«Не вследствие разума, а часто вопреки ему создаются такие чувства, которые являются побудительными мотивами всей цивилизации, — чувство чести, готовность к самопожертвованию, религиозная вера и любовь к славе».
(Густав Ле Бон)
«Знаки и символы управляют миром, а не слова и не законы».
(Конфуций)
«Я сам в загробный мир не верю, но изучаю его с интересом».
(Х.Л. Борхес)
«Благодарение Богу, создавшему все трудное ненужным, а ненужное — сложным».
(Г. С. Сковорода)
«Если итальянский фашизм напоминал театральное представление, то германский национал-социализм — религиозное действие».
(3. Кракауэр{797})
Сразу следует указать, что не опьянение массовых ритуалов, не пресловутый нацистский мистицизм и оккультизм (вызывающие столь значительный интерес у публики доныне), не различные нацистские пропагандистские трюки, не ставшая в наше время столь одиозной, а потому и эпатирующей, символика нацистов создали гитлеровскому режиму популярность, но его бесспорные экономические и внешнеполитические успехи; однако в процессе придания режиму дополнительной динамики, в «раскручивании» политических, экономических и социальных успехов гитлеровского Рейха огромную роль сыграли и те мотивы, которые будут рассматриваться в этой части работы. Эти мотивы, как указывал большой знаток нацистской Германии английский историк И. Кершоу, делают национал-социализм «феноменом, который вряд ли может быть объяснен рационально»
{798}. Рациональное толкование нацизма осложняет и то, что и в западной, и в отечественной историографии не сформировалось ясной и определенной линии в трактовке мистического фактора нацизма. Поэтому при соприкосновении с этой сферой велика опасность ненароком свести нацизм к авантюристической, неясной, фантастической и вызывающей раздражение интерпретации, как-либо связанной с мистикой. В художественной литературе этот ошибочный путь проложил Л. Фейхтвангер своим романом (1943 г.) «Братья Лаутензак» (первое название — «Чудотворец»), где он описывает предсказателя — любимца Гитлера.
С другой стороны, как писал немецкий ученый Манфред Нагль, вовсе игнорировать иррациональные элементы, сводимые к общему знаменателю, значит в какой-то мере поддержать мысль о якобы «логической нелепости», необъяснимых противоречиях в идеологии и практике нацизма»
{799}. Поэтому, помимо прочих источников нацистской идеологии и политики, следует упомянуть и эзотерическую традицию, оккультные науки, в особенности астрологию, и другие формы иррационального, неаналитического мышления. Один из корифеев психоанализа Карл Юнг однажды заметил, что время расцвета астрологии — не средние века, а современность и что астрология «стучится в двери университетов», хотя принято считать, что расцвет астрологии приходится скорее на XVII век, когда шведский ученый Эммануэль Сведенборг (1688–1772) первым выдвинул идею примата сверхчувственного восприятия. Историк искусства Фриц Заксль, оценивая феномен увлечения астрологией в современной Европе, писал, что отчасти он может быть истолкован как возвращение язычества, что типично для периодов великих потрясений. Заксль пришел к выводу, что ни один исторический период не может быть по-настоящему понят без тщательного изучения присущих ему ненаучных течений
{800}. Сфере нацистского мистицизма нужно пытаться отвести надлежащее ей место, а не исключать ее вовсе из анализа — историки, которые упускают из виду этот аспект немецкой романтической и мистической традиции, упускают один из факторов истории Германии
{801}. По крайней мере, первой фазе развития любой разновидности фашизма было свойственно увлечение мистикой и эзотерическими учениями, как указывал французский историк европейского фашизма Пьер Мильца
{802}. Это не специфическая черта фашизма или нацизма, но обычная человеческая реакция на атомизацию общества, на одиночество и ощущение покинутости человека в момент второй фазы индустриальной революции. Потом, когда нацисты укрепились у власти, иррационализм и мистика, выполнив свою компенсационную роль, отошли на второй план, поскольку сами никакой непосредственной мобилизационной функции не имели и даже начинали мешать. Хотя многие внешние приметы «тайной доктрины» сохранись в символике, ритуалах, жестах.
Для Германии мистический аспект важен еще и потому, что в немецкой исторической традиции (вследствие особенностей истории этой страны) романтизм — и вместе с ним мистицизм и иррационализм — играл гораздо большую роль, чем в других европейских странах: это было частью специфически немецкого протеста против позитивизма, захлестнувшего Европу в конце XIX века. Гитлер был человеком образа мысли и вкусов XIX века — отсюда и большое значение иррационализма в нацистской идеологии. Иррационализм и оккультные науки только на первый взгляд аполитичны: они мало привлекают людей, склонных к рациональному взгляду на жизнь; зато значительно их влияние на тех, кто не верит, что наука может ответить на главные вопросы бытия (а она и на самом деле не может этого сделать). Парадоксально, но вместе с увлечением оккультными идеями и происходит зачастую подспудная политизация. В отличие от своих не в меру увлекающихся соратников, Гитлер сознавал несовместимость рационального, технического, стремительного XX века, с одной стороны, и всяких форм эзотерической («понятной» только избранным) доктрины, с другой. По правде говоря, центральный компонент идеологической концепции Розенберга — мистицизм, которым преисполнен «Миф XX века», — Гитлер отвергал полностью, несмотря на то, что Розенберг хотел замаскировать религиозным мистицизмом обскурантистскую расовую идеологию. В своей известной «речи о культуре» (Kulturrede) 6 сентября 1938 г. Гитлер резко осудил все проявления мистики, оккультизма и резко дистанцировался от Гиммлера и Розенберга, которые хотели сделать из национал-социализма религию. Приближенные Гитлера вспоминали, что он (как и Ленин) категорически отвергал мысль о собственном обожествлении
{803}. Это внешнее неприятие Гитлером мистицизма и оккультизма, впрочем, совсем не отрицает справедливости мнения Н. А. Бердяева о том, что «революция иррациональна, она свидетельствует о господстве иррациональных сил в истории»
{804}; это представляется особенно справедливым по отношению к национал-социализму, совершенно выбивающемуся из немецкой традиции. «Расовая мифология нацистов, коммунистический миф о реализации “золотого века”, — писал о тоталитарных режимах К. Юнг, — все это детски наивно с точки зрения разума, однако, эти идеи захлестывают миллионы людей. Факельные шествия, массовый экстаз и горячие речи “вождей”, использование архаической символики свидетельствует о вторжении сил, которые намного превосходят человеческий разум»
{805}.
Гитлер по вопросам мистики и теософии публично никогда не высказывался, а после 1933 г. запретил видным оккультистам и мистикам выступать и публиковаться, опасаясь идентификации с комичными в глазах большинства немцев фигурами
{806}. Собственное мировоззрение Гитлер представлял рациональной теорией, основывающейся на современной науке. Он говорил, что для национал-социализма нет ничего более чуждого, чем наполнять сердца немцев мистикой, совершенно чуждой нацистскому движению. Несмотря на то, что национал-социализм, по Гитлеру, — это массовое движение, он основывается на рациональной теории, а не представляет собой некоего религиозного культа. Шпеер вспоминал, что Гитлер отвергал культивируемую Гиммлером в СС мистику и иррациональность
{807}. «У истоков наших программных требований, — сказал Гитлер в 1936 г., — стоят не таинственные и мистические силы, но ясное сознание и открытая рациональность. Наша цель — это культивирование естественного, природного, то есть угодного богу. Наше смирение обусловлено преклонением перед установленными богом законами и их уважением. Мы полагаемся только на последовательное выполнение этих традиционных обязанностей. Богослужение же является обязанностью церкви, а не партии»
{808}.
Тем не менее, известно, что некоторое время Гитлер интересовался мистикой: он регулярно читал издаваемый Ланцем фон Либенфельсом оккультный журнал «Остара»
[57] (его тираж временами достигал 100 тыс. экземпляров). В Вене этот журнал можно было купить в любом табачном киоске, и таким образом «быть в курсе «вековечной» борьбы арийцев с недочеловеками. Как уже говорилось выше, для Гитлера оккультизм был средством компенсации собственных неудач в реальной жизни и карьере. В гитлеровском увлечении мистицизмом имелся еще один важный аспект: хотя Ланц и был полусумасшедшим цисцерцианским монахом-расстригой и обманщиком, но представления этого венского мистика довольно точно совпадают с доктринальной одержимостью Гитлера расизмом. Ланц разделял свое учение на теозоологию (?!) и расовую метафизику, которые, по всей видимости, произвели серьезное впечатление на Гитлера. На страницах журнала Ланц внушал, что полноценная раса арийцев возникла не путем естественного отбора, а была создана, как сказано в древних книгах, некими высшими существами — хельдингами (Helding), в древности заселявшими землю. Часть этих высших существ однажды совершила грехопадение; от падших особей и произошли низшие расы — бесполезные формы жизни — лешие или гномы (Schrottling), никчемные и вредоносные существа. Затем арийские самки вступили в связь с самцами неполноценных рас, и мужчины-арии вместе с расовой чистотой утратили свое могущество. Теперь же задача состоит в том, чтобы возродить первоначальную расовую чистоту. Последняя была столь значима для Гитлера, что он считал — в чаше Грааля была не кровь Христа, а нордическая кровь; именно в кровосмешении Гитлер видел причину всех бед Германии. Легенде о Граале нацисты придавали огромное значение; в 1944 г. Розенберг посещал Монтсегюр, последнее пристанище катаров, — для того, чтобы найти и сохранить остатки святого Грааля
{809}.
Несмотря на явную абсурдность рассуждений расовых мистиков
[58], в них есть одно важное достоинство — они точно соответствуют скорее патологии, чем идеологии расовой гитлеровской доктрины
{810}.
Интересно, что сам Гитлер не считал немцев по-настоящему расово полноценными — таковыми им еще предстояло стать в итоге реализации длительной биологической программы, детали которой до конца не были ясны никому. Самой примечательной чертой этой программы был субъективизм психологических и пропагандистских впечатлений. Показательно, что Либенфельс претендовал на то, что Ленин и Гитлер были из когорты его учеников; он находил аналогию между истреблением классов, «выброшенных на свалку истории», и уничтожением рас по программе о воспроизводстве
{811}. Некоторые историки даже возводили истоки антисемитизма Гитлера к влиянию Либенфельса
{812}. Как бы там ни было, мистицизм, иррационализм, оккультизм и магия имели большое, хотя и трудно идентифицируемое влияние на формирование упомянутого субъективизма. В этой связи кажется, что опасна не переоценка магического в нацизме, но ее отрицание.
Вероятным источником увлечения Гитлера арийской мифологией могло быть и масонство — общество «Туле», при котором первоначально оформилась Немецкая рабочая партия во главе с А. Дрекслером, было, собственно, масонской организацией, каких в Германии было довольно много, и в них под влиянием Жозефа Артюра де Гобино и Хьюстона Стюарта Чемберлена проповедовали расовое учение в самых обскурантистских формах. Центр упомянутой ложи сначала находился в северной Германии; в Мюнхен она перебралась только в 1918 г.
{813}. Гитлер через Рудольфа Гесса был знаком с крупным масонским идеологом, гроссмейстером общества «Туле» и основателем немецкой геополитики профессором Карлом Хаусхофером
[59], ассистентом которого и был Гесс. Последний был отъявленным ипохондриком, необыкновенно мнительным человеком, нелюдимом и чудаком, ему вполне соответствовало его увлечение мистицизмом, натуропатией и астрологией
{814}. Впоследствии СД связывала перелет Гесса в Англию с его увлечением антропософией Рудольфа Штайнера и с тем, что он был тесно связан с астрологами, предсказателями, медиумами, которых Гитлер вообще не переносил
{815}, а сторонников Штайнера гестапо преследовало, считая его доктрину вредоносной и несовместимой с расовой идеологией.
В масонской среде также имела широкое хождение «арийская теория», которую масоны позаимствовали у англичан, в частности у знаменитого автора «Мифа XIX века» Хьюстона Стюарта Чемберлена, а также автора утопического романа «Грядущая раса» английского мистика и оккультиста Эдуарда Бульвер-Литгона. Гитлер несколько раз посещал масонские спиритические сеансы. По некоторым воспоминаниям, он ценил умение масонов в нужном направлении влиять на массы и поражать воображение публики с помощью символов магического культа. Есть даже достоверное указание на то, что знаменитый астролог и провидец Эрик Ян Хануссен учил Гитлера языку жестов
{816}. С другой стороны, придя к власти, Гитлер порвал с масонской мистикой — и мистики, и масоны стали нежелательны в Третьем Рейхе (масонские ложи были запрещены в 1935 г.), что объяснимо: тоталитарная организация не могла допустить непредсказуемого, неконтролируемого и спонтанного элемента.
Пренебрежение нацистов оккультными науками (по крайней мере, внешнее) не распространялось на мистические представления о седой германской старине; режим охотно поощрял интерес, восхищение и подражание полумифическим образам старины Священной Римской империи немецкой нации. Особенно это относится к Гогенштауфенам, династия которых пресеклась в 1268 г. и начался длительный период междуцарствия и падения авторитета имперской власти. Но за 100 лет до этого Фридрих Барбаросса поднял престиж Священной Римской империи немецкой нации на небывалую высоту, особенно после крестового похода на Ближний Восток. Семеро представителей швабских Гогенцоллернов (особенно Фридрих Барбаросса 1122–1190) были настоящими рыцарями, их отличал боевой дух, смелость, бьющая ключом энергия, азарт, любовь к приключениям и предприимчивость. Барбаросса завоевал Италию, утвердил свое превосходство над Папой и погиб — утонул, переплывая реку в Киликии. Из-за его неожиданной смерти память о Фридрихе Барбароссе гипнотизировала немцев еще многие века: согласно старинной легенде, внук Барбароссы, Фридрих 11, правивший на Сицилии, был призван к деду, который и благословил его на великие дела. По народному преданию, дух Барбароссы бодрствует в тиши пещеры Киффхойзер в Тюрингии. Император не дремлет, он стоит на страже будущего национального величия и высокого предначертания Германии. Если нация окажется в опасности, император выйдет из своего укрытия и спасет свой народ. Не случайно имя этого императора было выбрано для обозначения самой ответственной военной операции, предпринятой нацистами.
Важнейшим средством приведения в соответствие революционного стиля партии и внешней динамичной формы нацистского движения была партийная символика — значки, знамена, символы. Гитлер сразу оценил значение внешних примет политического движения и по приходу к руководству партийной пропагандой сам установил внешние отличительные знаки своей партии. В нацистской символике красный цвет как символ революции сочетался с символами из пропагандистского арсенала правых групп фелькише, что свидетельствует о соединении в гитлеровской доктрине и политике принципа сохранения и принципа изменения. Главным символом нацизма была свастика, которая с конца XIX века почиталась у различных групп фелькише как символ арийского обновления, от них Гитлер ее и перенял. Для Гитлера свастика была символом расы
{817}, именно по этой причине по личному наброску Гитлера она была вставлена в значок и появилась на знаменах НСДАП как символ движения. Впервые нацисты публично появились со свастикой 16 августа 1922 г. в Мюнхене
{818}. Само слово «свастика» в переводе с санскрита означает «все есть все», этот знак долгое время был символом тевтонских рыцарей
{819}. Летом 1919 г. в памятной записке руководству «Общества Туле», к которому первоначально принадлежала НСДАП, член общества, зубной врач Феликс Крон подробно обосновывал значение свастики как символа движения фелькише. Предположительно, именно от этого человека исходит идея, позднее использованная Гитлером, — о соединении свастики с цветами старой имперской Германии — чернокрасно-белым
{820}. По другим сведениям, Гитлер узнал о свастике из фантастических текстов другого известного оккультиста Гвидо Листа, который трактовал ее как символ божественного акта творения и в листовке 1915 г. предсказывал появление «всемогущего» германского мессии в 1932 г..Если удастся доказать, что Гитлер знал об этом предсказании, то нужно признать Листа важным инспиратором нацистского движения
{821}. Гвидо фон Лист пользовался в Вене широкой известностью как политический писатель, и его произведения на темы пангерманского мистицизма были очень популярны. Когда же стало известно, что он руководил оккультным обществом, заменившим крут свастикой и практиковавшим ритуалы черной магии и сексуальные извращения, Листу пришлось покинуть Вену
{822}.
Единству свастики и старых имперских цветов полностью соответствовала и программа партии, которая сводилась к постулированию «национального социализма»: требование создания замкнутой национальной общности было связано с антикапиталистическими настроениями широких народных масс в Германии, но и одновременно с однозначным отрицанием марксизма. Собственно, этой же цели служило и заимствованное у су-детских и австрийских фелькиш название партии.
«Партийным» цветом стал коричневый цвет, это вполне объяснимо: нацистам случайно удалось дешево купить большую партию коричневых рубашек, предназначавшихся немецким колониальным войскам в Африке; но поскольку эти территории по условиям Версальского мира у немцев отобрали, то и обмундирование не понадобилось. Тем не менее, немецкий психолог, занимавшийся проблемой воздействия различных оттенков цвета на людей, писал о коричневом цвете в своей диссертации 1949 г.: «Коричневый цвет воплощает силу, полноту жизни, тяжесть, здоровье, терпкий вкус, поэтому коричневый цвет рассматривают обычно как мужской цвет. С другой стороны, этот цвет связан и с низменной стороной натуры человека, с тем, что развитие культуры не в состоянии вытеснить, лишить силы, иными словами этот цвет воплощает самые низменные аспекты самой жизни»
{823}. Сначала этот цвет приняли только СА; на первом съезде партии в январе 1923 г. сотня СА на Марсовом поле в Мюнхене впервые продефилировала в коричневых рубашках перед Гитлером.
[60] Гитлер торжественно освятил четыре штандарта СА; на каждом штандарте была изображена свастика в обрамлении дубовых листьев, которую держал в когтях взлетающий орел; у Наполеона был парящий орел — по мысли Гитлера, это отличие должно было указывать на постоянно растущее влияние партии. Гитлер выбрал орла ещё и потому, что в антисемитском фольклоре орел слыл «арийцем животного мира». Злые на язык берлинцы шутили, что лучше бы символом партии был паук — он коричневый, стоит всеми лапами на земле, поэтому ближе к земле, формой похож на свастику и носит арийское имя (дело в том, что для немецкого уха фамилия «Adler», так по-немецки орел, — это еврейская фамилия).
Законом о флаге (15 сентября 1935 г.) имперскими цветами были установлены черно-бело-красный со свастикой, а прежний республиканский черно-красно-золотой был отменен еще 12 марта 1933 г., когда для этого было произведено разделение между имперским и национальным флагом. Распоряжением от 16 сентября 1935 г. и от 28 августа 1937 г. демонстрация земельных цветов и флагов была запрещена
{824}, что соответствовало нацистской унификации Германии.
Весьма удачной находкой является цвет нацистского флага. Гитлер в «Майн кампф» писал, что для флага движения предлагали белый цвет, «но белый — это не увлекающий за собой цвет. Он подходит целомудренному объединению девственниц, а не сокрушающему устои революционному движению. Летом 1920 г. красное знамя со свастикой было впервые продемонстрировано на митинге. Оно очень хорошо подходило нашему молодому движению, оно действовало на нас, как горящий факел. Красный цвет отражал для нас социальные корни движения, белый — национальные идеи, а свастика — миссию борьбы за победу арийского человека и одновременно победу творческого производительного труда, который был всегда чужд евреям»
{825}. Символом, вызывающим мистическое чувство, Гитлер считал свастику; он утверждал, что она носит антисемитский смысл, но это не так — таким символом свастика стала относительно недавно. Новая власть нуждалась в атрибутах новой идеологии, в символике, имеющей глубокие исторические корни, а потому неясное происхождение: такая символика всегда интенсивно использовалась оккультными «науками». Разгадка содержится в иррациональном характере самого антисемитизма, который и символом своим сделал знак, имеющий смутный и необъяснимый смысл, восходящий к доисторическим временам; в его толковании возможны самые широкие обобщения и допущения. Свастику (от санскритского su: имеющая благое значение), начиная с палеолита, находили у семитских народов (она была символом исцеления), на античной греческой керамике, в Индии, в Китае, у древних монголов; в качестве знака благословения или заклинания свастика известна в Северной и Центральной Европе с IV века до нашей эры. Считается, что это символ солнечного шествия, превращающего ночь в день, отсюда и его более широкое значение — как символа плодородия и возрождения жизни. Свастика символизировала жизнеутверждающую силу солнца, и в этом совершенно аполитичном смысле она до сих пор употребляется в Индии, Китае (китайцы обозначают свастикой бесконечность), Японии (символ процветания); особенно распространено изображение свастики в индуизме и джайнизме. В индийской традиции различают свастику, ориентированную по часовой стрелке (она обозначает добрые силы), и свастику с поворотом концов против часовой стрелки (может означать ночь и черную магию, а также страшную богиню Кали, несущую смерть и разрушение). Интересно, что на финских военных знаменах свастика употребляется до сих пор
{826}; в годы Гражданской войны в нашей стране были проекты использовать свастику вместо красной звезды. Известный деятель Сопротивления социал-демократ К. Мирендорфф (вслед за Э. Блохом и бельгийским социалистом Г. де Манном) указывал на большой психологический потенциал символов и вместе со своим русским другом-конструктивистом создал «иконографическую альтернативу» свастике в виде трех параллельных «стрел свободы». Эти стрелы, будучи наложенными на свастику, нейтрализовали ее резкость и жесткость, при этом даже возникало ощущение, что стрелы прогоняют «удирающую», кажущуюся косой и с подогнутыми ногами свастику
{827}. Эти «стрелы свободы» затем использовали в антинацистских листовках Сопротивления.
В целом же, свастика для адептов нацизма имела весьма путаный смысл, о котором существовала масса суждений, и каждое претендовало на правоту. В этом отношении столь же психологически смутный смысл имел в советской символике и серп. Серп — символ крестьянского труда, но для труда крестьян важно многое: качество почвы, время года, разнообразие орудий труда, социальная организация, политическая ситуация, — и все же труд символизировал серп — простейшее орудие, давно вышедшее из употребления. Предмет совершенно незначительный служит символом значительного явления — точно так же, как в случае со свастикой. Для того, чтобы воспринимать «серп» как символ, можно не иметь ни малейшего представления об истории земледелия, о развитии и формах крестьянского труда. Достаточно знать, что серп был типичным сельскохозяйственным орудием. Вместе с тем, этот пример показывает, что для восприятия символов как таковых необходимо только минимальное знание истории, дающее ощущение полноты знания и высокой степени посвященности, за которой, на поверку, ничего не стоит.
Свастика, как удачно подметил Конрад Гейден, своим видом возбуждает желание самому намалевать ее на чем-либо. Нарисованная мелом или краской свастика покрывала стены домов, с максимальной краткостью и стенографической ясностью напоминая о существовании нацистов
{828}. Конрад Гейден указывал, что для пропаганды нельзя придумать более подходящего символа: в нем есть нечто грозное и в тоже время гармоническое, его ни с чем нельзя перепутать, он сразу запоминается
{829}. Вильгельм Рейх объяснял притягательную силу этого символа тем, что он действует на подсознание как обозначение двух человеческих тел во время полового акта, иным словами, по мнению известного неортодоксального фрейдиста — это символ продолжения жизни
{830}. По В. Рейху, указанное воздействие свастики на подсознание, естественно, не было причиной, но всего лишь вспомогательным средством в развитии нацистской массовой пропаганды. Рейх писал, что индикативные опросы показали, что почти никто из людей различного возраста, пола и социального происхождения не осознавал сексуальный смысл свастики, но при длительном созерцании этот тайный смысл начинал до них доходить. Также В. Рейх указывал, что было бы неверно полагать, что после осознания тайного сексуального смысла свастики его воздействие на подсознание уменьшается — наоборот, люди в своем подсознании стремятся морально преодолеть это ощущение, что усиливает воздействие символа свастики
{831}. Вероятно, такие суждения могут вызвать улыбку и недоверие, но это хоть какое-то объяснение действительно магической силы воздействия этого символа на немцев.
Весьма любопытную интерпретацию свастики предложил большой знаток религиозной традиции Элиас Канет-ти. Он указывал, что даже семантически слово Hakenkreuz (понемецки: крюкастый крест, свастика) воплощает самую жестокую часть христианского предания — казнь через распятие. Помимо прочего, «Накеп» — это и козлы, на которых наказывали провинившихся мальчиков в школе, это слово своим звучанием напоминало о необходимости призвать виновных к ответу. «Накеп» в немецком языке созвучно выражению, обозначающему цокот подковы, копыт, щелканье каблуков. «В этом символе, — указывал Канетти, — самым коварным образом соединяются угроза жестоких наказаний за неповиновение или неисполнение долга со скрытым напоминанием о военной дисциплине и ритуале»
{832}. Может быть, именно по перечисленным причинам никогда еще в истории политических течений символ не утверждался столь последовательно, как свастика. О серьезном отношении нацистов к своему символу свидетельствует то, что вскоре после 1933 г. был выпущен закон «о защите национальных символов», который запрещал использование символики на игрушках. Один мемуарист передавал, правда, что вскоре после 30 января 1933 г. в магазине игрушек он видел детский мячик с изображением свастики
{833}.
Ярким и узнаваемым символом движения нацисты сделали старинное готское приветствие «Hei», которое было широко распространено в немецком молодежном движении еще до войны. Распространенные в старину приветствия «Iт deutschen Namen Heil», «Heil und Sieg» нацисты переделали в короткое и звонкое «Sieg Hei». От итальянских фашистов нацисты переняли «древнеримское» приветствие путем поднятия под небольшим углом правой руки и униформирование членов партии, а от коммунистов — обращение «товарищ» (Parteigenosse). Все эти символы, знаки и узнаваемые приметы придавали нацистскому движению цвет, страсть, динамику и размах; они были чрезвычайно важным средством мобилизации, организации, театрализации нацистского движения и, в конечном счете, немаловажной причиной его сенсационного и беспрецедентного успеха. Более того — живой смысл символики нацизма состоял в возможности контроля над настроениями; например, гитлеровское приветствие было обязательно для всех государственных служащих, позже (с 1944 г.) оно было введено в армии. Приспособление к этим условностям составляло акт унижения для людей с чувством собственного достоинства и помогало режиму наиболее полно осуществить общественную унификацию. При этом неофиты выказывали гораздо большее рвение, дабы доказать свою лояльность. Приват-доцент Кильского института мировой экономики Рудольф Хеберле вспоминал, что студенты-ветераны нацистского движения продолжали приветствовать его наклоном головы или поклоном, а новички партии — обязательным «Неil Hitler» и поднятием правой руки
{834}.
В заключении главы о символике Третьего Рейха следует еще раз подчеркнуть, что вразумительное объяснение нацизма — при исключении иррациональных мотивов и феноменов — невозможно в том числе и по той причине, что нацисты их интенсивно использовали. Алан Буллок в своем сравнительном жизнеописании Гитлера и Сталина указывал, что не только речи Гитлера, но и все атрибуты движения, которое относилось к политике как к драматической смеси театра и религии, были нацелены на возбуждение не рациональных, а эмоциональных и иррациональных эмоций и реакций. Собственно, наиболее оригинальным достижением Гитлера является создание движения, специально рассчитанного на подчеркивание с помощью всех возможных приемов — символов, языка, иерархии, ритуалов — верховенства в политике динамичных иррациональных факторов, таких, как борьба, воля, сила, жертвенность, дисциплина, товарищество, раса
{835}. Муссолини в свое время заметил: «Идеология фашизма не содержит ничего нового, она является результатом кризиса нашего времени, вы можете его определить как иррационализм»
{836}.
ЭПИЛОГ
«Прошлое лишь в той мере может стать для культуры историей, в какой оно для нее вразумительно».
(И. Хейзинга)
«Быль, что смола, небыль, что вода».
(русская пословица)
«Нам в полной мере удалось превратить всю немецкую историю в альбом с портретами преступников».
(эксканцлер ФРГ Гельмут Шмидт)
«Почти 400 лет понадобилось, чтобы немцы оказались в современном духовном состоянии; никто не знает, сколько лет нужно будет, чтобы их оттуда вывести».
(А.Д.П. Тейлор в 1945 г.)
Немецкий антрополог Людвиг Вольтман писал, что рабство было необходимо, чтобы породить в сознании человека практическое понятие социального труда, аристократия — для утверждения практического понятия о социальной свободе. Интересно, а для чего был нужен тоталитаризм, как нам, потомкам, использовать его в процессе политического воспитания? По всей видимости, для того, чтобы отвратить нас от единомыслия и единообразия в наших оценках и нашей политической практике, а также избавить от цезаризма, который в XX веке оказался не столь безобидным (как и предрекали О. Шпенглер и К. Буркхардт). В этом и состоит значение преодоления тоталитаризма для политического воспитания современного мира.
При безусловном значении категории тоталитаризма для политического воспитания, она до крайности неопределенна и расплывчата, как и все общие понятия. За неопределенностью и общим характером морального осуждения теряется то обстоятельство, что потрясение, вызванное преступлениями нацистов, было для немцев и Европы очень велико, но нельзя забывать, что во время войны не только немцы, но Запад и наша страна допускали нарушение прав человека и что только победа релятивировала одни преступления и подчеркнула другие — на самом же деле они друг друга стоили. Однако бюрократизированная система насилия, концлагеря, созданные нацистами, являются во всех отношениях, особенно в психологическом плане, совершенно немыслимыми и не укладывающимися ни в какие представления. Не только слепое повиновение или оппортунизм, но часто и неосознанное желание позволить увести себя с пути истинного (это желание разжигалось национальными обидами и нежеланием что-либо исправить совместно с другими народами) было причиной того, что «Германия вела себя в среде европейских народов, как бешеная собака»
{837}. В 1987 г. Эрнст Нольте опубликовал книгу о европейской гражданской войне, в которой высказался в том смысле, что сейчас возможна историзация нацизма в силу невозможности повторения прихода нового Гитлера к власти
{838}. Нольте видел наиболее существенное в нацистском прошлом не в антисемитизме и преступлениях, а в его отношении к коммунизму. По словам Нольте, Гитлер был уверен в том, что своим движением он создал более веский ответ на вызов большевизма, чем западные демократии. Со временем, однако, все начинают походить на своих врагов: это видно уже в деле Рема, а в уничтожении евреев, полагал Нольте, соответствие большевизма и нацизма полное. Во время войны большевизм стал для Гитлера образцом для подражания. Такая гипотеза вызвала в общественном мнении Германии настоящую бурю и вылилась в «спор историков»: подавляющее большинство историков отказалось верить в возможность релятивирования нацизма и его преступлений преступлениями сталинизма и репрессиями сталинской эпохи. Точно так же нельзя ожидать, что общественностью будет спокойно воспринята точка зрения американского историка Т. Лоэ: нацизм (наряду с маоизмом, большевизмом и фашизмом) был разновидностью протеста против вестернизации мира в XX веке (сейчас этот процесс именуют глобализацией). Лоэ доказывает, что Запад с его техникой, устойчивой и стабильной общественной организацией является динамичным началом человеческой истории, а все революционные движения XX века были только протестом против этого ненасильственного и надгосударственного проникновения западной культуры
{839}. В противовес этому суждению, и историками и общественностью нацизм воспринимается как совершенно исключительное варварство, которое ничем и никогда не может быть релятивировано. Объективная потребность в релятивировании нацизма, однако, ощущается все сильнее и настойчивее по той причине, что строго моральная позиция (обычная по отношению к нацизму) препятствует постановке (и рассмотрению) многих острых вопросов. В открытом обществе не может быть окончательных ответов на вопросы национальной идентичности, а в современной Германии все исторические дискурсы направлены на нацистские времена, интрепретация которых совершенно одномерна.
Так как немцы не знали, что такое деспотия, они и не подозревали, что можно ожидать от Гитлера; в Германии до Гитлера вместо практического политика и реалиста всегда ожидали гения, которому бы нация с удовольствием доверила (и неоднократно доверяла в прошлом) безграничную власть, — харизматическая власть воспринималась как естественная форма организации политической жизни. К тому же, в Германии переход от авторитарной к тоталитарной модели общества был значительно облегчен тем, что фашистский тоталитарный порядок в Италии не был столь жутким, каким оказался гитлеризм. Однако аналогии оказались несостоятельными: полгода спустя после прихода Гитлера к власти французский посол в Германии Франсуа-Понсе писал, что нацисты за пять месяцев сделали в создании тоталитарной системы столько же, сколько итальянские фашисты за несколько лет
{840}.
Как немцы стыдятся нацизма, так и другие народы должны стыдиться преступлений, имевших место в их национальной истории: так, англичане стыдятся концлагерей во время англо-бурской войны, русские — преступлений сталинизма, французы — Варфоломеевской ночи и террора во время революции 1789 г., американцы уничтожения коренного населения и расизма, долгое время доминировавшего в обществе, турки — геноцида армян в Первую мировую войну Эти «травмы» национального сознания имели далеко идущие последствия для эволюции национального самосознания, для становления современной политической культуры, несмотря на то, что люди, испытавшие эти события на себе, в большинстве случаев давно уже умерли.
Нацизму нужно и можно найти место в европейской традиции, а не только в истории Германии, как это случается в историографии и в обыденном сознании, сужающих нацизм до только немецкого феномена, стереотипа немецкого способа преступного политического поведения. Дело в том, что прогрессивность и отсталость, закрытость и открытость, лабильность и ригидность в европейской истории разбросаны в разных сферах и измерениях, и оперировать ими без ущерба для истины невозможно. Взять, например, нынешний стереотип Англии как родины политической демократии и парламентаризма, разделения властей, независимости суда и политических свобод: на самом деле этот стереотип совершенно ложен. Для одного из основоположников теории современной демократии англичанина Джона Стюарта Милля Франция была парусом, а Англия — балластом поступательного демократического развития Европы. «Феодальный» характер политической культуры Англии подчеркивался и английскими и иностранными публицистами. Идеолог либерализма и свободы торговли Ричард Кобден (1804–865) сравнивал английскую систему классового разделения общества и классовых перегородок с ригидной варново-кастовой системой в Индии. В своих публикациях английское «Фабианское общество» (с 1884 г.) постоянно жаловалось на архаические традиции в управлении английских городов, а также на немыслимые масштабы власти лендлордов. Даже лидеры «Славной революции» 1689 г., которую некоторые историки считают чуть ли не началом европейской современности, не собирались защищать вышеупомянутые принципы современной демократии — они просто хотели «сделать доброе дело» (in a good cause), как его понимали. Современные же мифы демократии сделали из этих людей и из английской традиции нечто совершенно иное по сравнению с ее действительным содержанием — многослойным, неоднозначным, противоречивым, нелинейным, разным. Тоже можно сказать об истории любой европейской страны, не исключая и Германию, ибо ее политическая традиция не всегда была такой обскурантистской, как при Гитлере; нельзя понять немецкую историю, отрывая друг от друга самое противоречивое в ней: Гитлера и Гете, Франкфуртский парламент и С А, Гиммлера и Гейне, немецкие готические соборы и здания Шпеера. В. процессе осмысления особенностей немецкой традиции и ее эволюции нужно уметь релятивировать, не упуская из виду некоторые важные моральные уроки истории, к усвоению которых обязательно следует стремиться без излишнего морализаторства. Как справедливо заметил крупный знаток современной европейской истории У. Лакер, в современной истории существовала англофобия, франкофобия, германофобия, сильно распространен антиамериканизм; временами это было оправдано, чаще — выглядело глупо и безвкусно. Однако нормальный немец, англичанин, француз или американец только пожмут плечами и не придадут нападкам никакого значения
{841}.
Нацистский режим до конца войны пользовался поддержкой населения, которую нельзя объяснить только манипуляциями пропаганды или действием репрессивного аппарата власти полицейского государства. Нельзя не признать, что нацистам удалось утвердиться в чувствах и мыслях самых широких слоев немецкого народа, — не исключая и рабочий класс, обладавший мощной традицией классовой солидарности и строгой партийной организацией, — и интегрировать их в свое государство. Нацистское государство и его социальная политика на самом деле смогли осуществить своего рода «социальную революцию», означавшую значительный разрыв с традицией и весьма существенный прорыв в современность. Масштабы изменений в стране были сравнимы с большевистскими; разница была только в словах: в Советской России говорили о бесклассовом обществе, нацисты — о «народной общности». Тот, кто, подобно правоверным марксистам, считает определяющей чертой социализма обобществление средств производства, будет отрицать гитлеровский «социализм», но развитие современного общества отчетливо указывает на то, что со временем все больше растет значение социализации человека. Себастьян Хаффнер был прав: образ мысли и работа человека и при капитализме и при социализме в принципе одинаковы; труд на заводе или фабрике во всех случаях подлежит процессу отчуждения, принадлежит ли конвейер капиталистической корпорации или государству. Зато огромное значение имеет то, что ждет человека после работы: одиночество и чувство заброшенности или коллектив и общность, то есть гораздо важнее, чем отчуждение человека трудом, является отчуждение человека другим человеком. «Более того, — писал Хаффнер, — если целью социализма является ликвидация отчуждения человека, то социализация людей при Гитлере достигла более значительных результатов, чем социализация средствами, которые использовали большевики»
{842}. Большевики лишь формально устранили неравенство, сделали всех равными в нищете; эффективность общественного воспроизводства при большевиках очень упала; они доказали лишь то, что легко уничтожить богатство, но трудно уничтожить нищету, — как в свое время остроумно заметил поэт Давид Самойлов.
Французский публицист фашистского толка Дрие ла Рошель предложил весьма необычную концепцию истории, согласно которой главным капиталом общества являются не деньги и товары, не демократия и ее институты, не идеи и техника, не классы и их идеологии, не армия и оружие, а люди. Если люди деградируют, если их сердца и души становятся равнодушными, не способными к жертвенному подвигу и состраданию, если их тела размягчаются и утрачивают способность контроля и меры, то никакие «общественные законы» и «права человека» не сделают государство крепким и справедливым
{843}.
В процессе создания новой национальной общности и в стремлении создать максимально благоприятные условия для ее развития нацисты использовали все мыслимые средства и делали это с необыкновенной энергией и изобретательностью. При этом кажется парадоксальным, что для преодоления буржуазного общества и его социальной природы нацисты использовали средства из арсенала того же буржуазного общества, так как в индустриальную эпоху других средств в обществе просто не было. Иначе говоря, нацисты склонялись к использованию современной технологии не по доброй воле, не потому, что усматривали в ней какую то ценность, — они вынуждены были ее использовать
{844}. Получается, что всякое изменение к лучшему в обществе ведет к модернизации. Хотя многие историки продолжают считать Гитлера реакционным политиком из-за его антисемитизма, политики в женском вопросе, из-за его отношения к политическим свободам и идеям Просвещения, но на практике политика Гитлера способствовала модернизации, а сам он не переставал себя называть революционером
{845}.
Национал-социализм для немецкого общества сыграл, бесспорно, модернизирующую роль, что сказалось на ФРГ, представляющей собой одну из самых современных и мобильных современных демократий, совсем не похожую на вильгельмовскую Германию или Веймарскую республику. Нацизм означал «посыл в современность» для немецкого общества, в определенной мере даже социальную революцию, и, наверное, следует все же согласиться с основным тезисом автора теории модернизации Ральфа Дарендорфа: «Гитлеру нужна была модернизация, как бы мало он ее ни хотел»
{846}. В этом отношении нам нужно научиться воспринимать национал-социализм (вместе с Пруссией и вильгельмовской Германией) тоже как часть современной немецкой политической традиции, ибо любая история непредставима без предыстории, иначе она и не нужна вовсе.
Определенные достижения нацистского режима в процессе модернизации немецкого общества давно и много обсуждаются в немецкой исторической литературе. Из дискуссии ясно, что нацисты до конца осуществили так и не состоявшуюся ни в кайзеровской Германии, ни в Веймарской республике социальную революцию. Содержанием этой революции была модернизация; под ней следует понимать освобождение людей от старых социальных ролей, от традиционной привязанности к религии, региону, семье или социальному классу. Вертикальные социальные структуры были, таким образом, ликвидированы. Безусловно, «прорыв в современность» нацистами не планировался — он стал следствием их целеполагания, а также того, что тоталитарная власть возможна лишь тогда, когда устранены конкурирующие центры власти, ликвидировано всякое автономное существование. Нацисты впитали и переработали на свой манер многие модернистские тенденции своего времени: фашизм, большевизм, американизм, создав новую систему ценностей на основе тевтонской романтики. В этой системе даже жестокость и убийства подверглись рациональной организации и оформились в общественные институты, что особенно тяжело воспринималось современниками нацизма за пределами Третьего Рейха.
Формальными признаками модернизации должны быть признаны: индустриализация, падение рождаемости, урбанизация, сокращение занятости в аграрном секторе, секуляризация, эмансипация, либерализация, преодоление милитаризма, горизонтальная и вертикальная социальная мобильность, рост производительности труда и выравнивание доходов. По наиболее существенным формальным признакам Третий Рейх соответствовал этим критериям. Однако не все критерии модернизации соответствовали гитлеровским идеологическим установкам — он, например, отрицал индустриализацию
{847} как нездоровую и вредоносную, презирал гражданские добродетели и хотел видеть в немецкой молодежи солдат со свойственными солдатам качествами; он презрительно отзывался о женской эмансипации
[61], о значении образования и науки; капитализм и коммунизм он сводил к еврейскому духу (совершенно очевидна взаимосвязь между нацистским антимодернизмом и антисемитизмом); он весьма лестно отзывался о Британской империи и объявил Россию «нашей Индией»; он совершенно не принимал современное искусство. Нельзя считать современным и отношение Гитлера к государству, которое у нацистов стало хаотичным нагромождением компетенций.
Вместе с тем, необходимо указать, что гитлеровский антимодернизм вполне безболезненно уживался в рамках социально-экономической системы Третьего Рейха: производство росло невиданными темпами, социальная политика и социальные достижения вызывали зависть всего мира; именно в Германии во время войны были осуществлены технические прорывы (может быть, даже более значительные, чем в США, находившихся в лучшем экономическом и геополитическом положении). В преддверии войны эстетизация техники вылилась в своего рода новый нацистский культ эффективности, конструктивности, дельности, впрочем, свойственной немцам во все периоды их истории. Это стало возможным только при опоре на старую немецкую традицию, восходившую к истокам индустриализации Германии и к особенностям немецкого национального характера, включающего в себя такие качества, как точность, аккуратность, любовь к порядку. Бытует мнение, что немцы — прирожденные инженеры, но немецкая техническая интеллигенция в большинстве своем была настроена против буржуазного бессилия вильгельмовского общества; она стремилась к утверждению техницистских и волюнтаристских взглядов. Большое значение имело при этом то обстоятельство, что немецкие научные и технологические достижения осуществились вне либеральной традиции — не случайно злой гений Гитлера нашел питательную среду в немецком рационализме, вернее, в его культурном пессимизме
{848}. Нацисты со своим культом эффективности оказались весьма ко двору в среде технической интеллигенции. Тем более что Гитлер, магически воздействуя на самые широкие массы, умел воодушевить общество на поддержку и создание больших технических проектов (примером тому является строительство автобанов). На этом фоне повышался социальный престиж инженеров и техников, они выдвигались на руководящие государственные посты (роль Шпеера и Тодта в Третьем Рейхе). Распространению культа техники послужила невероятная популярность автогонщиков и летчиков, ставших в массовом сознании новыми «рыцарями».
Многие авторы подчеркивают мощную динамику и активизм нацистского движения, отличавшегося новаторством и смелостью, задором и напористостью в деле общественной мобилизации, поэтому утверждения о доминировавших в движении отбросах общества, выродках и деклассированных элементах, долгое время бытовавшее в исторической литературе, следует решительно отбросить
{849}. «Удивительно прогрессивными и разумными» можно считать, вслед за американским историком Р. Смелзером, начинания Роберта Лея, главы ДАФ, в социальной и жилищной политике, а также в строительстве
{850}. Нацистская Германия была гораздо ближе к идеалу общества процветания, чем США, не говоря уже о других странах: строительство спортивных сооружений, детских садов и школ, дешевый заграничный туризм для простых людей (впервые в мире), лучшие в мире дороги, в которых учтена экология и ландшафтное планирование; массовое производство радиоприемников и фотоаппаратов, первые попытки распространения телевидения. Удивительно, но и возможности для вертикальной социальной мобильности были значительны: например, знаменитый генерал Ваффен-СС, кавалер высших воинских наград Зепп Дитрих был незаконнорожденным сыном баварской крестьянки; руководительница женской нацистской организации Г. Щольц-Клинк происходила из семьи мелкого бухгалтера, а ее муж, эсэсовский генерал, — из крестьян
{851}.
Разгадка этого очевидного несоответствия между бесспорными социальными и экономическими достижениями режима и его антимодернистскими целями в том, что нацистский режим стремился к осуществлению антимодернистских целей средствами модернизации. Национал-социализм был одновременно и результатом, и выражением кризиса модернизации, он одновременно был и продуктом буржуазного общества и организованным массовым протестом против него. Кроме того, нацистское восприятие модернизации принимало и ценило технический прогресс, но отвергало его политические, философские и социальные последствия и противостояло им. Точно так же, как современные антиглобалисты говорят о том, что можно принять технический прогресс, но при этом сохранить свои национальные особенности, «народную душу». Американский историк Д. Херф отмечал, что подобное избирательное отношение к модернизации было характерно для всех «реакционных» модернистов от немецкой «консервативной революции» до сторонников Насера и Хомейни. На самом деле, трудно ответить, были ли последние сторонниками или противниками модернизации
{852}?
В Третьем Рейхе произошла двойная революция — средств и целей: революция целей была идеологической природы и состояла в утверждении антимодернистской утопии и возвращении к доиндустриальным временам с ее гармоничными социальными взаимоотношениями. Революция средств была ненамеренной, но естественно вытекающей из первой революции — в индустриальную эпоху вести борьбу против индустриализации можно только методами индустриальной эпохи; для реализации своих реакционных целей нацисты должны были мобилизовать народ и все ресурсы государства.
Вследствие краткости периода нацистской диктатуры довольно сложно говорить о долгосрочных тенденциях развития: с одной стороны, вроде бы ясно, что прежние политические структуры при нацистах рухнули, что Третий Рейх революционизировал как государство, так и общество, что возникло «бесклассовое» общество. С другой стороны, очевидно, что во многих сферах практически никаких изменений не произошло. Так, ничего не изменилось в структуре социального перераспределения в Третьем Рейхе: немецкие города к началу войны стали не меньше, а больше, чем в 1933 г., сельское население уменьшилось, а не увеличилось, все поголовно женщины не встали к кухонной плите, но работали и в конструкторских бюро и на производстве, неравное распределение доходов стало не меньше, а больше. Создается впечатление, что истинный триумф национал-социализма состоял не в создании нового общества, а в формировании нового социального сознания. Нацистам удалось (при сохранении в целом прежнего социального устройства общества) без ущерба для общества надстроить поверх старого «новый мир», в котором традиционные мерки и ранги старого социального порядка не имели никакого значения. Средний немец жил одновременно и в мире традиционных порядков и в мире национал-социалистическом, любая примета которого — свастика в белом кругу на красном полотнище, речь фюрера по радио или слово «еврей», так часто встречающееся в вечерней газете, — мгновенно делала недействительными реалии старого мира.
Также и в сфере геополитики нацистские цели были объективно антимодернистского свойства — колонизация России должна была означать сокращение притока людей в промышленность и превращение вчерашних рабочих в крестьян. Таким путем нацисты собирались освободить немецкий народ от социальных бед индустриального общества и обеспечить возвращение к простой и здоровой деревенской жизни и к добродетелям прошлого. Добиться же победы на Востоке можно было только модернизировав промышленность и поставив ее на военные рельсы — так средства достижения промежуточной цели похоронили и конечную цель, и первоначальную идею. Получается, что нацизм был утопической формой антимодернизма, а всякий утопизм является исторически реакционным. Во всяком случае, весьма эффективный модернизм таких нацистских технократов как Гейдрих и Баке, которые смеялись над фелькише и мистическими фантазиями Гиммлера и Дарре, совсем не походил на модернизм западных либералов; это была просто «попытка модернизации» в рамках тоталитарной системы
{853}. С другой стороны, движение в сторону модернизации, вопреки всем идеологическим декларациям, носило объективный характер. Так, если в 1927 г. производство сельскохозяйственной продукции в ВНП составляло 22,2%, то накануне войны — 15,2%, в 1925 г. в сельском хозяйстве было занято 9,7 млн. человек (30,5% всех занятых), а в 1939 г. — те же 9 млн., но они уже составляли 25,9% всех занятых
{854}.
Оценивая в целом итоги нацистской социальной политики, следует признать, что, в отличие от Первой мировой войны, когда социальная политика государства провалилась, нацистскому режиму удалось удовлетворить потребности населения во всех сферах социальной жизни (даже в ущерб остальным своим целям). Такой подход свидетельствовал о разных, по сравнению с Западом, критериях в организации общества. Шпеер в мемуарах указывал на разницу степени мобилизации тыла в демократических странах и Германии: «Поразительно, но Гитлер стремился не отягчать свой народ тяжелым бременем проблем военного времени, в то время как демократические политики Черчилль и Рузвельт не раздумывая делали это. Разница в тотальной мобилизации трудовых ресурсов в демократической Англии и попустительским отношением к этому вопросу в авторитарной Германии в полной мере характеризует внимание немецких правящих кругов к общественному мнению. Правящие круги Германии и сами не хотели жертвовать обычными жизненными благами и не требовали этого от народа, всячески оберегая его от перегрузок и дурных настроений. Гитлер и его соратники принадлежали к поколению, тяжело пережившему Ноябрьскую революцию, и ни при каких обстоятельствах не желали ее повторения»
{855}. Поэтому в целом социальная политика Третьего Рейха, исключая ее негативный аспект, может быть оценена как бесспорное достижение, которое имеет объективный характер; поэтому к нему нет необходимости подходить с моральными мерками (плохо — хорошо), а лучше с социально-экономическими (удачно — неудачно, значительно-незначительно, эффективно-не-эффективно).
Нужно учесть то обстоятельство, что нацистский режим был слишком непродолжительным, чтобы можно было говорить об устойчивом разрыве преемственности социального устройства. Бесспорно одно: уравнительная модернизация немецкого общества нацистами является важнейшим результатом гитлеровской диктатуры; нацисты сделали общество более демократическим
{856}. Хотя если судить по отдельным факторам, то один из самых важных признаков модернизации — урбанизация — при нацистах не увеличила свои темпы, она осталась на прежнем уровне изменений, начавшихся в вильгельмовские времена и Веймарскую республику. Структура занятости также не претерпела сильных изменений по-настоящему; они дали о себе знать только в ФРГ. Бросающиеся в глаза изменения произошли в Третьем Рейхе только в двух сферах: процент участия женщин в высшем образовании несколько упал — это отклонение от тенденции к модернизации. Вторая тенденция — значительно выросли налоги: таким образом нацистское государство мобилизовало ресурсы в немыслимых ранее масштабах ради скорейшего вооружения, что привело к сильному дефициту платежного баланса. Нацистское государство не ограничивалось только налогами: в 1939 г. около 20% государственных расходов финансировались за счет кредита
{857}. Статус рабочего повысился, что нашло отражение в социальном положении и условиях труда, сблизившихся с положением и правами служащих, но ощутимого стирания классовых различий не произошло. При нацистах зарплата рабочих постоянно снижалась; реальная недельная зарплата достигла уровня 1929 г. только в 1942 г., с тем чтобы потом вновь снизиться
{858}. Сохраняющееся неравенство не было компенсировано и снижающимися шансами на рынке в условиях карточной системы, так как 90% дохода шло на простое воспроизводство условий жизни. Прорыв произошел только в ФРГ, которая обеспечила свободное распоряжение половиной дохода уже в начале 60-х гг.
{859}
Со временем нацистский режим стал все больше опираться на насилие. Число узников концлагерей выросло с 27 тыс. в 1933 г. до 95 тыс. в 1942 г. и 714 тыс. — в 1945 г. Число преступлений, за которые полагалась смертная казнь, выросло с 23 в 1936 г. до 926 в 1940 г. и до 4438 в 1943 г.
{860} Число смертных приговоров выросло с 23 в 1938 г. до 926 в 1940 г., а в 1943 г. достигло 4438. По подсчетам историков, к 1945 г. около 2% населения Германии (1,4 млн. человек) по меньшей мере один раз подвергались преследованию со стороны режима
{861}. Результатом подобной эскалации террора стала не консолидация нации, а растущее сопротивление различных групп и отчуждение граждан от государства. Отсюда — распространенный в нацистские времена уход в частную жизнь, в семью, что снижало возможности социальной и политической мобилизации населения.
Вышесказанное позволяет установить, что нацистский режим смог осуществить негативную интеграцию для преодоления многочисленных «врагов», а не позитивную и устойчивую, характеризующую действительную, а не мнимую модернизацию. На деле, только разрушение нацистского режима и разделение Германии создали шансы для последующей модернизации, разрушившей оковы традиции и создавшей предпосылки для полного интегрирования ФРГ с западным миром.
Список сокращений
АО — АО (Auslandsorganisation NSDAP) — Иностранный отдел НСДАП.
БДМ — BDM (Bund der deutschen Madel) — Союз немецких девушек.
ВХВ — WHW (Winterhilfswerk) — Зимняя помощь (организация).
Гестапа — Gestapa (Geheimes Staatpolizeiamt) — Ведомство тайной государственной полиции (в Пруссии).
Гестапо — Gestapo (Geheimes Staatspolizei) — Тайная государственная полиция.
ГЮ — HJ (Hitler-Jugend) — Гитлерюгенд.
ДАФ — DAF (Deutsche Arbeiterfront) — Немецкий рабочий фронт.
ДФВ — DFW (Deutsche Frauenwerk) — Немецкий женский труд (организация).
КДФ — KdF (Kraft durch Freude) — «Сила через радость» (подразделение ДАФ).
КХД — KHD (Der Kriegshilfsdiens) — Вспомогательная военная служба (подразделение РАД).
Лебенсборн — Lebensbom e.V. — «Родник жизни» (интернаты СС для «арийских» детей, родившихся вне брака).
Мефо — Mefo (Metallurgische Forschungs-GmbH) — Металлургическое исследовательское общество с ограниченной ответственностью.
НСБО — NSBO (Nationalsozialistische Betriebszelleorganisation) — Национал-социалистические производственные ячейки.
НСВ — NSV (Volkswohlfahrt) — Национал-социалистическое народное благосостояние (организация).
НСДАП — NSDAP (Nationalsozialistische deutsche Arbeiterpartei) — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.
НСДФВ — NSDFW (Nationalsozialistische Deutsche Frauenwerk) — Национал-социалистический немецкий союз женского труда (подразделение НСФ).
НСКК — NSKK (Nationalsozialistische Kraftwagenkorps) — Национал-социалистический союз автомобилистов.
НСРБ — NSRB (Nationalsozialistische Rechtswahrerbund) — Национал-социалистический союз поборников права.
НСХАГО — NS-Hago (Nationalsozialistische Handwerks, Handels- und Gewerbe-Organisation) — Национал-социалистическая организация ремесленников, мастеровых и торговцев.
НСФ — NSF (Nationalsozialistische Frauenschaft) — Национал-социалистические женщины (организация).
НСФО — NSFO (Nationalsozialistische Frauenorganisation) — Национал-социалистическая женская организация.
ОТ — (Organisation Todt) — «Организация Тодта».
ПО — PO (Politische Organisation) — Политическая организация (в отличие от СА, собственно политическое руководство НСДАП).
РАД — RAD (Reichsarbeitsdienst) — Имперская трудовая служба (организация).
РКФДФ — RKFDV (Reichskommissariat für die Festigung des deutschen Volkstums) — Имперский комиссариат по укреплению немецкой народности.
РМВЕФ — RMWEV (Reichsministerium für Wissenschaft, Erziehung und Volksbildung) — имперское министерство науки, воспитания и народного образования.
РНШ — RNSt. (Reichsnährstand) — Имперское продовольственное сословие (организация).
РСХА — RSHA (Reichssicherheitshauptamt) — Главное управление имперской безопасности.
РУСХА — RuSHA (Rasse und Siedlungshauptamt SS) — Расовое и переселенческое главное ведомство СС.
РЭГ — REG (Reichserbhofgesetz) — Закон о наследственных дворах (15 мая 1933 г.).
CA — SA (Sturmabteilungen) — Штурмовые подразделения.
СД — SD (Sicherheitsdienst) — Служба безопасности.
СС — SS (Schütz Staffelei) — Защитные отряды.
УШЛА — Uschla (Untersuchungs- und Schlichtungsausschluß) — Следственный и арбитражный комитет НСДАП.
ФБ — Völkischer Beobachter — газета, печатный орган НСДАП.
ФОМИ — Vomi (Volksdeutsche Mittelstelle) — Посреднические бюро фольксдойч.
* * *