спор миролюбивая Света, – Валюш, ты лучше скажи, тебе за это заплатят?
Что теперь там, внутри?
– А ты как думала? – насмешливо проговорила Ангелина. – Кормление – это в наше время бизнес, причем очень неплохой. Молоко – товар, а за товар надо платить.
Он сжимает кулаки.
– Ой, Гелька, ну какая ты крутая! Сразу видно, что на финансовом учишься, – засмеялась Света.
К черту этого дьявола.
Снег, окрашенный кровью.
Вошла сестричка, забрала детей. За ней пришла уборщица с ведром и шваброй. Валя поймала себя на том, что невольно считает время, оставшееся до следующего кормления. Грудь ее впервые за несколько последних дней не болела, было хорошо, легко, ребенок полностью высосал молоко, так что не нужно было сцеживаться. Валя с аппетитом съела больничный завтрак и пожалела, что не оставила себе ничего из теткиной передачи.
Запах пота, жженого мяса, крови.
Кто там кричит? Женщина?
Вскоре после завтрака Ольга Борисовна принесла бумажный конверт. В нем лежала новенькая и хрустящая пятидесятидолларовая купюра.
Он оборачивается.
Он видит женщину с пистолетом, приближающуюся к нему со стороны поляны.
– Руками не трогай, тут у вас стерильно, – предупредила она и спрятала конверт глубоко в тумбочку.
Она? Как, черт возьми, она успела добраться сюда так быстро?
В двенадцать снова принесли детей. Валя смотрела на выглядывающий из кулька крохотный носишко, слушала едва заметное причмокивание, и ей казалось, что вместе с молоком ребенок высасывает из ее организма злость на Евгению Гавриловну, обиду от предательства Тенгиза, все дрянное, тяжелое, скверное, что накопилось в душе.
С пистолетом в руке Малин приближается к трем мужчинам, которые все еще на коленях. И они встают, поднимая руки над головой.
— Вы убили родного брата! — кричит она. — Вы убили родного брата! Вы думали, что это он изнасиловал вашу сестру, но он никогда этого не делал, вы, черти! — кричит она. — Вы убили своего родного брата!
Она кормила младенца весь день, и к вечеру в тумбочке уже лежало триста баксов свеженькими, только что отпечатанными бумажками. Валя послушно не притрагивалась к ним, лишь время от времени открывала дверку и любовалась на аккуратную стопку конвертов.
Якоб Мюрвалль идет ей навстречу, а она кричит:
— Вам не нужно было никого убивать. Вы должны были забрать его домой, ведь вы знали, что мы, полиция, его ищем… Но мы не успели.
Назавтра утром мальчик крепко спал. Валя пробовала разбудить его, тормошила за щечки, пыталась раскрыть плотно сжатые губки, но тот лишь сердито мотал головкой и корчил уморительные рожи.
Якоб Мюрвалль улыбается.
— Это не он изнасиловал вашу сестру! — кричит Малин.
– Не хочешь, ну и бог с тобой, – наконец рассердилась Валя.
Улыбка исчезает с лица Якоба Мюрвалля, ее сменяет выражение недоумения и растерянности. А Малин машет пистолетом, рассекая воздух, а потом рукоятью бьет его по носу.
Она хотела спрятать грудь под рубашку, но в это мгновение малыш, не открывая глаз, поймал ротиком сосок и деловито зачмокал.
Кровь хлещет из ноздрей Якоба Мюрвалля, а он, спотыкаясь, бредет вперед, окрашивая снег в темно-красный цвет. Малин опускается на колени и кричит, кричит куда-то в воздух, но никто не слышит ее голоса, постепенно переходящего в сплошной вой и заглушаемого шумом вертолета, опускающегося на поляну.
Этот крик отчаяния и боли и перекрывающий его шум вечно будут отдаваться эхом в лесах у озера Хюльтшён.
– А ты, гляжу, с характером, – уважительно проговорила Валя, испытывая настоящее блаженство от стремительного опорожнения груди.
Что вы слышите? Бормотание?
Беспокойный лепет?
…Еще через день всю палату отправили на выписку. Валя осталась одна. Ребенка ей продолжали приносить регулярно, и она в отсутствие свидетелей окончательно расслабилась и принялась сюсюкать с малышом:
Это шелестит мох.
– Зайчик! Мышонок! Крошечный!
Ей вдруг захотелось окликнуть его по имени. «Интересно, его уже как-нибудь назвали?» – подумала Валя. Когда Ольга Борисовна явилась забирать ребенка, она спросила:
Это шепчутся мертвые, так говорят легенды. Мертвые и те, кто жив после смерти.
– У него имя есть?
Эпилог
Манторп, второе марта, четверг
– А как же, – почему-то очень довольным тоном произнесла та. – Есть, конечно. Антошка. Антон Вадимыч.
— Я больше ничего не боюсь.
– Антошка, – тихонько повторила Валя.
— Я тоже.
И больше нет злобы. Нет ни отчаяния, ни обиды, которую нужно прощать.
Имя малыша ей понравилось, оно ему подходило. Все последующие кормления она старалась произносить его вслух, и ей казалось, что младенец реагирует на это: лицо его переставало морщиться, разглаживалось, становилось напряженно-внимательным – он будто бы вслушивался в сочетание звуков, призванное отныне отличать его от всех остальных существ.
Мы парим бок о бок, я и Карл, как и полагается братьям. Мы больше не замечаем земли, мы видим гораздо больше и прекрасно себя чувствуем.
Так прошло еще два дня. В четверг Валю осмотрел сам заведующий отделением и велел Ольге Борисовне к пятнице готовить выписку.
Ракель Мюрвалль сидит во главе стола на своей кухне спиной к плите. Капустный пудинг в духовке и вот-вот будет готов, сладковатый аромат наполняет комнату.
Первым встает Элиас.
Валя, впервые за все время после родов, серьезно задумалась о том, что станет делать, оказавшись за пределами больницы. О том, чтобы идти к тетке, и речи быть не могло – Валя, хоть и не чувствовала к ней прежней ненависти, все равно не могла простить Евгению Гавриловну до конца, считая ее основной виновницей гибели ребенка.
За ним Якоб. Последним Адам.
— Ты лгала, мать. Статьи в газете. Он был братом…
Тенгиз также отпадал: от него за всю неделю не было ни слуху, ни духу, хотя Валя не сомневалась в том, что он знает обо всех ее напастях. Знает и молчит. Делает вид, будто это его не касается.
— Ты знала.
— И он был нашим братом.
Оставалась лишь Зоя Васильевна, которой, кстати, Валя звонила пару дней назад. Та со слезами в голосе просила ее не убиваться, держать хвост пистолетом и, если что, не стесняться и приезжать.
— Ты лгала… ты заставила нас убить своего…
Один за другим братья покидают кухню.
Теперь, когда в наличии у нее была почти тысяча баксов, Валя чувствовала себя значительно уверенней, чем прежде. Она намеревалась немного пожить у Зои Васильевны, а тем временем быстренько снять жилье и отыскать новую работу.
Входная дверь закрывается.
Ракель Мюрвалль откидывает с лица длинные белые волосы.
В пятницу после обеда Валя кормила Антошку в последний раз. Ей показалось, что мальчик заметно вырос и повзрослел: личико его побелело, глазки начали понемногу фокусировать взгляд.
— Вернитесь, — шепчет она. — Вернитесь.
– Расти большой, – тихонько проговорила Валя и осторожно коснулась губами малюсенького наморщенного лобика.
Как все случилось?
Они бросили гранату в землянку, и к этому их склонила мать.
У нее больно защемило сердце, однако она постаралась подавить ненужные эмоции и сохранять спокойствие. «У меня еще будут дети», – сказала она себе. Эту фразу наперебой твердили ей врачи, сестры и соседки по палате, и она стала для Вали чем-то вроде молитвы, чтобы выжить, выстоять, не сломаться.
В этом Малин совершенно уверена сейчас, когда ходит между рядами платьев в магазине «Н&М» торгового центра «Мобилиа», что сразу за Манторпом.
Но братья дружно твердят совсем иное. И невозможно доказать, что это не Карл Мюрвалль собственноручно выдернул предохранители из гранат, которые каким-то образом раздобыл. Летом братьев ожидает месяц в Шеннинге за браконьерство и незаконное хранение оружия. Только и всего.
Все же она не удержалась и поинтересовалась у Ольги Борисовны:
Туве протягивает ей весеннее платье с красными цветами. Вопросительно улыбается.
Малин качает головой.
– Когда выписывают Антошку?
Дело об убийстве Бенгта Андерссона, похоже, закрыто, равно как и о похищении Ребекки Стенлунд и нанесении ей телесных повреждений. В обоих случаях преступник приходился жертве сводным братом. В обоих случаях он собственноручно разорвал себя на тысячи и тысячи мелких кусочков в норе, которая на этой земле была для него единственным домом.
– Сегодня вечером, как и тебя. – Та смотрела на нее невозмутимо и пристально.
«Он не смог жить, имея на совести подобные преступления» — такова официальная версия.
Якоб Мюрвалль обвинил Малин в превышении полномочий, но Зак поддержал ее:
– Интересно, – проговорила Валя с деланым равнодушием, – кто его будет теперь кормить?
— Ничего подобного не было. Он, должно быть, пострадал при взрыве.
Дело замяли.