— Инспекторы? Чем обязана?

— У нас к вам несколько вопросов, если не возражаете…

— Входите, инспекторы, — обрывает Зака Ракель. — Забудьте о моем заявлении, простите старую женщину. Кофе?

— Нет, спасибо, — отвечает Малин.

Зак качает головой.

— Присаживайтесь.

Ракель Мюрвалль делает жест в сторону кухонного стола.

Они садятся.

— Где Карл? — спрашивает Малин.

Ракель Мюрвалль пропускает ее вопрос мимо ушей.

— Его нет ни дома, ни на «Коллинзе». И он уволен с работы, — говорит Зак.

— Мой сын сделал что-то не так?

«Сын? Раньше она никогда не говорила так о Карле», — замечает Малин.

— Вы же читали газету. — Малин кладет руку на номер «Корреспондентен» на столе.

«Ты прекрасно понимаешь, что к чему».

Старуха улыбается и молчит.

— Я понятия не имею, где может быть мальчик, — отвечает она спустя некоторое время.

Малин смотрит в окно кухни. Она видит там маленького Карла, голого, на морозе. У него заплаканное лицо, и он кричит. А потом падает в снег, содрогаясь всем телом. Мерзнущий ангел посреди заснеженной земли.

Малин стискивает зубы.

Ей хочется сказать Ракели Мюрвалль, что она заслуживает геенны огненной, потому что такое не может пройти даром.

По официальному законодательству срок давности ее преступления истек, но с человеческой точки зрения некоторые злодеяния не прощаются никогда.

Насилие.

Педофилия.

Издевательства над детьми.

Наказание за такое — позор на всю жизнь.

А как же любовь к детям? Это самая первая, изначально данная нам любовь.

— Так что же произошло между вами и Калле-с-Поворота, Ракель?

Ракель оборачивается к Малин и смотрит на нее. И зрачки в глазах старухи расширяются и чернеют, словно пытаясь передать всю тысячелетнюю историю женских мук. Потом она мигает и на несколько секунд закрывает глаза, прежде чем ответить.

— Это было так давно. Теперь уже и не вспомню. Я столько всего перенесла с мальчиками.

«Вот так новость!» — думает Малин, прежде чем задать следующий вопрос.

— Вы никогда не думали, что ваши мальчики могут узнать: отец Карла — Калле-с-Поворота?

Ракель Мюрвалль наливает себе кофе.

— Мальчики знают это.

— Правда? Действительно знают, Ракель? Ведь быть уличенным во лжи значит испортить любые отношения, — продолжает Малин. — И какая власть может быть у того, кто солгал?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — отвечает Ракель. — Вы мелете всякий вздор.

— Правда, Ракель? Я мелю вздор?



Ракель Мюрвалль запирает за ними входную дверь, усаживается в прихожей на деревянный стул, выкрашенный красной краской, и смотрит на фотографию на стене. На снимке она сама в окружении сыновей в саду и Черный. Еще до инвалидного кресла.

Чертов сын, это ты тогда снимал нас.

Если ты исчезнешь, исчезнешь навсегда, все мои тайны останутся при мне.

А слухи я запру в темном гардеробе.

Его не должно быть — это так просто. Убрать его, я слишком от него устала.

Она берется за телефон.

Звонит Адаму.

В трубке отвечает детский голос, такой невинный. Его малыш.

— Алло.

— Привет, Тобиас. Это бабушка. Папа там?

— Привет, бабушка.

Потом тишина. Наконец отвечает мужчина:

— Мама?

— Зайди ко мне, Адам. И возьми с собой братьев. Я хочу сказать вам нечто очень важное.

— Я приду, мама. И скажу остальным.



Обычно я приезжал сюда на велосипеде.

Лес был мой.

Они охотились здесь иногда, я слышал, как они стреляли, в любое время года. И уже тогда я ждал их.

Мама.

За что ты так зла на меня?

Что я такого сделал? Что?

Мне тепло, и перед глазами возникают разные образы. Я — ангел под яблоней из крошек печенья.

Теперь очаг снова горит, и не слышно никаких звуков, кроме потрескивания дров. Здесь хорошо, в землянке, только одиноко. Но я не боюсь одиночества, потому что нельзя бояться самого себя, ведь так?

Думаю, я могу немного поспать, пока вы не придете и не заберете меня отсюда. И тогда я стану другим — когда вы впустите меня.



— И что нам теперь делать?

Зак ведет машину в направлении монастыря Вреты. Где-то в километре от них виднеется церковь, похожая на древнюю крепость. По одну сторону дороги мелькают конюшни клуба верховой езды «Хеда», по другую открытое поле.



Малин хотела звонить братьям, спросить их, знают ли они, кто отец Карла, но Зак остановил ее.

— Если они не знают этого, у старухи есть право на свои секреты. Мы не можем так бесцеремонно вторгаться в чужую жизнь и ворошить ее прошлое.

И Малин поняла, что Зак прав. Независимо от последствий. Если они перестанут уважать людей такими, каковы они есть, на какое уважение со стороны общества могут рассчитывать?



Она отвечает на вопрос Зака:

— Дождемся команды Шёмана. Сейчас они готовятся к тому, чтобы как можно тщательней прочесать лес, но для собак слишком холодно. Тем не менее они наверняка прихватят с собой парочку. Может, нам стоит появиться там раньше их?

— Нет, Малин. Если мы ничего не нашли вчера, что мы можем найти сегодня?

— Не знаю. Тогда мы можем свернуть к месту убийства и к другому дереву. Это ведь где-то рядом.

— Прошлой ночью там уже была машина. Нам бы сообщили, если б что-нибудь нашли.

— У тебя есть другие предложения?

— Нет, — отвечает Зак и поворачивает обратно.

Проезжая мимо домов в Блосведрете, они видят братьев, направляющихся к дому матери.

— Как ты думаешь, скоро ли Карин закончит с пробой ДНК Карла Мюрвалля? — спрашивает Малин. — Я хочу знать, он ли изнасиловал Марию Мюрвалль.

— Ты так думаешь?

— Нет, но я хочу знать. Я думаю, она снова обманула нас, хотя не знаю, в чем именно. Не сомневаюсь, она ни за что не впустила бы нас, если б не видела в этом никакой выгоды. Она по-прежнему всем здесь заправляет. И уцепится за любую соломинку, чтобы защитить то, что, как она считает, ей принадлежит. — Малин тяжело вздыхает. — И чтобы удержать при себе свои тайны.



Адам, Элиас и Якоб Мюрвалли сидят за столом на кухне матери.

Они попивают свежесваренный кофе, закусывая печеньем, которое Ракель только что разогрела в духовке, предварительно достав из морозильника.

— Вкусное печенье, мальчики?

Ракель Мюрвалль стоит у плиты с номером «Корреспондентен» в руке.

Похвалив печенье, сыновья ждут, что мать скажет им такого, о чем не хотела говорить, прежде не угостив кофе.

— Мартинссон и Форс, — начинает она, — только что были здесь и спрашивали о Карле. И если это не он истязал и искалечил ту женщину, которую нашли у дороги, как пишет газета, тогда зачем им было приезжать сюда? Притом что я заявила на них. Зачем им рисковать?

Она протягивает газету «мальчикам».

Пусть прочитают заголовок, посмотрят фотографии.

— Полиция ищет Карла. И здесь написано, женщину нашли в том же виде, что и Марию. И если вы заглянете в компьютер, то узнаете, что ночью они делали обыск в его квартире.

— Значит, это он напал на Марию в лесу?

Адам Мюрвалль словно выплюнул эти слова.

— Кто же это еще мог быть? — спрашивает Ракель Мюрвалль. — А сейчас он исчез. Это он, он сделал то же, что и раньше. Все как раньше.

— Свою собственную сестру?

— Дьявол.

— Выродок. Он выродок. Он всегда был им.

— Но почему?

В голосе Элиаса Мюрвалля слышится неуверенность.

— А почему мы так не любили его? Вы никогда об этом не задумывались?

Ракель выдерживает паузу и продолжает, понизив голос:

— Он был урод с самого своего рождения, не забывайте об этом. И он ненавидел ее, потому что она была одной из нас и не такая, как он. Потому что он сумасшедший. Вы сами знаете, как он убежал в лес. А его землянка всего в какой-нибудь миле от того места, где нашли Марию. Это он, все сходится.

— Но миля в лесу — это очень много, мама, — возражает Элиас. — Здесь все-таки есть над чем поразмыслить.

— Все сходится, Элиас. Он изнасиловал вашу родную сестру в лесу. Он уничтожил ее.

— Мать права, Элиас, — тихо говорит Адам и делает глоток кофе.

— Все так и есть, — соглашается Якоб. — Все сходится.

— Теперь вы сделаете то, что должны, мальчики. Ради сестры. Или как, Элиас? Мальчики…

— Но что, если полиция ошибается?

— Она часто ошибается, Элиас. Но не на этот раз, нет. Не сомневайся, что с тобой? Или, может, ты на его стороне?

Ракель Мюрвалль угрожающе размахивает газетой.

— Ты на его стороне? Подумай, может ли быть иначе? Все сходится одно к одному. Ваша сестра должна обрести покой. Может, она вернется к нам, как только узнает, что того, кто причинил ей зло, больше нет.

— Но они арестуют нас, мама, они заберут нас, — продолжает Элиас. — И в конце концов, всему есть предел.

— Не волнуйтесь, — успокаивает сыновей Ракель Мюрвалль. — Полицейские глупее кур. Вы знаете, где он сейчас. Сделайте это, мальчики, а там посмотрим. Слушайте же…



Дуб, на котором висел Бенгт Андерссон, выглядит так же, как любое одинокое дерево посреди равнины. Если не считать сломанной ветки.

Но теперь этот дуб навсегда связан с тем, что произошло здесь однажды в самом холодном из февралей. А весной его срубит крестьянин, которому надоели венки, и любопытные местные жители, и медитирующие женщины. Он выроет все до последнего корешка и не уйдет отсюда, пока не убедится, что от дуба ничего не осталось. Но где-то глубоко-глубоко в земле все-таки сохранится маленький корневой отросток, и он вырастет в новое дерево, одинокое посреди равнины, и оно будет снова и снова шептать над просторами Эстергётланда имена Мяченосца, Ракели Мюрвалль и Калле-с-Поворота.

Малин и Зак сидят в машине и смотрят на дерево.

Двигатель работает на холостом ходу.

— Здесь его нет, — говорит Зак.

— Но однажды он здесь был, — отзывается Малин.



В салоне «рейнджровера» пахнет бензином и моторным маслом, и кузов стучит, когда машина на высокой скорости проезжает по поселку Юнгсбру, мимо магазина «Вивохаллен», кондитерской и кафе «Клоетта» у подножия холма, рядом с мостом через реку.

Элиас Мюрвалль на заднем сиденье в отчаянии ломает руки и произносит слова, которые не хочет говорить вслух:

— Что, если она ошибается? Если он этого не делал? Тогда мы будем раскаиваться до конца жизни. Какое, черт возьми, мы имеем право…

Адам Мюрвалль оборачивается с пассажирского сиденья впереди:

— Это он, дьявол его подери, изнасиловал Марию. Все сходится. И теперь мы должны сделать это. Не ты ли часто повторяешь, Элиас, что не нужно показывать свою слабость? Не ты ли так любишь говорить об этом? Не нужно выглядеть слабаком. Так и не делай же этого сейчас. Следи за собой…

И автомобиль кренится, сползая в канаву прямо у поворота на Ульсторп.

— Ты прав! — кричит Элиас. — Я не слабак.

— Проклятье! — ругается Якоб Мюрвалль. — Сейчас мы сделаем то, что должны, и не о чем здесь болтать. Понятно?

Элиас откидывается назад. Голос Якоба действует на него успокаивающе, несмотря на весь его гнев.

Элиас тяжело дышит. Во всем этом движении чувствуется какая-то определенность, общая для них для всех цель, хотя и не та, что предполагалась.

Он оборачивается.

Заглядывает в багажник.

Там деревянный ящик в пятнах краски. В нем три гранаты, похищенные с оружейного склада. Их только что достали из тайника под полом мастерской, который полиция так и не обнаружила во время обыска несколько недель назад.

— Нам чертовски повезло, что они не добрались до гранат, — так говорил Якоб дома, когда мать излагала им свой план.

— Ты прав, Якоб, — соглашалась она. — Чертовски повезло.



Малин и Зак блуждают по равнине в поисках очередного одинокого дерева.

Но под теми, что им попадаются, нет следов борьбы. Это самые обыкновенные деревья, измученные ветром и морозом.

Зак ведет машину в сторону Клокрике по плохо расчищенной дороге на краю бесконечного белого поля. У Малин звонит телефон.

На дисплее отражается номер Карин Юханнисон.

— Это Малин.

— Форс, результат отрицательный, — говорит Карин. — Карл Мюрвалль не насиловал свою сестру.

— Абсолютно никакого сходства?

— Он не делал этого совершенно точно.

— Спасибо, Карин.

— Это было так важно? Ты думала, это он?

— Я не знаю, что я думала, но теперь я уверена. Спасибо еще раз.

Малин кладет трубку.

— Это не он изнасиловал Марию Мюрвалль, — говорит она Заку, который слушает ее, не сводя глаз с дороги.

— Ну, тогда дело еще не закончено. — В голосе Зака слышится хрипота, как бы подтверждающая сказанное.

Но братья направлялись к дому Ракели Мюрвалль сразу после того, как они с Заком оттуда ушли.

Братья, которые не знают, что Марию изнасиловал не Карл.

Они слушаются свою мать, подчиняются ей.

Мать, которая охраняет свои тайны.

И у нее есть только один способ уберечь их.

Зак останавливает машину перед очередным деревом.

«Корни, — думает Малин. — Кровь, которую надо смыть. Действия, на которые надо ответить действием. Только этим все мы и занимаемся.

И теперь он должен исчезнуть. Ракель не знает, что у нас есть ДНК Карла, что все выйдет наружу.

Или она ощущает это где-то в глубине души, но отгоняет прочь это чувство, хватаясь за последнюю воображаемую соломинку».

Если загнать зло в угол, оно набросится на тебя.

— Я поняла! — кричит Малин в тот момент, когда Зак открывает дверцу со стороны водительского сиденья. — Поняла, почему она не пускала нас раньше! Поезжай к охотничьей избушке. Так быстро, как только можешь!

77

Виллы на обочине дороги у монастыря Вреты.

За их фасадами — уют и благополучие. Так близко и в то же время так далеко.

И после нынешней поездки Малин не захочет видеть эту дорогу в ближайшую тысячу лет.

Они переезжают мост внизу, возле бывшей епископской усадьбы Кюнгбру, и сворачивают в сторону Ульсторпа.

Мимо школы Монтессори[59] в Бьёркё, чьи голубые и розовые корпуса угловатой антропософской[60] архитектуры, кажется, страдают от мороза не меньше, чем обыкновенные дома. Остается надеяться, что там, внутри, растят хороших людей.

У Янне была мысль отдать Туве в школу Монтессори, но Малин воспротивилась: она слышала, что дети, воспитанные в таких тепличных условиях, редко выдерживают конкуренцию с выпускниками обычных школ.

Они делают кукол.

Издают собственные книги.

Их учат, что мир полон любви.

Какая же любовь может быть там, в лесу? Разве что скрытая ненависть.

Дорога скользкая, и машину заносит то в одну, то в другую сторону, когда Зак жмет на педаль.

«Давай, Зак. Это срочно. Слово даю, он где-то там».

Зак ни о чем не спрашивает. Он сосредоточился на дороге и машине. Они проезжают мимо ворот на въезде в Ульсторп и направляются к озеру Хюльтшён.

За окнами автомобиля площадка для гольфа. Малин кажется, что развевающиеся флажки похожи на братьев Мюрвалль: подобно ветру, мать может повернуть их, куда ей заблагорассудится.



Якоб Мюрвалль еще крепче вцепляется в руль, сворачивая на дорогу вдоль озера Хюльтшён. Дачные домики на берегу — как маленькие белые коробки в клубах тумана, похожего на хлопковый пух.

Зеленый «рейнджровер» буксует в снегу, ледяная метель у обочины дороги режет, словно острейшие осколки разорвавшейся бомбы, но Якобу удается удерживать автомобиль на дороге.

Элиас не вымолвил больше ни слова.

Адам на пассажирском сиденье молчит с решительным видом.

«Мы только сделаем то, что должны, — думает Якоб. — Мы всегда так поступаем и поступали. И когда я нашел папу под лестницей, я взял себя в руки, пусть мне и хотелось кричать. Я только закрыл ему глаза, чтобы мама не видела его ужасного мертвого взгляда.

Мы сделаем то, что должны. Чего мы будем стоить, если позволим кому бы то ни было просто так насиловать нашу сестру? Подобное дерьмо вне любого закона. Мы докажем, чего мы стоим, и положим этому конец».

Якоб жмет на педаль и доезжает до конца дороги. Здесь он останавливает машину, поворачивает ключ и глушит мотор.

— Выходите! — кричит он.

Братья выскакивают наружу, и последние сомнения Элиаса мигом улетучиваются.

На них зеленые куртки и темно-синие брюки.

— Давай! — кричит Якоб.

Адам открывает багажник, вытаскивает из него грязную коробку, ставит ее на землю и снова опускает крышку багажника.

— Готово, — объявляет он.

Потом осторожно берет коробку под мышку, и они шагают по сугробам к лесу.

Впереди Якоб.

Потом Элиас.

Последним Адам с коробкой.

Якоб смотрит на деревья вокруг. Он часто охотился в этом лесу. Ему вспоминается мать за столом и Мария на кровати в тот единственный раз, когда он решился войти к ней в Вадстене.

«Дьявол, дьявол», — думает он.

Братья шагают следом.

Они ругаются, проваливаясь сквозь наст, ломающийся под их быстрыми тяжелыми шагами.



«Три гранаты весят много, — думает Адам, — и в то же время так мало, если учесть, сколько бед они могут натворить».

Он думает о Марии. Как она пугалась, когда он подходил к ней, как забивалась в угол, а он шепотом повторял ее имя, снова и снова, чтобы она успокоилась. Он так и не понял, узнала ли она его. Она ни разу ничего ему не сказала, но он все равно приходил к ней. Со временем она стала меньше бояться и как будто смирилась с его присутствием.

А теперь?

Теперь их очередь, тех, кто сидит в ней и причиняет ей боль.

Демонов.

Сапоги проваливаются сквозь наст, ступая на корни, и ему стоит усилий вытаскивать их из снега.

Только дьявол мог сотворить такое.

Со своей родной сестрой.

Здесь больше не о чем думать. Его нужно уничтожить, никаких сомнений. Сомнения — это не для нас.

Коробка у Адама под мышкой. Он крепко держит ее. Еще неизвестно, что может произойти, если он ее уронит.

Он задыхается. Он видит братьев впереди, чувствует мороз и вспоминает тот случай на берегу канала, с турком, когда они оба заступились за него, доказали, что никакому черту не позволено садиться им на шею. Мы всегда вместе. Это и тебя касается, Мария. И поэтому мы должны сделать это.

Мы били, били и били.

Теперь нужно большее.

Мы ведь теперь взрослые.

Элиас всего в метрах десяти. Адам чувствует его тело, ветер в его волосах. Совсем как тогда, когда сидел позади него на «дакоте». И так будет всегда.



Здесь машина.

«Рейнджровер» братьев Мюрвалль стоит у самого сугроба, и Зак паркуется рядом, стараясь не заблокировать дорогу.

Они звонили, вертолет, должно быть, уже в пути. Малин сказала Шёману: «Положись на меня, Свен».

Но требуется время, чтобы в такой мороз поднять вертолет в воздух, поэтому им надо полагаться на самих себя, на собственные ноги. Команда с собаками только что выехала из участка.

Они карабкаются по сугробам, ступая в следы братьев, пробираются меж деревьев, бегут, ломая наст, опять и опять. Их сердца пульсируют в бешеном темпе, легкие болят от напряжения, тела, переполняемые свежим холодным воздухом, рвутся вперед, вперед, спотыкаются, израсходовав весь свой адреналин, а потом снова бегут. Малин и Зак вслушиваются в тишину леса, стараясь уловить признаки движения, жизни, присутствия братьев, но все напрасно.

— Черт! — задыхается Зак. — Далеко ли они могли уйти, как ты думаешь?

— Далеко, — отвечает Малин. — Но нам нельзя останавливаться.

И Малин бросается в чащу, и снег проваливается под ее тяжелыми быстрыми шагами, и она падает, а потом встает и делает новый рывок.

Поле ее зрения сужено до тесного туннеля между стволов.

— Это не он изнасиловал вашу сестру! — кричит она.

«Не верьте своей матери, он не насиловал Марию. Он сделал много зла, но не это. Остановитесь же, пока не поздно. Что бы вы там ни думали, что бы она ни вбивала вам в головы, он все-таки ваш родной брат. Вы слышите? Вы слышите меня? Он ваш родной брат, и это не он изнасиловал вашу сестру, мы знаем это наверняка».

Туннель кончается.

«Я должна догнать их», — думает Малин.

— Это не он изнасиловал вашу сестру! — кричит она, задыхаясь, но и сама едва слышит свой голос.



«Никогда не показывай своей слабости, никогда…»

Элиас повторяет про себя эти слова, как мантру, и думает, что однажды раз и навсегда показал свою силу, тогда, с учителем Бруманом, посмевшим назвать его засранцем.

Иногда он старается понять, почему же все так получилось, почему они оказались в изоляции. И единственный ответ, который приходит ему в голову, — так было с самого начала.

У других работа, правильная жизнь, приличные дома, но у нас этого никогда не было и не будет. Нам дали это понять.

Адам идет за ним.

Элиас останавливается и оборачивается. Он думает о том, что его брат хорошо несет коробку и что у него от мороза розовое лицо и кожа стала прозрачной.

— Держи коробку, Адам!

— Держу, — отвечает тот, тяжело дыша.

Якоб молча идет впереди.

Он шагает решительно, плечи под курткой опущены.

— Проклятье, — ругается Адам. — Снег проваливается.

И с трудом делает следующий шаг.

— Пошли быстрее, — торопит он. — Покончим со всем этим.

Элиас молчит.

Здесь больше не о чем говорить. Надо действовать.

Они проходят мимо охотничьей избушки.

Не останавливаясь, братья пересекают поляну и снова углубляются в лес, еще более темный и густой на той стороне.

Наст здесь крепче, толще и все-таки прогибается то там, то здесь.

— Он залег внутри, — говорит Элиас, — я уверен в этом.

— Я чувствую дым, — добавляет Адам.

Его пальцы, вцепившиеся в коробку, коченеют, не слушаются, скользят по дереву.

Он меняет руку, разминая другую, чтобы ослабить судороги.

— Чертова нора. Он не лучше зверя, — шепчет Якоб. — Ну, теперь твоя очередь, Мария, — говорит он громко, на весь лес.

Но голос его затухает между стволами. Лес всегда поглощает звуки.



Давай, Малин, давай. Если еще не поздно.

Вертолет уже поднялся с поля в Мальмслётте и сейчас взбивает воздух над равниной, направляясь в вашу сторону. И утратившие нюх собаки тявкают и мечутся в отчаянии.

Я согласен с тобой, Малин, и этого пока достаточно.

И все же…

Я хочу, чтобы Карл был рядом со мной.

Хочу парить бок о бок с ним.

Увести его отсюда.



Разве может быть такая усталость?

Молочная кислота пульсирует в теле Малин, и хотя они видят следы братьев, уходящие дальше в глубь леса, оба присаживаются на крыльце охотничьей избушки отдохнуть.

Ветер свистит.

И в теле шум. А в голове все закипает, несмотря на мороз. Пар изо рта Зака — словно дым затухающего пожара.

— Проклятье, проклятье, — ругается он, постепенно приходя в себя, — мне бы сейчас выносливость Мартина.

— Пойдем дальше, — выдыхает Малин.