Она осторожно прошла, стараясь не наступать на черепки, щепки и осколки.

– Нельзя там ходить, – безнадёжно проговорил Кондрат и махнул огромной ручищей.

– Ничего, я тихонечко.

– Надо вспоминать, – Герман налил себе воды в стакан Кондрата и с наслаждением выпил.

– Да чего вспоминать-то, Саня. Ничего мы не вспомним. Давай ментам звонить.

– Нет, подожди, – Герман выдвинул стул и сел. – Она же приезжала!

— Наивная, но очень способная девушка, — неожиданно похвалил Марьям француз. — Почти не знает ни английского, ни французского, однако ассистирует не хуже Жерома или Кристофа. У нее прекрасная интуиция — она просто кожей чувствует, что от нее требуется в данный момент. И еще у Марьям удивительное чувство времени — ни секунды простоя! Порой я только подумаю, что нужно бы о чем-то попросить её, глядь — а она уже всё исполнила. Кстати, в последнее время Сухраб стал обучать её английскому, и работать с ней стало еще легче. А медицинские термины, я заметил, она вообще схватывает на лету.

– И мы поругались, – перебил Кондрат. – В лоскуты.

– Это было при мне! – продолжил Герман. – Только я не могу сообразить, в котором часу. Тоня! Когда я домой вернулся?

— Если Марьям получит качественное профильное образование, эти её природные способности помогут ей стать высококлассным врачом, — в голосе Джин прозвучала гордость за свою ученицу.

– После двух, – откликнулась Тонечка. Она ходила по комнате, высматривая что-то.

– После неё мы ещё долго сидели! Ты в погреб ходил за яблоками, помнишь?

— Я буду рад, если это случится, — серьезно ответил доктор.

– Яблоки помню, Саня, – сказал Кондрат. – А потом что? Ну, она же могла вернуться и… что?..

— Ох, Марьям, нельзя ли поосторожнее?! — послышался из коридора возмущенный голос доктора Нассири. — Вы же меня чуть с ног не сшибли! И как только еще посуду умудрились не разбить?..

– А чья машина на улице? – издалека спросила Тонечка. – Ваша или вашей жены? Или у вас одна на двоих?

— Не волнуйтесь, доктор, я и на ногах стою крепко, и поднос держу крепко, — парировала неунывающая Марьям.

– Где?..

Рыжебородый повар вдруг бросился к окну, прямо по осколкам и черепкам, и выглянул, даже свесился наружу, словно боялся изнутри не рассмотреть.

— Она уже на выходе отсюда чуть не расшибла этот злосчастный кувшин, — поведал доктор Маньер появившемуся на пороге доктору Нассири, — а теперь вот второй раз едва не ударила вас им в коридоре. В третий раз, чует мое сердце, она его точно разобьет, и когда наш офис-менеджер Кретьен начнет перед отъездом проводить инвентаризацию, дабы передать иранцам всё, что они предоставили нам для успешной работы миссии, этой единицы посуды он явно не досчитается. А кувшин-то, вне всякого сомнения, местного производства, не французский…

Тонечка внимательно следила за ним.

– Ленкина машина, – сказал он убитым голосом. – Значит, она возвращалась…

— Марьям очень возбуждена, её можно понять, — заступился за девушку доктор Нассири, промокая лоб ослепительно белой салфеткой. — Признаться, я тоже. Наша милая Марьям сообщила мне только что, что мы выезжаем в Швейцарию чуть ли не завтра. Это так, Аматула? — обратился он к Джин, усаживаясь рядом с Франсуа на кожаный диван напротив рабочего стола. — Просто не верится!

– Когда мы подъехали, все двери были открыты, и двигатель стучал, – Герман тоже подошёл и посмотрел в окно. – Я заглушил.

— Ну, насчет «завтра» — это всего лишь преувеличение в стиле нашей Марьям, — улыбнулась Джин. — Нетерпение юности, так сказать. Однако в течение этой недели мы действительно покидаем Исфахан, Сухраб. Документы на наш выезд уже готовятся в Швейцарии.

– А я ничего не слышал… – растерянно проговорил Кондрат.

— А на меня и мать с сыном Агдаши — тоже? — осторожно поинтересовался Нассири. — Неужели Ахмадинежад нас выпустит?

И они взглянули друг на друга.

— Выпустит, — заверила его Джин. — Выпустит всех, кого мы внесем в список желающих эмигрировать из страны. Вокруг имени вашего президента вот-вот разразится крупный дипломатический скандал, который может обернуться для Ирана не просто ужесточением санкций, но и полным разрывом отношений с Западом. А это для него, естественно, почти смерти подобно. Ведь если весь западный мир объединится против Ирана, ему не поможет даже такой существенный гарант стабильности, как нефть. Произошла же аналогичная ситуация в Советском Союзе, когда в середине восьмидесятых цены на нефть были искусственно опущены там до шести долларов за баррель. Так что можно сколько угодно поливать грязью западные ценности в СМИ, но абсолютный отказ от конкуренции с Западом ведет к гигантской стагнации и обнищанию. И иранские руководители могут убедиться в этом хотя бы на примере Северной Кореи. Ахмадинежад же предпочитает балансировать на тонкой грани и, на самом деле четко понимая сложившуюся ситуацию, пойдет на все наши условия, чтобы сохранить лицо. И не потерять при этом расположения своих союзников — России и Китая.

– Я не мог её убить, – сказал Кондрат скорее себе, чем Герману. – Да ещё по пьяни!..

— Аллах всемилостивый, помоги, чтобы так всё и получилось! — молитвенно сложил руки на груди Нассири. — Кстати, мне уже звонила жена, — поделился он радостью с присутствующими. — Она очень довольна тем, как всю нашу семью приняли французы.

— Это же замечательно, Сухраб! — радостно воскликнула Джин.

— Поначалу Парванэ не хотела покидать Иран без меня, — продолжил доктор, — а я не мог сказать ей, что тесно привязан к семейству Агдаши и миссии, — продолжал доктор. — Когда же сегодня Марьям сказала мне, что мы тоже скоро уезжаем, я почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Мог ли я мечтать об этом еще совсем недавно?! Вам меня не понять, дорогой Франсуа, — повернулся Нассири к Маньеру. — Живя в Париже, вы даже не замечаете, сколько вам всего дано и позволено, вы воспринимаете всё как должное. Правда, мы тоже когда-то жили так же. Пока мрачный старик Хомейни не подмял нашу страну под свое учение. Его именем назвали всё, что только можно было назвать, словно в Персии до него никогда и не было по-настоящему великих людей, вписавших свои имена в историю золотыми буквами. В глубине души все образованные люди ждали смерти Хомейни, но когда он умер, ничего, увы, не изменилось. Его идеи словно внедрились в подкорку каждого иранца, и благодаря деятельности последователей Хомейни мы постоянно ощущаем его присутствие. Он по-прежнему контролирует всю жизнь в Иране! Тридцать лет назад я и представить не мог, что режим в Персии столь кардинально изменится, иначе мы с Парванэ ни за что бы здесь не остались. Благо у нас была возможность уехать в Америку, где я когда-то работал. Просто пока я размышлял, как можно добиться справедливости в нашем обществе, как сделать так, чтобы разрыв между богатыми и бедными сократился, новое правительство жестко закрутило все гайки, сделав добровольный отъезд из Ирана невозможным.

— Ну, это характерно для любого авторитарного государства, — заметила Джин и посмотрела на настенные часы: время приближалось к одиннадцати часам утра. — Верхушка, захватившая власть в ходе революции, никогда не пожелает расстаться с ней добровольно. Мировая история доказала это на примере Ирака, Сирии, Ливии, Советского Союза. К счастью, кризис элиты при авторитарном правлении наступает быстро, он неизбежен. Думаю, Иран тоже столкнется с этим в ближайшем будущем: выпустит пар, и общество снова вернется к демократии.

– Значит, будем исходить из того, что вы не убивали, – отозвалась Тонечка бодро. – Теперь самое главное узнать, что здесь произошло.

— Моя Парванэ давно уже потеряла веру, что когда-нибудь мы с ней снова будем жить как при шахе. И теперь возможность возвращения в Америку видится ей сказочным волшебным сном. Вы истинный ангел Аллаха, Аматула, — благодарно взглянул Нассири на Джин, — и я не устану повторять это до конца своих дней. Вы воплощаете в жизнь мечты окружающих вас людей! А заслуги вашей организации Красного Креста и вовсе безмерны! Скажу вам всем откровенно: я считаю для себя очень большей честью, что вы позволили мне примкнуть к вашей миссии! — торжественно произнес он. — И самым важным делом своей жизни я считаю дело, которое делал вместе с вами! Кстати, — спохватился вдруг Нассири, — а где Шахриар? Кажется, я еще не видел его сегодня…

– Как узнать?!

— Я тоже, — озадаченно кивнул доктор Маньер.

– Я пока не придумала, – призналась Тонечка. – Саш, а ты?

— Он поехал в Тегеран, — коротко обронила Джин и снова посмотрела на часы: секундная стрелка пробежала последние деления, пробило одиннадцать. — Сказал, что по делам.

– Камер никаких нет, конечно, – полуутвердительно поинтересовался её муж.

— По делам в Тегеран?! — Нассири тревожно заерзал на диване. — С чего вдруг? Вчера вроде не собирался.

– Сдурел, что ли?

— Да, мне он тоже сказал, что поехал в Тегеран, — подтвердила слова Джин Марьям, втолкнув в комнату передвижной столик на колесиках, уставленный чашками, кофейником и блюдом с аккуратно нарезанным шоколадным кексом, прикрытым вышитой салфеткой. — Я встретила капитана Лахути, когда он шел к машине. Спросила, когда вернется, — продолжала девушка, подкатывая столик к дивану, — а он пообещал, что скоро. Сразу, мол, как только решит все свои дела в столице. — Зажмурившись, Марьям торжественно сдернула салфетку с кекса. — Угощайтесь! — предложила радушно.

Повар перегнулся через подоконник, зачерпнул мокрого снега и крепко отёр лицо. С бороды закапали тяжёлые капли.

— Благодарю вас, мадемуазель. — Доктор Маньер взял кофейник, налил кофе сначала дамам, а потом Нассири и себе. — А как, кстати, кувшин, который вы дважды едва не уронили? Он еще цел, мадемуазель? — поинтересовался деланно равнодушно.

– Короче, звоню ментам.

– Подождите! – в один голос воскликнули супруги Герман.

Джин неодобрительно покачала головой: сколько можно, мол, подтрунивать над девушкой, Франсуа? Однако Марьям нисколько не обиделась.

– Мы успеем позвонить, – продолжала Тонечка очень уверенно. – Давайте только сначала поговорим.

— Цел, — сообщила беспечно. — Чего ему сделается?

Поговорить они не успели.

— Что ж, тогда я искренне рад за нашего офис-менеджера: значит, ему не придется возмещать иранцам ущерб за эту посудину, — с улыбкой заключил Франсуа и, попробовав кекс, оценил: — Очень вкусно!

На крыльце зазвучали шаги, сильно протопало, – пришедший отряхивал снег с ботинок, – и распахнулась тяжелая входная дверь.

— Марьям, присоединяйся скорее, пока мы всё не съели, — поторопила Джин помощницу.

Высокая женщина в длинном пальто прямиком промаршировала в столовую, замерла на пороге и вытаращила глаза.

— Ой, спасибо, ханум, я мигом, — Марьям шустро расположилась на кожаном пуфе перед диваном.

– Здрасти, Светлана Павловна, – пробормотал Кондрат.

— Позвольте поухаживать за вами, мадемуазель, — Франсуа протянул ей чашку кофе и ломтик кекса.

Женщина отступила и зажала рот обеими руками.

— Спасибо, доктор, — Марьям смутилась, покраснела и потупилась.

Тонечка встала так, чтобы хоть немного прикрыть от глаз вошедшей разгром и бурые пятна.

— Неожиданный поступок, Франсуа, — добродушно рассмеялась Джин. — Марьям привыкла, что вы всё время придираетесь к ней, но теперь, кажется, вы начинаете находить с ней общий язык.

– Давайте я вас отведу на кухню, – предложила Тонечка. – Вы присядете, я налью вам…

— Нет, и все-таки я не понимаю, зачем Шахриар поехал в Тегеран? — снова подал голос Нассири, явно не на шутку обеспокоенный. Из всех присутствовавших в комнате только Джин понимала, что доктор волнуется не зря. — Он не сказал вам, зачем едет в Тегеран, Аматула? — повернулся к ней всем корпусом Сухраб.

– Допился, сволочь, свинья поганая! – вдруг заголосила женщина. – Леночка!.. Зарезал её, сволочь?! Где она?! Куда дел?!

— Сказал, что для получения повышения в звании, — уклончиво ответила она.

– Тише, – сказала повар умоляюще, – тише, тише!..

— О, наш капитан вернется майором?! — удивленно воскликнул Франсуа. И добавил не без иронии: — Оказывается, служба при нашей миссии тоже положительно сказывается на карьере.

– Лю-у-у-ди! – женщина сорвала с головы платок, побежала и скатилась с крыльца. – Люди, человека убили! Убили человека!..

— Но почему же у меня плохое предчувствие? — не унимался доктор Нассири. — Мне кажется, что Шахриар сюда уже не вернется. Возможно, мы вообще его больше не увидим! Он просто не хотел заранее никого расстраивать, потому и придумал историю с повышением…



Джин заметила, что настроение у Сухраба окончательно испортилось, и он даже не притронулся к кофе.

– Странно, что меня тоже не арестовали, – Герман потёр руками лицо. – Я же был с ним почти всю ночь.

– Его не арестовали, а задержали, – поправила Тонечка устало. – Саш, давай выпьем, а?

— Вы правы, доктор: Шахриара мы увидим нескоро, — сжалилась над ним Джин. — Но это не значит, что не увидим его никогда вообще. Напротив, я думаю, что в самом ближайшем будущем мы узнаем о нашем капитане достаточно хорошие вести.

– Нет, – моментально отказался Герман. – Только не это.

— Что он стал генералом, например, — весело добавила Марьям. — И теперь занимает важный пост в Тегеране.

– Ну, тогда ты чаю, а я… не чаю.

Её шутка повисла в воздухе, никто на нее не откликнулся. Оба доктора — Нассири и Маньер — внимательно смотрели на Джин.

Она прошла по сверкающей плитке – за ней оставалась цепочка мокрых следов, – плюхнулась в кресло и с наслаждением вытянула ноги, словно весь день не могла присесть. Герман медлил, рассматривая её.

— Что вы имеете в виду, Аматула? — осмелился спросить после довольно продолжительной паузы Маньер.

Так она ему нравилась!..

Ответить Джин не успела: её мобильный телефон пропел «Полет валькирий» Вагнера. Она взяла со стола трубку, взглянула на дисплей, узнала швейцарский номер матери.

Приятное, особенное чувство, когда женщина нравится, и она – собственная жена.

— Прошу прощения, я покину вас на минуту, — сказала Джин и, поднявшись с кресла, быстро вышла вместе с телефоном в соседнюю комнату. Плотно прикрыла за собой дверь.

Даже после стольких часов – долгих часов, которые они провели сначала в доме Кондрата Ермолаева, а потом в отделении, после стольких объяснений, разговоров, подписанных бумаг, Тонечка казалась свежей, и буйные кудри вились особенно буйно – должно быть, от мокрого снега, который всё сыпал и сыпал с небес. Ей очень подходил пятизвёздочный «Шератон» в центре Нижнего Новгорода, сверкающая плитка, уют модной мебели, странных картин и дорогих ковров. Александр Герман за всю жизнь не встречал женщины, которой бы всё это так подходило. Её клетчатая английская куртка, той же генеалогии сумка на длинном ремне, на сумке монограммы в виде всадников, причёска, точнее полное её отсутствие, румяные щёки, уверенная грудь под светлым свободным свитером, ладные джинсы – как ему всё это подходило!..

* * *

— Я слушаю вас, доктор, — произнесла в трубку, коснувшись сенсорной кнопки.

Он и не думал, что женщина может так ему подходить. До неё, до прошлого года, когда он её встретил, он просто… выполнял некую жизненную программу. Положено, чтобы успешный, уверенный и деловой мужчина появлялся в обществе с красоткой – он появлялся с разнообразными красотками. Положено ветреный и мрачный февраль проводить в Индонезии, «на солнышке» с длинноногой феей – он проводил февраль с феями. Положено по весне фотографироваться на итальянских озёрах рядом с совершенным женским телом, раскинувшимся в соседнем шезлонге – он фотографировался с телами. Иногда его связи были достаточно интересными и развлекали его, иногда получались так себе, но они всегда оставались словно вне его самого. Он наблюдал за собой и своими романами всегда с некоторой отстранённой иронией.

— Здравствуйте, Аматула.

Тонечка за год ни разу не дала ему возможности иронизировать и наблюдать!.. С ней он всё время жил полной жизнью, и это его… удивляло. Каждый день!

Родной, чуть низковатый и переливчатый голос матери, немного похожий на голос бабушки Маренн. Мама всегда и во всем немного копировала бабушку. И от этого родного голоса, с детства сулившего покой и беспечность, сердце Джин сладко заныло: скоро она снова увидит всех своих родных.

Его жена, на которую он в эту минуту смотрел с тихим и умильным восторгом, нетерпеливо крутила шеей, выпутывала кудри, наконец стянула с шеи шарф, с облегчением пристроила вещи в руки подошедшего официанта и спросила белого вина со льдом, кофе и мятного чаю.

— У меня для вас новости, Аматула, — голос матери звучал деловито, но одновременно чуть дрожал. Джин поняла: мама тоже разволновалась. — Ваш отъезд из Исфахана намечен на пятьдесят первую неделю года, скорее всего на пятницу. Так что Рождество вы встретите дома.

Между прочим, Герман давно заметил, что официантам она тоже нравится, хотя они все были почти подростки, а Тонечка вполне себе дама!..

— Не самая плохая перспектива, доктор, — заставила себя улыбнуться Джин. — Благодарю за приятное известие.

Он подошёл и сел рядом.

«И мы сядем с тобой за стол, мама, — думала она, — и будем наслаждаться нашей любимой индейкой с яблоками и черносливом и рождественским тортом со сливками и клубникой. И с нами сядут папа и Джек. Джек обязательно приедет на Рождество из Вест-Пойнта, чтобы похвастаться новой кадетской формой».

Она сразу придвинулась к нему и приложилась к щеке дурацким поцелуем в стиле «дорогой, как я рада тебя видеть этим вечером».

– Какой-то ужасный день, – пожаловалась она. – Ты как? Как твоё похмелье?

Телефон ненадолго замолчал: наверное, мама думала о том же.

– Нет никакого похмелья. – Ему не понравился поцелуй, он прихватил жену за шею и поцеловал как следует.

— Иранская сторона очень жестко настаивает на отъезде миссии, — продолжила она наконец нарочито сухо. — Возможно, у них есть для этого основания.

Не по возрасту и не в меру целомудренная супруга тут же оттолкнула его физиономию.

«Еще бы, — иронически усмехнулась про себя Джин. — Да будь их воля, они бы нас всех на мелкие кусочки тут растерзали».

– Саш, ну что ты!..

— Комиссии ЮНЕП и МАГАТЭ будут продолжать работать в Иране на собственных базах, но уже без нашего участия. По крайней мере на первых порах. Не думаю, что знания и опыт наших врачей не понадобятся иранцам уже в скором будущем. Так или иначе, но я распорядилась, чтобы документы на выезд всех сотрудников миссии, а также тех, кого вы намереваетесь вывезти с собой из Ирана, были доставлены вам дипломатической почтой уже до конца этой недели. Иранская сторона хотя и со скрипом, но всё же дала согласие на выезд из страны своих граждан, подтвердила каждую запрошенную вами фамилию…

Он усмехнулся и отпустил её шею.

– Ну, что мы будем делать?

«Хм, а куда им было деваться? — хмыкнула Джин саркастически. — Да и русские поднадавили, конечно. Особенно после ареста их курьера в Шереметьевском аэропорту. Чтобы американцы дело на весь мир не раздули, лучше уж приструнить Иран: нечего, мол, упорствовать в эмиграции соотечественников. Всё ясно, как божий день».

Тонечка потёрла нос.

— …В том числе и на выезд тех, кого доставили в посольство Франции сегодня, — тонко намекнула мать на родственников Лахути.

– История странная, – сказала она наконец, – вот правда, очень странная.

— Они уже на месте?! — сердце Джин радостно забилось.

– Как это верно, Ватсон.

— Да, атташе Франции привез сегодня в иракскую миссию двух пожилых супругов и их внуков, трех мальчиков. Самочувствие у всех нормальное. Они немного взволнованы, но это пройдет.

Она искоса взглянула на него и фыркнула.

– Кондрат не мог убить, – продолжал Герман очень серьёзно. – Вот поверь мне. Я знаю.

— Самый младший мальчик серьезно болен! — предупредила Джин. — У него тяжелый врожденный порок сердца. Открытый артериальный проток. Ему необходим строгий больничный режим. И эффективные лекарства, конечно же.

…Муж что-то недоговаривает, это ясно как день. С самого начала! Сколько Тонечка ни пыталась ещё в Москве выяснить, откуда у её мужа, великого телевизионного продюсера и в прошлом режиссёра, человека всегда и во всём благополучного, сытого и самоуверенного, взялся давний друг повар, да ещё в Нижнем Новгороде, у неё так и не получилось. Муж рассказывал какие-то глупости про бурную молодость и про то, что когда-то он, муж, был большой шалун, но дело с места не двигалось. Целый год, нет, даже почти полтора, Герман ни разу не вспоминал друга-повара и вспомнил только сейчас, а когда Тонечка пристала, только отшучивался.

— Я попросила атташе Франции отсканировать и прислать мне по электронной почте медицинские документы мальчика, — сказала Натали. — На их основе мы выработаем рекомендации, предупреждающие возникновение непредвиденных осложнений. Не беспокойтесь, Аматула: без квалифицированной медицинской помощи ребенок не останется. Заодно поручу нашим специалистам рассмотреть возможность проведения операции сразу по прибытии мальчика из Тегерана в Швейцарию.

– На первый взгляд, всё как раз наоборот, – нащупывая почву, продолжала Тонечка. – Как раз похоже, что он убил жену-то.

— Авиаперелет не причинит ему вреда? — спросила Джин тревожно.

– Тоня, даже не начинай!..

– Смотри, они сильно поссорились, ты сам мне рассказал ещё той ночью, что приехала и закатила скандал, что она испортила ему всю жизнь! Что она обещает выложить в сеть побои. Что он её послал подальше и они почти подрались…

— Нет. При соответствующем уходе он его даже не заметит, — заверила мать.

– Пошла писать губерния… – пробормотал Герман в сторону.

«Я никогда не сомневалась, мама, что ты, как и бабушка, не откажешь в помощи никому, кто в ней нуждается, — подумала Джин. — Не откажешь ни в тепле, ни в еде, ни в заботе. Никогда не заставишь просить себя дважды и никогда не останешься равнодушной, кто бы ни обратился к тебе за помощью — друг или бывший враг. А главное, ты никогда не попросишь за свои труды вознаграждения, потому что успешный результат уже сам по себе для тебя награда».

– Разве не могло быть так, что она вернулась, они опять поссорились, потом на самом деле подрались, и он её… ну, случайно, в драке, в угаре… ударил… неудачно…

– Не могло быть, – отрезал Герман. – Тоня, правда. Я знаю, что говорю.

— Итак, готовьте документацию, Аматула, — всё так же деловито заключила Натали, — завершайте все необходимые операции и процедуры и начинайте договариваться с иранцами по поводу передачи им отдельных пациентов. Если возникнут какие-то сложности, немедленно сообщайте: будем действовать сверху. Приказ об отзыве вашей миссии из Исфахана поступит к вам от нас в ближайшие дни. Кстати, Аматула, хочу поделиться с вами радостью. — Джин почувствовала, что мать улыбнулась. — Вчера состоялось очередное заседание нашего Совета, и деятельность вашей миссии в Иране была удостоена самых высоких похвал. Наш президент, господин Келленбергер, просил меня передать вам благодарность. Мы гордимся, что в наших рядах работают смелые и бесстрашные люди, готовые жертвовать собой во имя торжества жизни на земле. Которые работают ради того, чтобы как можно сильнее ударить смерть по её отвратительной морде.

Официант принёс поднос и начал ловко расставлять на круглом столе бокалы и чашки. Тонечка сосредоточенно думала.

— Так говорила леди Клементина Черчилль. Я помню её слова, доктор.

– А про неё ты что-нибудь знаешь? – спросила она, как только официант отошёл, улыбнувшись ей напоследок. – Про жену?

«И моя бабушка тоже так говорила», — добавила Джин мысленно.

– Ни-че-го, – по слогам ответил Герман. – Я понятия не имел, что Кондрат женился.

— Возвращайтесь скорее, Аматула. — Натали повесила трубку.

– Плохо, – сказала Тонечка. – Самое скверное, что мы даже не знаем, где и как её искать.

Герман обжёгся мятным чаем и уставился на жену.

– Как… искать? – переспросил он. – Зачем нам её искать? Если Кондрат её…

Джин нажала кнопку отбоя, прижала телефон к груди, подошла к окну. Ей казалось, что трубка каким-то чудесным образом всё еще хранит голос матери, её тепло.

– Тьфу на тебя, Саша, – рассердилась она. – Ты сам себе противоречишь! Ты же клянёшься, что твой друг-повар жену не убивал! Значит, она жива и где-то должна быть! А где?..

* * *

– Да в этом всё дело! – вдруг вспылил Герман. – Её нигде нет, ни на работе, ни дома! В отделении так сказали!

— Прошу извинить меня за вторжение, Аматула, — приоткрыв дверь, в комнату заглянул доктор Нассири, — просто я хочу спросить у вас…

– Саша, что выходит? Выходит, что Кондрат Ермолаев ночью в беспамятстве её убил, а тело где-то спрятал. Не приходя в сознание.

— Заходите, Сухраб, — кивнула ему Джин. — Только дверь за собой прикройте. — Она уже догадалась, что речь сейчас пойдет о капитане Лахути.

– Во дворе машина стояла, вся нараспашку, – напомнил Герман. – Мотор работал.

— Поверьте, я не подслушивал ваш разговор, Аматула, но случайно услышал несколько заключительных фраз, — признался Нассири шепотом, приблизившись к Джин почти вплотную. — Дело в том, что я очень волнуюсь за… — он нервно сцепил пальцы на груди.

– Вот именно. Когда она на ней приехала? Выходит, после того, как ты ушёл, то есть, где-то ближе к двум. Потом они поссорились – с дракой и битьём стёкол. Потом, получается, он её выволок, затолкал в машину, куда-то вывез, вернулся обратно, оставил машину посреди двора с работающим двигателем и завалился спать. Логично?

— …Шахриара? — закончила она за него фразу.

– Нет, – отрезал Герман.

— Да, — с готовностью кивнул доктор. — Понимаете, Аматула, он лично говорил мне, что не хочет ехать в Тегеран, поскольку знает, что его там арестуют. Арестуют за утечку информации об аварии на секретном заводе, за мой побег из госпиталя вместе с Али Агдаши и его матерью. Скажите мне правду, Аматула, где сейчас Шахриар? Его уже арестовали? Нынешней ночью?

– Вот именно, – согласилась его очень умная жена. – Так не бывает. Хотя, по большому счёту, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам. Можно мне ещё Шабли?

Герман помахал официанту, спросил вина и вдруг несказанно удивился:

— Нет, Сухраб, утром Шахриар был еще здесь, так что Марьям сказала вам правду, — ответила Джин. — А потом он действительно уехал. Но не в Тегеран. А вот точнее я не могу вам пока сказать, Сухраб, не обижайтесь. По крайней мере не сейчас. Надеюсь, вы меня понимаете. Кстати, с минуты на минуту, — она посмотрела на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке, — к нам сюда заявятся не очень приятные гости. Они прибудут из Тегерана с целью как раз арестовать Шахриара. Которого, как вам теперь известно, здесь уже нет.

– Постой, постой, так ты… тоже не веришь, что Кондрат зарезал жену?

«Точнее, они приедут удостовериться, что капитан Лахути превратился в безжизненный труп, и большие неприятности им самим теперь не грозят, — подумала Джин с грустной иронией. — Иначе зачем бы они тогда „предупреждали“ Шахриара по столь сложной схеме?» Но вслух она этого говорить не стала, чтобы не напугать Нассири еще больше: он ведь скорее всего тоже знаком с аль-Балами, раз тот был другом Шахриара.

– Молодец, – похвалила Тонечка. – Я ещё пока ничего не понимаю, но кое-что странно, правда.

— Кто бы сюда ни приехал, Сухраб, и о чем бы вас ни спрашивал, — предупредила она доктора на всякий случай, — отвечайте одно: Шахриар рано утром уехал в Тегеран. Если же скажете что-нибудь другое — лишите тем самым своего друга шанса на спасение. Нам нужно потянуть время как можно дольше, и вы должны помочь мне в этом, Сухраб. Если всё сложится удачно, то, возможно, уже сегодня ночью мы узнаем, что Шахриар находится в безопасности.

– Что?

– Порядок на кухне, это раз, – задумчиво начала перечислять Тонечка. – Два: ночью был шум, и никто из соседей не прибежал и не спросил, в чем дело.

— Я так и знал, что вы поможете ему избежать ареста! — всплеснул руками Нассири. — Я не ошибся в вас, Аматула: вы — истинный ангел Аллаха! Вы и все те, кто помогает вам творить добро. По случайно подслушанной вашей фразе о мальчике с пороком сердца и не закрывшимся артериальным протоком, — понизил он снова голос, — я догадался, что речь идет об Амире, младшем сыне Шахриара. Значит, его семья теперь тоже в безопасности, как и моя? Я позвоню Парванэ, узнаю, вместе ли они сейчас… — Нассири вынул из кармана трубку.

– Фью-ю! – присвистнул Герман. – Нынче на шум никто не выходит, никому дела ни до чего нет.

— Не надо пока никому звонить, Сухраб, — твердо перехватила его руку с телефоном Джин. — Это опасно. Всё, что вы хотите знать о семье Лахути, я скажу вам и сама. Да, речь в моем телефонном разговоре шла именно о сыне Шахриара. По просьбе нашей женевской штаб-квартиры французский атташе забрал сегодня в Тегеране родителей капитана Лахути и трех его сыновей и предоставил им всем надежное убежище. Но пока об этом никто не должен знать. Вы меня понимаете, Сухраб? — Тот растерянно кивнул. — Даже если ваша супруга позвонит вам и сообщит что-либо о семье Лахути, попросите её не обсуждать с вами эту тему по телефону. По крайней мере до тех пор, пока мы не будем убеждены, что Шахриар тоже находится в безопасности.

– Саш, это в Москве никто не выходит на шум! А здесь все выходят! Когда тётя сегодня на крыльце заголосила про убийство, моментально под забором народ собрался, ты не обратил внимания? И наряд сразу вызвали! Мы же не вызывали никого, а патруль приехал через семь минут после того, как она заорала, я засекла.

— Я всё понял, Аматула, — торопливо убрал трубку в карман Нассири, — простите меня, дилетанта. Я не подведу вас, обещаю! И вообще я преклоняюсь перед вами — бесстрашным белокрылым ангелом Аллаха! — расчувствовавшись, он наклонился и поцеловал забинтованную руку Джин.

– Ну ты даёшь, – Герман покачал головой отчасти даже с недоверием. – А кухня при чём?

— Ну полноте вам, Сухраб, — смутилась она. — Я просто выполняю свой долг врача.

– При том, что расстались они, по всей видимости, абсолютно мирно. Твой повар и его телеведущая!.. Он ждал тебя в гости и готовил. Устроил на кухне бардак. Она этот бардак убирает, она всегда так делает, это Кондрат рассказал. Он готовит, а она за ним всё чистит и моет. После этого она уезжает – кстати, куда? – среди ночи возвращается и закатывает скандал. В чём смысл, если подумать?

— О нет, Аматула, к доброте нельзя принудить никакими приказами и медицинскими клятвами! — воскликнул доктор. — Смелость и самопожертвование невозможно воспитать в человеке, если они не были заложены в нем самой природой. У вас были благородные предки, Аматула!

Герман пожал плечами.

«В этом вы правы, Сухраб, — мысленно согласилась Джин с коллегой. — И даже куда более благородные и достойные, чем я. Так что мне еще многому предстоит у них научиться».

– Вот именно, – подхватила Тонечка. – Получается, что смысла нет. Если они мирно расстались вечером, почему ночью случился скандал?

— К нам кто-то приехал, ханум! — крикнула с порога Марьям, распахнув дверь. — Кажется, тот самый полковник!

– Потому что мы пьяные были.

— Я не понимаю, что ему здесь надо? — проворчал за спиной Марьям доктор Маньер. — Чего ради он сюда зачастил? Может, желает пройти обследование на европейском уровне? Так сразу бы так и сказал.

Тонечка рассердилась:

— Боюсь, что цель визита полковника далека от медицинского обследования, — задумчиво проговорила Джин.

– Саша! Ты же режиссёр! Включи режиссёрское воображение! – Она потянула его за ухо. – Чик-трак! Включилось?

Нассири подошел к окну, отдернул занавеску, доложил:

— Аль-Балами и его люди.

– Чего ты от меня хочешь?

— Вы с ними знакомы, Сухраб? — спросила Джин и посмотрела на часы: без двадцати двенадцать. Явились на двадцать минут раньше, чем предполагал Лахути.

— Только с полковником, — признался Нассири, — Шахриар нас однажды познакомил. Не скажу, что мы были с аль-Балами друзьями: напротив, мне он всегда был отчего-то неприятен. А моя Парванэ и вовсе на дух не переносила ни его самого, ни двух его жен. У нее просто в уме не укладывается, как можно жить с мужчиной, зная, что он на таких же законных основаниях живет еще и с другой женщиной. Причем не где-нибудь на соседней улице, а в их же общем доме. Признаться, у моей Парванэ старые, дореволюционные представления о браке. Равно как и о жизни вообще. Впрочем, у меня тоже. Поэтому в свой дом мы аль-Балами никогда не приглашали.

– Чтоб ты фильм представил. Муж и жена на кухне. К мужу вечером приезжает старый друг, – тут она подумала и зачем-то добавила, – лучше новых двух. Муж – повар, и он готовит пир, – и она опять добавила, – на весь мир. Жена видит, чего и сколько он готовит, знает, сколько закуплено выпивки. Потом она ликвидирует бардак, вылизывает кухню и деликатно отбывает в неизвестном направлении. Возвращается ночью, Бог мой, каков пассаж, что за ужасная картина – муж и старый друг уже изрядно набрались!

Джин тоже подошла к окну, посмотрела вниз. Увидела легковую машину и мини-вэн. Полковник аль-Балами стоял около легковушки и о чем-то разговаривал с лейтенантом исламской стражи, оставшимся старшим за Шахриара.

Герман засмеялся.

– И она давай скандалить и на него кидаться!

— Франсуа, Сухраб, — обратилась она к коллегам, — прошу вас пойти к больным и заняться самыми неотложными делами. Если полковник аль-Балами нанесет вам визит и спросит вас о Шахриаре, скажите ему то, что знаете: что сегодня в девять часов утра капитан Лахути уехал в Тегеран. Марьям, ты можешь даже повторить слова капитана, которые он сказал тебе перед отъездом. — Джин взглянула на девушку, и та понимающе кивнула. — Вас, Франсуа, я думаю, полковник вообще ни о чем не будет спрашивать, поскольку вы не говорите на фарси, а сам он — ни на одном другом языке кроме родного. Так что зовите Кристофа и Жерома и начинайте готовить к операции Симин Туркини. А вот вас, дорогой Сухраб, полковник допросит всенепременно. Я надеюсь, вы помните всё, о чем мы с вами договорились? — Доктор ответил солидным молчаливым кивком. — Кстати, хочу вас всех предупредить: поскольку на территории миссии вы пользуетесь полной неприкосновенностью, то на время беседы с представителями местной власти имеете право пригласить юриста миссии. Для соблюдения юридических формальностей, так сказать. Во избежание возможных недоразумений советую вам именно так и поступить. Неизвестно, что предпримет аль-Балами, если кто-то из вас останется с ним наедине. Отказать ему в праве разговора с нами мы не можем, но осторожность не помешает. Вы меня понимаете?

– Да, – согласился Герман. – Фильм не складывается что-то.

– Вот именно, – кивнула Тонечка. – Шума соседи не слыхали, на Кондрате твоём ни царапины. Или они очень аккуратно и тихо дрались, или…

— Да, конечно, ханум, — ответил за всех Нассири. — Лично я обязательно приглашу на время беседы с полковником вашего юриста.

– Не дрались, – подсказал Герман.

– Или она так же деликатно и тихо дала себя зарезать, – продолжала его жена, – или…

— Что ж, тогда разойдитесь пока по рабочим местам, — распорядилась Джин и снова выглянула в окно. Козырнув полковнику, лейтенант побежал к зданию, где располагались казармы охраны, а аль-Балами, одернув мундир, двинулся к входным дверям миссии. — Кажется, аль-Балами направляется сюда. Что ж, я поговорю с ним сама.

– Никто никого не резал, и вообще непонятно, что там произошло, – закончил он.

– Смотри, какая собака! – вдруг с восторгом выпалила Тонечка. – Ну вон, вон! Оглянись!

— Но, мадам, — предложил Маньер осторожно, — может быть, вы позволите мне поприсутствовать рядом? В качестве свидетеля, так сказать…

К её внезапным перепрыгиваниям с мысли на мысль, с эмоции на эмоцию он никак не мог привыкнуть.

…Что за собака?! При чём тут собака?!

За соседний столик усаживалась женщина. Лицо у неё было озабоченное и словно встревоженное. На руках она держала…

— Благодарю за поддержку, Франсуа, но не стоит, — отказалась Джин. — Полковнику прекрасно известно, о чем он может себе позволить беседовать со мной, а о чем — нет. В конце концов я ведь не гражданка Ирана, собирающаяся покинуть страну, а официальный представитель очень солидной и уважаемой в мире гуманитарной организации. Так что не волнуйтесь за меня, Франсуа: аль-Балами не позволит себе в моем присутствии ничего такого, что выходило бы за рамки общепринятых правил и приличий. Тогда как в присутствии постороннего лица разговор может не получиться. Поэтому возьмите с собой Марьям, Франсуа, и отправляйтесь с ней к Симин Туркини. — Она подошла к Марьям, ласково погладила по руке. — Всё обойдется, Марьям, не вешай носа.

– Какая же это собака, – сказал Герман несколько даже обиженно. – Это какой-то… организм!

– Сам ты организм! – прошипела Тонечка. – Это совершенно прекрасная маленькая собака! Нет, Саша, ты посмотри, какая прелестная!

— Ладно, мадемуазель, прошу следовать за мной, — тронул доктор Маньер готовую вот-вот расплакаться девушку за рукав. — Думаю, тут и без нас разберутся. Сухраб, вы с нами?

У «прекрасной собаки» тоже был довольно встревоженный вид. Она столбиком сидела на коленях у женщины, перебирала тоненькими, как спички, лапами, раскидистые уши время от времени начинали дрожать.

– Я знаю породу, – продолжала неистовствовать жена у него над ухом. – Называется пражский крысарик! Правда! Очень редкая порода! В Средневековье такие собаки спасли Прагу от чумы! Они истребили чумных крыс!

— Да, да, конечно, — взволнованно поправив очки, Нассири поспешил за французским доктором и Марьям. На пороге не выдержал — остановился. — Я вас очень прошу, Аматула, будьте с полковником осторожны, — попросил проникновенно, почти отечески. — Я знаю эту породу людей: они способны на любую пакость, на любой бесчестный поступок. Не доверяйтесь ему, ханум. Будьте начеку!

– Любая уважающая себя крыса перекусит этот организм на счёт «раз»!

– Они на самом деле охотники, Саша!

— Я знаю, Сухраб, с кем имею дело, — улыбнулась в ответ Джин. — Да и полковник знает, что я крепкий орешек и что у меня надежная защита, которую в сложившихся обстоятельствах ему лучше не испытывать на прочность. Так что, я думаю, он будет предельно вежлив со мной.

– Да в ней весу, должно быть, полтора кило! Какая уж тут охота!

Но его жену было не остановить – как же! Поблизости от себя она заметила собаку!.. Всё остальное забыто.

– Я подойду и познакомлюсь.

– Дай им хоть отдышаться, – недовольно сказал Герман. – И чаю выпить. Они только пришли.

Тонечка, приподнявшаяся было, чтобы бежать к «прекрасной собаке» и её хозяйке, плюхнулась обратно.

Тут её словно осенило.

— Я буду молить Аллаха, чтобы всё закончилось благополучно. Для всех. — Нассири многозначительно посмотрел на Джин, и она поняла, что он имеет в виду и Шахриара.

– Слушай, там же тоже собака осталась! У Кондрата! Она выходила из будки и гавкала на нас.

— Надеюсь, что Аллах услышит ваши молитвы, Сухраб.

Герман с усилием перескочил следом за ней на эту новую мысль. Он явно отставал!

* * *

– Это Ямбург, – сказал он наконец. – Кондрат его когда-то из Сибири привёз.

— Ага, Нассири, вот вы-то как раз мне и нужны! — раздался в коридоре грубоватый окрик полковника. — Кстати, почему, интересно, у вас сегодня не раздают противорадиационные фартуки? Радиация закончилась, а?!

– Он там остался совсем один, – затараторила Тонечка. – Его хоть покормить надо.

– Соседи покормят.

— Господин полковник, будьте любезны оставить пока доктора Нассири в покое, — поспешила вмешаться Джин, увидев на лице Нассири растерянность, вызванную внезапностью появления аль-Балами. — Согласно международному закону о защите личности, господин Нассири имеет право объясняться с представителями властей страны, от которой потерпел политические притеснения, в присутствии адвоката. И наш адвокат, месье Буа-Канн, сейчас подойдет. Пожалуйста, Франсуа, пригласите его сюда, — попросила она французского доктора, в замешательстве застывшего от наглости полковника в коридоре. — И приготовьте вместе с ним помещение, где господин полковник мог бы побеседовать с доктором Нассири так, чтобы ничьи права не были при этом нарушены либо ущемлены.

– А если нет?

— Хорошо, мадам, сейчас позову, — несколько севшим голосом ответил Франсуа. И прошипел вполголоса доктору Нассири: — Идемте уже скорее, Сухраб! Не мозольте ему глаза!

Он вздохнул.

Джин же тем временем сухо осведомилась у незваного гостя:

– Хорошо, мы поедем.

– Поедем, – повторила она. – Вот бы ещё раз в дом попасть, осмотреться. Может, что-нибудь и высмотрели бы…

— Не могу ли пока удовлетворить ваше любопытство я, полковник? Что вас привело к нам на этот раз? Пожалуйста, входите, — жестом пригласила она его в свой кабинет. — Не волнуйтесь, помещение уже обеззаражено, — наградила его Джин ехидной улыбкой, заметив, что тот слишком уж нерешительно переступает через порог. — Дело в том, господин полковник, что полоний… — на этом слове аль-Балами вздрогнул и втянул голову в плечи, — распространяется в окружающей среде с поистине молниеносной скоростью и цепляется ко всему, даже к частичкам пыли. Но незначительные количества его легко удаляются даже с помощью обычной влажной уборки. Моя же болезнь тоже уже практически побеждена, так что и меня вам бояться не следует. Присаживайтесь, — она указала ему на кожаный диван. — Я слушаю вас.

Александр Герман, московский продюсер, в прошлом режиссёр, человек системный, хваткий, процветающий и благополучный, никогда и ничего не добился бы в жизни, если бы время от времени не решался на самые странные и дурацкие поступки.

— Благодарю, ханум.

…Год назад он ввязался в расследование убийства артистки Дольчиковой и обрёл жену-сценаристку, тёщу – королеву-мать, тестя-генерала, дочь-студентку и племянника-африканиста[1]! Впрочем, Даня Липницкий никакой не племянник, а скорее тоже сын. В кроне семейного древа Липницких-Морозовых-Германов легко заблудиться, как в том самом дубе, который у Лукоморья. Там ещё златая цепь и кот!.. Так и у них.



Аль-Балами тяжело, с сопением, опустился на диван. Поерзал, устраивая свое тучное тело поудобнее. Джин заметила, что выглядит он гораздо хуже, чем в предыдущую их встречу: лицо опухло, глаза, и без того малюсенькие, превратились в узкие щелочки, украшенные снизу массивными синеватыми мешками. Судя по всему, переживания минувшей ночи не прошли для полковника даром: явно трясется и за свою карьеру, и за будущее благополучие.

Герман переложил на диване свою дублёнку и пошарил в карманах.

— Известно ли вам, ханум, — приступил к «допросу» аль-Балами, предварительно промокнув платком покрывшийся испариной лоб, — где сейчас находится капитан Лахути?

– Попасть в дом хорошо бы, – пробормотал он и выложил на стол связку ключей на автомобильном брелоке. – Попробуем? Может и попадём!..

— А почему это должно быть известно мне? — ответила Джин встречным вопросом, недоуменно пожав плечами и присев в кресло напротив. — Разве капитан Лахути — мой подчиненный, чтобы докладывать мне о своих планах? Впрочем, со слов нашей медсестры Марьям — она встретила его сегодня утром, — мне известно, что капитан уехал в Тегеран. А уж зачем он туда отправился — это, я полагаю, вам, господин полковник, известно лучше, чем мне.

Тонечка уставилась на связку.

— В котором часу он уехал?

– Я забрал из красной машины, – пояснил её муж. – Когда двигатель глушил, а потом сунул в карман и забыл. Тут только один ключ автомобильный, остальные скорее всего от дома.

— Точно не знаю, — вновь пожала плечами Джин, — но Марьям говорила, что где-то около девяти часов утра.

Тонечка перебирала ключи с таким восторгом, словно муж преподнёс ей букет орхидей.

Полковник опустил голову и замолчал. Его толстые, похожие на сосиски пальцы беспрестанно мяли берет, выдавая внутреннее нервное напряжение. Покатый шишковатый лоб снова покрылся испариной.

– Вот этот точно от наружного замка, а этот, скорее всего, от внутреннего… Саша! Ты гений! – И она бросилась ему на шею.

— Пока всё совпадает, — пробормотал он вполголоса, не отрывая взгляда от ковра. — Лейтенант аль-Карим сказал мне то же самое…

– А что ты там собираешься высмотреть? Есть идеи?

– Конкретных пока нет, но мне, например, очень любопытно, почему на кухне полный порядок и райский рай, а гостиная вся разнесена по кирпичикам! А это, считай, одна комната!

Герман немного подумал:

«А ты надеялся, что Шахриар пустит себе пулю в висок, и ты приедешь сюда лишь затем, чтобы забрать его труп и отчитаться перед начальством в ликвидации отступника, позволившего себе нарушить приказ и попрать столпы учения Хомейни? — позлорадствовала мысленно Джин. — Или рассчитывал, все-таки застав бывшего лучшего друга, который спас тебе когда-то жизнь, живым и невредимым, укокошить его самолично? Впрочем, вряд ли… Ты ведь для того и придумал звонок от доктора, чтобы Шахриар сделал всё сам, а ты бы лишь пенки сиял, не пачкаясь. Да еще и повышение в звании потом за это получил бы. Нет, Шахриар ошибался: ты никогда не был ему другом! Напротив, ты люто ненавидел его и всю жизнь завидовал ему. Он-то вырос в хорошей интеллигентной семье, учился на архитектора, а ты в это время мыл унитазы в отеле „Шератон“ и яростно ненавидел богачей, справлявших в эти унитазы нужду. Зато потом ты попал на „нужную“ волну, и, возможно, эта волна возносила бы тебя всё выше, если б на твоем пути не выросла вдруг эта тощая жердь-врачиха из миссии, как ты меня называешь. Однако неудачка у тебя вышла с генеральскими-то нашивками, разлюбезный ты наш полковник аль-Балами! Как бы теперь тебя вообще ни разжаловали за „упущенную рыбку“. Обидно, небось, да? Еще бы! Вся карьера насмарку…»

– Может, потому что они в гостиной подрались? А не на кухне?

– Или потому, – подхватила Тонечка, – что устроить образцово-показательный разгром в одном помещении проще, чем в двух. Особенно ночью и чтоб без лишнего шума. Хорошо бы ещё с соседями поговорить, может, ночью кто-то что-то видел или слышал?

— Что ж, ханум, если вам добавить больше нечего, тогда я, пожалуй, потолкую с вашими сотрудниками. — Аль-Балами нарочито бодро шлепнул берегом себя по колену, но Джин заметила, что пальцы у него буквально ходуном ходят.

– Как ты это себе представляешь? Поговорить с соседями?

Тонечка махнула рукой.

– Ну, это очень просто придумать. Придумывать вообще просто!

— Не возражаю, господин полковник, — ответила она с холодной любезностью. — Сейчас я приглашу сюда медсестру Марьям, но с ней вы обязаны будете говорить в моем присутствии. Девушке еще нет восемнадцати лет, и согласно имеющейся у меня доверенности от её отца, за соблюдением интересов Марьям слежу я. Вот подтверждающий мое право документ, — открыв ящик стола, она извлекла из него и показала аль-Балами бумагу, заверенную юристом. — Одну минуту. — Джин взяла трубку, быстро набрала номер. — Марьям, — произнесла ровно, чтобы не волновать девушку понапрасну, — зайди ко мне, пожалуйста. Полковник аль-Балами хочет задать тебе несколько вопросов. Да, разумеется, в моем присутствии. Сейчас она придет, — сказала Джин полковнику, отключив мобильник. — Может быть, желаете чаю, господин полковник? С сахаром вприкуску, например.

Герман усмехнулся.

– Кому как.

Она с трудом сдержала усмешку, вспомнив, сколь вальяжно вел себя аль-Балами за столом у бассейна в прошлый раз. Бедняга! Тогда он и помыслить не мог, что скоро будет сидеть на краешке дивана, прилагая неимоверные усилия, чтобы хозяйка кабинета не заметила, как у него зубы стучат от страха.

– Мне просто. Саша, я хочу такую собаку! Вот именно такую, ты посмотри только!..

Ему опять понадобилось несколько мгновений, чтоб сообразить, о чём речь.

— Нет, нет, благодарю, — полковник отказался так поспешно и с таким неприкрытым ужасом, словно Джин предложила ему не чай, а змеиный яд.