— Кристоф, внизу стоит машина доктора Нассири, в ней — больной с радиационным нефритом. Марьям сказала, что специальная палата для него уже готова…

— Так точно, мадам…

— Перенесите больного в эту палату и подготовьте аппарат гемодиализа к работе, я сейчас подойду.

— Слушаюсь, мадам.

— Аматула, вам лучше вернуться в постель, — из операционной вышел доктор Франсуа Маньер, высокий сухощавый француз с тонкими чертами лица и кудрявой рыжей шевелюрой. — Я вполне могу справиться с этой работой и сам.

— Нет, Франсуа, — отрицательно мотнула головой Джин.

— Почему? — удивился тот.

— Объясните мне лучше, Франсуа, почему вы до сих пор не в защитном костюме? — вопросом на вопрос ответила Джин. — Разве Марьям не передала вам мое распоряжение?

— О, передала, конечно, — смутился Франсуа. — Просто я еще не успел, простите.

— Вы очень легкомысленны, Франсуа, — укоризненно покачала головой Джин. — И, пожалуйста, вернитесь к своим основным обязанностям — к помощи пострадавшим от землетрясения. — Она опустила больную руку, так как держать её на весу было трудно. — А проблемы с радиацией я возьму на себя, раз уж оказалась к ним причастна.

— Но, Аматула, вы же не совсем здоровы… — Доктор автоматически поправил на переносице очки в тонкой золотой оправе.

— Возражения не принимаются, Франсуа. В конце концов глава миссии — я, значит, мне и принимать решения, — примирительно улыбнулась она ему и вернулась в свою комнату. — Как дела? — спросила Жерома.

— Ранение поверхностное, мадам. По касательной царапнуло, — ответил тот, накладывая на рану Нассири повязку.

— Сущая ерунда, я же так и сказал с самого начала, — машинально пробормотал раненый, но безысходная грусть в глазах выдавала, что его мысли сейчас далеко. И действительно: стоило Джин приблизиться, как он снова заговорил о том, что волновало его сейчас больше всего: — Я не понимаю, Аматула! Как они посмели обстрелять нас?! Они же знали, что в машине только я и тяжело больной юноша со старухой-матерью! И что все мы безоружны и не сможем себя защитить! Мне словно в сердце выстрелили, Аматула…

— Они выполняли приказ своего насмерть перепуганного начальства, — вздохнула Джин. — Представляете, Сухраб, какой резонанс в обществе вызовет доставка в миссию Красного Креста больного, зараженного полонием?! К тому же полонием, предназначенным для военных целей. Уверена, кстати, что они стреляли не для того, чтобы только попугать вас, а для того, чтобы убить. И сейчас наверняка очень сожалеют, что промахнулись.

— Но что же нам теперь делать? — растерянно взглянул на нее доктор.

— Ждать, — просто ответила Джин. — Лечить Али и ждать. Рано или поздно ваши преследователи явятся сюда и огласят свои требования. Вот тогда и узнаем, чего они хотят. Об одном прошу, Сухраб, — понизила голос Джин, — не верьте ни одному их слову и не соглашайтесь ни на какие их предложения, даже самые заманчивые! Обманут. Кстати, вы успели связаться с семьей?

— Да, еще там, в госпитале, — кивнул Нассири. — Сказал Парванэ, так зовут мою жену, чтобы немедленно собирала всех членов семьи и ехала с ними во французское посольство. А теперь вот то и дело набираю номера то жены, то сына, но ни один из них не отвечает, — сокрушенно развел он руками. — Моя Парванэ — редкая копуша, всегда долго собирается. А я тут переживай за них…

— Будем надеяться, что они уже на месте, — успокаивающе похлопала его по плечу здоровой рукой Джин. — Я звонила в Женеву, проволочек возникнуть не должно. Если ваши родственники не позвонят сами, чуть позже я свяжусь с французским послом, и мы всё узнаем. А сейчас мне надо идти к Али…

— Я с вами, Аматула, — оживился Нассири. — Вам трудно будет управляться с ним одной рукой.

— У меня тут много помощников.

— Нет, ханум, позвольте и мне принять участие в судьбе юноши, — проявил Нассири настойчивость.

— Ну что ж, — сдалась Джин, — надевайте защитный костюм и приходите.

Самой ей облачиться в защитную экипировку без помощи Марьям, да еще с одной действующей рукой, было непросто, но, стиснув зубы, Джин справилась с этим. Затем, опираясь на руку Кристофа, направилась к больному и уже издалека увидела его мать: Самаз поджидала её у входа в палату сына. Как только Джин приблизилась, женщина бросилась к ней и, упав на колени, обхватила за ноги. От слабости и неожиданности Джин пошатнулась; Кристоф удержал её, взяв под локоть.

— Поднимитесь сейчас же, Самаз, умоляю! — воскликнула Джин.

— Их всех умертвили, всех… — Самаз запрокинула голову вверх, её сухонькое, испещренное морщинами и измученное страданиями личико было залито слезами. — Всех, госпожа, всех до единого! Я была в коридоре и видела всё собственными глазами! Они даже не прогнали меня, потому что, видимо, собирались умертвить позже и меня вместе с сыном. Потому и не боялись, что я смогу рассказать кому-нибудь об их жестокости…

Подошли Жером и доктор Нассири.

— Пожалуйста, помогите госпоже Самаз встать, — попросила Джин санитара.

Жером подхватил женщину под руки:

— У нас так не принято, госпожа. Вы смущаете доктора.

— Вся наша надежда теперь только на вас, ханум, — коснулась Самаз защитной перчаткой рукава Джин. — Мы с сыном живы до сих пор только благодаря вам и доктору, — она бросила благодарный взгляд на Нассири. — Его бы, я уверена, тоже живым оттуда не выпустили. Чтобы никому ни о чем не поведал. Они уже направлялись к палате Али, когда доктор шепнул мне, что вы, ханум, готовы спрятать нас. Вы нам посланы самим Аллахом, ханум! — Слезы снова ручьем хлынули из глаз женщины, и она, обмякнув, повисла на руках Жерома.

— Успокойтесь, Самаз, — ласково погладила её Джин по защитной шапочке. — Здесь вам ничто не угрожает. Однако нам с доктором Нассири пора идти к вашему сыну, пришло время очередной процедуры. Жером, — обратилась она к санитару, — пока мы с доктором будем заняты, позаботьтесь, пожалуйста, о госпоже Самаз. Отведите её в комнату отдыха, напоите горячим чаем… Впрочем, не мне вас учить.

— Всё сделаю, мадам, — кивнул тот. — Идемте со мной, госпожа Самаз.

Уставшая и ослабевшая женщина покорилась, и Джин с Нассири несколько мгновений молча смотрели ей и санитару вслед. Потом Нассири глухо произнес:

— Признаться, ханум, я только сейчас, со слов Самаз, узнал, что вы и меня спасли от верной гибели. Странно, но там, в госпитале, мне такая мысль даже не пришла в голову… — Он тяжело вздохнул. — Получается, что простая безграмотная женщина оценила ситуацию точнее и дальновиднее, чем я со всеми своими учеными степенями. Как мог я быть таким наивным?! — сокрушенно обхватил он голову руками.

— Самаз почувствовала опасность женской интуицией и материнским сердцем, — успокоила его Джин. — Вы ведь привыкли искать во всем логику и рациональность, а любая диктатура к голосу разума как раз глуха. В своих действиях палачам свойственно руководствоваться самыми примитивными инстинктами.

— Но это же чудовищно! — ожесточенно потер виски пальцами собеседник. — Чудовищно!

— Чудовищно, — мрачно согласилась Джин. — Но пока, к сожалению, мы не в силах этого исправить. И вообще нас ждет пациент, Сухраб.

— Да, да, идемте скорее к Али, ханум, — глаза Нассири быстро приняли осмысленное выражение.

* * *

Зеленые датчики размеренно мигали, аппарат искусственной почки работал исправно, давление, подскочившее было из-за промедления с процедурой, снова вернулось к норме. Джин наклонилась к больному: он дышал ровно и спокойно, избавившееся от отеков лицо выражало умиротворение. Али спал. На столике у двери завибрировал мобильный телефон — Джин намеренно отключила звонок, чтобы не разбудить невзначай больного. Жестом попросив Нассири проследить за процессом, Джин взяла трубку и увидела на дисплее номер Марьям. Сердце тревожно сжалось: неужели случилось что-то непредвиденное? Джин тихо вышла в коридор, поднесла трубку к уху и, приподняв край шапочки, сказала:

— Я слушаю тебя, Марьям.

— Ханум, — напряженно зазвенел голос Марьям, — они преследуют меня! Я еду к миссии, но боюсь не доехать — они могут перерезать мне дорогу!

— Кто?! Кто тебя преследует, Марьям?

— Две машины. Номера и стекла залеплены грязью, водителей не вижу. Что мне делать, ханум?

— Для начала успокоиться, — Джин придала голосу учительские нотки. — Теперь посмотри по сторонам: где конкретно ты сейчас находишься?

— Еду по главной городской трассе, скоро — поворот к миссии, но боюсь, именно на перекрестке они меня и подловят. С двух сторон. Я выполнила всё, что вы просили, госпожа. Мне кажется, мастер понял меня. Во всяком случае он очень встревожился и попросил за него не беспокоиться. Просил также передать, что при первой же возможности сообщит вам свой новый адрес. А мне сказал, чтобы я заботилась о вас. Спрашивал о вашем здоровье. Я сказала, что вы повредили руку, и он очень расстроился. Я ничего лишнего не наговорила, ханум? — спохватилась девушка.

— Нет, нет, Марьям, ты всё сделала правильно, спасибо тебе, — ответила Джин, улыбнувшись. И вернулась к расспросам: — Где именно эти машины к тебе привязались?

— Они поджидали меня на выезде из деревни, — доложила Марьям. — Сначала я не обратила на них внимания, но потом заметила в зеркало, что они повторяют все мои маневры. И тогда поняла, они едут за мной, ханум.

— Скорее всего они думают, что за рулем сижу я, — предположила Джин, — поскольку я чаще всех пользуюсь этим «шевроле».

— Но кто они, ханум, и чего от вас — или от меня — хотят?!

— Думаю, ищейки «Министерства информации», — ответила Джин. — Но ты для них интереса не представляешь, я уверена. Так что не волнуйся, Марьям. Просто им надо показать, что они ошиблись в объекте слежки. Поэтому договоримся так: сейчас ты доедешь до ближайшей заправки и спокойно, не обращая на них ровно никакого внимания, выйдешь из машины. Заправишь бак бензином, неторопливо попьешь кофе… Думаю, этого хватит, чтобы твои преследователи поняли свою ошибку и удалились восвояси несолоно хлебавши.

— Хорошо, ханум, спасибо, ханум, — голос девушки зазвучал в трубке гораздо бодрее. — Я позвоню вам с заправки!

— Обязательно. Я буду ждать, Марьям. Будь осмотрительна, пожалуйста.

— Обещаю, ханум.

Джин нажала кнопку завершения разговора, опустила трубку. Рука снова заныла. Пришло время сменить повязку и сделать инъекцию, но Джин пока было не до себя. Она прокручивала в голове рассказ помощницы. Та сказала, что «хвост» прицепился к ней только на выезде из деревни, но неопытная в шпионских делах девушка могла просто не заметить его раньше. Впрочем, тогда бы «министерские» ищейки, думая, что следят за ней, Джин, схватили бы Марьям вместе с Тарани, а не стали бы пристраиваться к ней на обратном пути. Отсюда следует два вывода: или Тарани у них пока вне подозрений, или они взяли его сразу после отъезда Марьям. Узнать, удалось ли Тарани уйти от ареста, Джин, к сожалению, не могла: в отличие от них с Марьям у него не было швейцарской связи, блокирующей прослушивание. И если она сейчас наберет номер его мобильного телефона, то сделает ему только хуже: наведет на Тарани подозрения, которых пока, возможно, у службы безопасности по отношению к нему нет. Нет, рисковать нельзя. Ни в коем случае. Надо просто ждать и надеяться, что мастеру удалось ускользнуть. А визит к нему Марьям можно было легко объяснить: например, у ремонтников-водопроводчиков возникли кое-какие вопросы в связи с установкой изготовленной им трубы. Марьям же — простая сотрудница миссии, которой подобные задания поручают, дескать, по пять раз на дню. Разумеется, агенты рассчитывали, что в свете последних обстоятельств Джин, поняв, что попала в поле зрения службы безопасности, постарается активизировать контакты со своими соратниками. И теперь то, что вместо нее в «шевроле» оказалась медсестра Марьям, должно сбить их с толку.

Джин вернулась в палату. Доктор Нассири стоял рядом с больным, проверяя его давление.

— Осталось еще сорок пять минут, — сообщил он шепотом, заслышав её шаги.

— Как давление? — тоже шепотом спросила она.

— Держится в норме.

— Отлично. На этот раз, — Джин подошла ближе, — удлиним перерыв между сеансами гемодиализа: возможно, под воздействием терапии одна из почек реанимируется и начнет функционировать самостоятельно. Главное теперь — не допускать накопления жидкости свыше трех литров и постоянно контролировать уровень гемоглобина.

— Сейчас сто двадцать, — сообщил Нассири.

— Норма, — удовлетворенно кивнула Джин. — Значит, всё делаем правильно.

Снова зашелестел телефон, на сей раз в кармане у Нассири. Он вынул аппарат, взглянул на дисплей, вздрогнул и устремился к выходу из палаты, шепнув на ходу:

— Жена.

Джин присела в кресло у кровати больного, чтобы не упасть от головокружения и слабости. Нассири вернулся минуты через две. Наклонился к Джин, прошептал возбужденно:

— Жена наконец позвонила! Все мои уже в посольстве, приняли их хорошо.

— Ну я же вам говорила, — улыбнулась под маской Джин.

Улыбки её Нассири видеть не мог, но теплоту голоса почувствовал.

— Я безмерно вам благодарен, Аматула! — он горячо и взволнованно сжал пальцы её здоровой руки.

Под окном резко, противно взвизгнув тормозами, остановилась машина. Джин встала, подошла к окну, приподняла жалюзи. Увидела внизу свой «шевроле», из которого стремительно выскочила Марьям. Придерживая руками длинную тунику и перепрыгивая через несколько ступенек, она взбежала по крыльцу в здание миссии. Джин уже хотела отойти от окна и отправиться навстречу Марьям, как вдруг во двор въехали еще две машины. Но не те залепленные грязью, которые преследовали Марьям, а полицейские. Из первой машины вышли несколько военных, в том числе Лахути. Он поспешно подошел ко второй машине, распахнул дверцу. Из нее вышел офицер, судя по всему, выше рангом. А по коридору уже бежала Марьям — Джин отчетливо слышала её торопливые шаги и учащенное дыхание.

— Марьям, туда нельзя без защитного костюма! — раздался в коридоре окрик доктора Франсуа. — Немедленно вернитесь и оденьтесь как положено!

Чтобы Марьям не влетела с разбегу в палату Али, Джин поторопилась выйти в коридор сама.

— Ханум, — воскликнула, едва увидев её, девушка, — они уже внизу!

— Я видела, Марьям. Успокойся, иди за мной. — Джин завела помощницу в свой кабинет. — Ты хочешь сказать, что это и есть преследовавшие тебя люди? — спросила, дав ей время отдышаться.

— Нет, ханум, — ответила медсестра взволнованно, — те, которые меня преследовали, отстали, как вы и сказали, сразу после моей остановки на заправке. Несколько минут, пока я заправляла машину, понаблюдали за мной со стороны, а потом развернулись и уехали.

— Значит, я была права: они просто спутали тебя со мной, — покачала головой Джин.

— Да, видимо, так. Но поскольку они оставили меня в покое, — продолжила Марьям, — я не стала задерживаться и пить, как вы советовали, кофе, а сразу, заправив машину, поехала сюда. И вдруг на подъезде к миссии столкнулась с двумя полицейскими машинами. Испугавшись, что они хотят вас арестовать, решила опередить их и предупредить вас, ханум.

— Спасибо, Марьям, — тепло поблагодарила Джин помощницу. — Ты умница, всё сделала правильно. Теперь передохни немного. Выпей кофе, раз уж на заправке не получилось, а потом надевай костюм и подключайся к работе. Дел у нас как всегда невпроворот.

— А как же быть с полицией? — перешла на шепот Марьям. — Они ведь, наверное, приехали, чтобы арестовать вас из-за того зараженного радиацией больного, для которого вы утром попросили приготовить палату. Я угадала?

— Возможно, — уклончиво ответила Джин. — Но арестовать кого бы то ни было на территории миссии они не смогут, не имеют права. Кишка тонка, как сказала бы моя мама. Так что не волнуйся, дорогая. Всё, на что они способны сейчас, это лишь объявить, что больше в наших услугах не нуждаются и потребовать выезда из страны. А мы, в свою очередь, не сможем выполнить их приказа, пока не получим аналогичного распоряжения из Женевы, от своего непосредственного руководства. Так что, как ни крути, в любом случае им придется сначала договариваться с Женевой. А это значит, что время у нас еще есть…

Дверь открылась, и в кабинет размашистым шагом вошел капитан Лахути.

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине, Аматула, — сурово произнес он вместо приветствия и многозначительно посмотрел на Марьям.

— Хорошо, капитан, — поняла его Джин. — Марьям, — обратилась она к помощнице, — пей кофе, надевай защитный костюм и отправляйся на подмогу к доктору Нассири. В ту самую палату, которую мы приготовили сегодня утром.

— Слушаюсь, ханум.

Бросив на Лахути встревоженный взгляд, девушка вышла из комнаты, и вскоре её шаги в коридоре затихли.

* * *

Лахути молчал, пристально глядя на Джин. Почувствовав себя под его взглядом неуютно, она встала и подошла к окну, раздвинула жалюзи. Обе машины по-прежнему стояли внизу, но теперь их со всех сторон окружали солдаты исламской стражи.

— Я слушаю вас, капитан, — Джин повернулась к Лахути; её стала утомлять затянувшаяся пауза.

— В одной из машин внизу, — словно нехотя произнес Лахути, — находится полковник аль-Балами. Он специально прибыл из Тегерана, чтобы потребовать выдачи иранских граждан, которых вы укрываете на территории миссии, а также немедленного закрытия миссии и её эвакуации из Ирана. С большим трудом мне удалось уговорить его немного повременить с ультиматумами и позволить побеседовать с тобой. Он разрешил.

— И о чем же вы хотите поговорить со мной, капитан? — Джин опустилась в кресло.

— Мадам, вам пора принимать лекарство и делать перевязку, вы нарушаете график лечения, — строго напомнил ей о необходимости соблюдения порядка проведения процедур заглянувший в кабинет доктор Маньер.

— Благодарю вас, Франсуа, — откликнулась Джин. — Чуть позже, пожалуйста.

— Нельзя относиться к собственному здоровью столь безответственно и легкомысленно, мадам! — урезонил её Маньер.

— Дайте мне полчаса, Франсуа, — повторила она с ноткой недовольства. — Прошу вас.

Обиженно пожав плечами, доктор закрыл дверь кабинета с обратной стороны.

— Я мог бы подождать, — сказал Лахути.

— А тегеранский полковник? — усмехнулась Джин. — Тоже? Нет уж, капитан, давайте лучше поскорее закончим разговор и вернемся каждый к своим проблемам.

— Разве мы не перешли на ты? — Шахриар недвусмысленно повел глазами на закрытую сейчас дверь в спальню. — Или мне всё приснилось? Мы здесь одни, Аматула. — Он подошел, нежно притянул её к себе, и тепло его тела вмиг напомнило Джин о недавно пережитой близости. — Что тебе мешает быть со мной искренней?

— Машины за окном, — снова усмехнулась Джин и, вздохнув, отстранилась. — И твой тегеранский полковник. — Она твердо посмотрела Шахриару в глаза: — Что ты хочешь выведать у меня? Выдам ли я иранским властям доктора Нассири и Али Агдаши с его матерью? Так я отвечу: нет, не выдам. Пусть даже не надеются. Так и передай своему полковнику: я гарантировала всем троим защиту Красного Креста и отступаться от своих слов не намерена.

— Мне известно кое-что такое, чего не знает тегеранский полковник, — сказал Шахриар, сверля Джин своими огромными глазищами. — Не знает, потому что я еще не доложил. Потому что сначала хотел поговорить с тобой и услышать твои ответы.

— И что же тебе известно? — спросила Джин как можно спокойнее, стараясь ничем не выдать охватившего её волнения.

— Ты не Аматула Байян! — выпалил он, схватив её за плечи и развернув лицом к себе.

— И кто же, если не секрет? — она нашла в себе силы улыбнуться и игриво повести бровью.

— Я не знаю, — разом сник Шахриар. — Блефовать и врать не хочу. Просто не знаю. Но ты не Аматула, это точно. И ты — не мусульманка. Это видно по твоим поступкам, походке, голосу, жестам… Да даже по поведению в постели наконец! Ты не привыкла подчиняться мужчине, ты всегда подчеркиваешь равенство с ним и даже рвешься им командовать. Я не знаю, кто ты на самом деле. Но не стал делиться своими подозрениями с начальством, иначе меня сразу заставили бы копать под тебя. А мне этого совсем не хочется. Хочется сохранить хотя бы иллюзию взаимности былых чувств друг к другу.

— Зачем? — Джин опустила голову, чтобы скрыть смущение.

— Не знаю, — снова признался Шахриар. — Просто раз ты не Аматула Байян, значит, мы никогда не сможем вступить с тобой в брак. Даже временный. А с рухнувшей надеждой на счастье смириться очень трудно, поверь.

— Почему же рухнувшей? Разве всё дело только в имени?

— Не только. Еще и в том, что рано или поздно ты уедешь отсюда, а я останусь. Конечно, я мог бы отправиться за тобой в Ирак, но теперь понимаю, что и Ирак — не твоя родина. Название страны выдумано, как выдумано и твое имя. А где твоя настоящая родина, я не знаю. Впрочем, это и не важно: наверняка тебя там ждет другой мужчина.

Джин вздрогнула, но промолчала. Рука разболелась не на шутку, но она старалась о ней не думать. Гораздо сильнее её подмывало спросить у Шахриара, как он догадался, что она не та, за кого себя выдает. Но это значило бы признать верность его слов. А время для признаний еще не наступило. Да и вряд ли наступит, с её-то работой. Ведь даже если сейчас Джин выдворят из Ирана, это совсем не значит, что в скором времени ей не придется выполнять какие-нибудь задания в Ираке или Саудовской Аравии, например. А может, и снова здесь, в Иране, только под новым именем… Нет, разведчик не имеет права даже мимолетным намеком разрушить собственную легенду. Зачем помогать местной контрразведке? Даже если к одному из контрразведчиков испытываешь непростительно теплые чувства…

— Уверяю тебя, ты ошибаешься, Шахриар, — произнесла Джин тихо, но твердо. — Я знаю, что твоя работа заключается в том, чтобы подвергать всё и вся сомнениям, но в случае со мной ты явно переусердствовал. Я — Аматула Байян, и всё, что я говорила о себе и своих чувствах к тебе — правда.

Он обошел кресло, встал перед ней, кивнул на повязку на её руке, спросил саркастически:

— И о своей ране правду расскажешь? — Джин отвела взгляд. — Я так и знал, — криво усмехнулся он. — Но можешь не утруждать себя очередными фантазиями: я уже проконсультировался со специалистами. И теперь точно знаю, что доктор Нассири солгал мне. Ты не могла получить столь сильный ожог во время первого визита к Эбаде, поскольку концентрация излучения в его палате была на тот момент не слишком велика. Я ведь, если помнишь, тоже находился тогда вместе с вами и тоже без защитного костюма, однако почему-то не пострадал. Не странно ли, а? Да, я в курсе, что у Сухраба покраснела кожа на бедре, но он сам признался, что помогал санитарам переворачивать Эбаде. Однако даже при столь плотном контакте он, в отличие от тебя, умудрился избежать лучевого ожога. Понимаешь, к чему я веду? — Джин молчала. — К тому, что если бы ты в тот день тоже прикасалась к Эбаде, то отделалась бы, как и Нассири, всего лишь покраснением кожи. Исходя же из твоего довольно серьезного ожога, я могу утверждать, что ты навещала Эбаде позже! Скажу даже точнее: за день до его смерти. В тот самый момент, когда доктор Нассири отлучился из палаты Али Агдаши, чтобы ответить на звонок из Тегерана. Мать этого Агдаши, конечно же, всё видела, но покрывает тебя, поскольку надеется, что ты спасешь её сына. И её я могу понять. А вот тебя, Аматула, — или как там тебя зовут по-настоящему? — не понимаю. И потому прошу объяснить мне, зачем ты ходила к Эбаде? Чем ты вообще здесь, в Иране, занимаешься? Что тебе нужно? Чего ты хочешь?! — повысил он голос.

Лицо Джин словно окаменело. Скулы заострились, глаза приобрели стальной блеск.

— Я не могу сказать тебе, Шахриар, что мне нужно и чего я хочу, — ледяным тоном начала она чеканить слова, — но зато могу в доступной форме перечислить всё то, что мне не нужно и чего я не хочу. — Встала, подошла к окну, сдернула с головы шапочку, рассыпав по плечам длинные каштановые волосы. — Итак, в первую очередь я не хочу того, чего, напротив, сильно желают твои начальники: начиная с полковника, который ждет тебя сейчас внизу в машине и заканчивая президентом страны Ахмадинежадом и верховным рахбаром Ирана Али Хаменеи. Проще говоря, я не хочу, чтобы Иран располагал атомным оружием.

— Вот как? — натянуто усмехнулся Лахути. Присел на угол стола, закурил, протянул: — Интере-с-ссно. И почему же, позволь спросить?

— Ну уж, конечно, не потому, что желаю завоевания Ирана Соединенными Штатами или какими-нибудь другими странами. Отнюдь. Напротив, я желаю мира и процветания Ирану так же, как и родному Ираку. Хотя отчасти ты прав: моя сознательная жизнь связана в основном с Европой, и понятие «настоящей родины» для меня действительно несколько сместилось. Но речь сейчас не об этом. Мне доподлинно известно, Шахриар, что страны, сотворившие на своих территориях так называемые «ядерные щиты» — предмет вожделения нынешнего Ирана, — уже не раз и не два сильно пожалели об этом. И Америка после аварии на станции Три-Мейл-Айленд в Пенсильвании, и Россия после трагических событий в Чернобыле, и Япония после нескольких аварий, произошедших на местных атомных станциях… Я уж не говорю о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки в 1945 году, вина за которые до сих пор несмываемым пятном лежит на Соединенных Штатах. К сожалению, Шахриар, гениальные ученые, расщепившие атом и создавшие потом на его основе атомные бомбы, и сами до конца не осознавали последствий своих изобретений. И не знали, что бомбардировка Японии Америкой опасна и для самих американцев, а не только для японцев. Ведь планета наша круглая, а расстояния для радиации, переносимой такими природными явлениями как снег, дождь, наводнение, ничего не значат. Последствия устроенной на территории Японии собственными руками бомбардировки Штаты спустя годы испытали на себе — в виде резкого всплеска заболеваемости раком. Да, да, радиация способна храниться в почве и атмосфере очень долго, а потом разноситься по всему миру даже безобидным на вид ветерком. А уж когда осядет и поселится в чьем-нибудь организме, постепенно разрушит его так, что никакой рак с ней в этом не сравнится. Поверь, Шахриар: все обладающие ядерным оружием страны хотели бы сейчас от него избавиться, да только это, увы, уже невозможно. Почему? Во-первых, поступить так им не позволяет их статус супердержав, вынуждающий приносить в жертву политическим преференциям здоровье собственных граждан. Во-вторых, от ядерного оружия не так-то легко избавиться: бомбы сами по себе не исчезнут, их не растворишь ни в воздухе, ни в каком другом веществе. А если взорвать под землей или в космосе, можно спровоцировать мировую катастрофу, а то и гибель всей планеты. Вот и получается, что лучше их просто не трогать. Но и не создавать новых! И не верить выжившим из ума деятелям от армии, что 60 мирных лет на земле после Второй мировой войны — это якобы заслуга именно наличия у сверхдержав ядерного оружия. Это всё ложь! Ядерное оружие — не гарант мира и не препятствие для развязывания Третьей мировой, как полагают некоторые. Ядерное оружие — это бич человечества. Как бы глубоко и в какие бы надежные бункеры его ни спрятали, оно всё равно вступит в реакцию с окружающей средой: железом, камнем, свинцом… Согласно научным открытиям последних десятилетий, мертвой природы не существует! Она вся живая, даже если неподвижна. И, значит, радиация, просочившись сквозь любые преграды, всё равно будет тихо и незаметно калечить человечество: пресекать рождаемость, полностью разрушать иммунитет, заставлять людей умирать от банальной простуды… Взять хотя бы тот же СПИД: ученые склонны считать, что лежащий в основе этого страшного заболевания обезьяний вирус мутировал именно под воздействием радиации! И чтобы хоть как-то спасти редкие островки земли, еще не пораженные страшными радиационными метастазами, необходимо сообща и всеми силами бороться за прекращение разработок в ядерной области, за нераспространение атомного оружия и, если оставаться честными до конца, то и за остановку развития так называемого «мирного атома». И вот как врач, видевший страдания не только Эбаде, но и многих других людей, как образованный человек, знающий, что укрыться от всепроникающей радиации попросту невозможно, я категорически выступаю против того, чтобы Иран обзавелся собственной ядерной бомбой. По правде говоря, я против и строительства атомной станции в Бушере. Ваше правительство, Шахриар, заботится вовсе не о безопасности страны, а о себе и долговечности своей власти. Следуя примеру коммунистической России, оно готовит собственному народу не свободу, а вечную неволю, надежно обнесенную вместо колючей проволоки ядерным щитом. Правда, развал Союза показал, что это тоже не панацея, однако наличие ядерного оружия в бесконтрольной ныне России еще страшнее и ужаснее, ибо чревато такими последствиями, которые нормальному человеку трудно даже вообразить себе. И я абсолютно убеждена, Шахриар, что ядерное оружие нельзя не только распространять и преумножать, но и изобретать заново. Лучше законсервировать его на том уровне и в том количестве, в каком оно уже существует, и направить все усилия науки на разработку средств для борьбы с влиянием источаемой им радиации на здоровье людей. Ведь если уж даже такая мощная и богатая держава как США с трудом борется с последствиями радиационных катастроф, то какого финала ждать Ирану, случись здесь авария чуть серьезнее последней? А ведь Иран — территория уже исторически и геологически крайне нестабильная, раз подвержена частым землетрясениям. Представляешь, что станет с Ираном, если на его земле произойдет катастрофа, равная по силе Чернобыльской? Да вы здесь все просто вымрете! И тогда за что, спрашивается, так упорно бьются твои начальники, Шахриар? Ты по-прежнему веришь, что за независимость иранского народа? Впрочем, можешь не отвечать. Главное, что я наконец озвучила тебе свою позицию. И, смею надеяться, озвучила предельно ясно.

Лахути молча докурил, затушил сигарету в пепельнице и, подняв на Джин глаза, спросил:

— А что все-таки тебе нужно было в палате Эбаде?

Джин вздохнула и, секунду помедлив, с вызовом ответила:

— Хорошо, скажу, так и быть. Я взяла с подушки бедняги Эбаде его зараженные полонием волосы и отправила их на экспертизу в одну авторитетную международную организацию. Действовала в одиночку, самостоятельно и по собственным каналам, никого из окружающих в свои дела не посвящая и не вовлекая. Образцы волос уже подвергнуты тщательной и всесторонней экспертизе, так что твоим тегеранским начальникам, Шахриар, в ближайшее время придется объясняться с мировым сообществом с высокой трибуны ООН. Или, для начала, объяснить экспертам МАГАТЭ цель промышленного производства полония на территории Ирана. Ведь не для местных же фотолюбителей, желая скрасить им хобби, вы производите полоний в таких больших количествах? И уж явно не для лечения онкологических больных, число которых теперь, в связи с аварией на секретном заводе, неизмеримо возрастет? Особенно после того как зараженных радиацией людей, уничтоженных сегодня утром сотрудниками вашего министерства, похоронят, ради сохранения секретности, без соблюдения каких бы то ни было мер предосторожности… — Почувствовав слабость в ногах, Джин шагнула от окна к креслу, чтобы присесть, но комната, как и в прошлый раз, вдруг закачалась перед глазами, грозя вот-вот опрокинуться потолком вниз. Пошатнувшись, Джин быстро ухватилась одной рукой за подоконник.

— Аматула, что с тобой?! — вихрем рванул к ней Лахути, чудом не сбив пепельницу со стола. Подбежал, обхватил за плечи, проворчал беззлобно: — Говорил же тебе, чтобы лекарство сначала приняла…

— Помоги мне сесть, пожалуйста, — слабым голосом попросила Джин. — И позови Марьям с доктором Маньером… Скорее.

— Сейчас, сейчас, держись…

Осторожно опустив Джин в кресло, Шахриар одним прыжком подскочил к двери, распахнул её настежь и крикнул сперва по-персидски, а потом и по-английски:

— Док! Сестра! Скорее сюда! Госпоже Байян плохо!

* * *

— Ханум, ханум, что с вами? — Марьям пронеслась мимо Лахути быстрая и невесомая как стрекоза, опустилась на колени перед Джин. — Что с вами, ханум? Не молчите, а?

Следом вбежал доктор Маньер с лекарствами и перевязочным материалом.

— А я ведь предупреждал вас, Аматула, что нельзя пренебрегать лечением, — не преминул он пожурить Джин, растворяя антидот в ампуле с физраствором. И скомандовал: — Марьям, готовьте шприц!

— Шахриар, — повернула Джин бледное, без кровинки, лицо к капитану Лахути, — передайте своему полковнику мой отрицательный ответ. Мои действия согласованы с главной штаб-квартирой в Женеве и соответствуют уставу нашей организации. Ни Али Агдаши, ни его мать, ни доктор Нассири не будут выданы вам без соответствующих распоряжений из Женевы, ибо все трое обратились к нам с просьбой о предоставлении им убежища в связи с угрожающими их жизням преследованиями властей. Всякое же насильственное вторжение на территорию миссии Красного Креста будет расценено мною и всем мировым сообществом как незаконное вторжение на территорию независимого государства Швейцария, обладающего, как вам известно, нейтралитетом и находящимся под покровительством ООН. Так что пусть Тегеран ведет переговоры с Женевой, я выполняю приказы только своего руководства.

— Вам всё ясно, капитан Лахути? — повысил голос доктор Франсуа Маньер, взяв у Марьям шприц с лекарством. — Ступайте к своим коллегам и передайте им ответ мадам Байян. Когда мадам станет лучше, возможно, я разрешу вам навестить её.

— Желаю вам скорейшего выздоровления, госпожа, — чуть склонил голову Шахриар и, одернув мундир, стремительно покинул помещение.

— Мадам, вы столь легкомысленно относитесь к собственному здоровью и лечению, что так недалеко и до трагедии, — снова недовольно занудил Франсуа.

— Не ворчите, док, прошу вас, — Джин шутливо шлепнула его по плечу здоровой ладонью.

— Аматула, я ввожу вам лекарство, а вы хулиганите! — возмутился всегда серьезный Франсуа. — Не надо меня сердить.

— Хорошо, хорошо, больше не буду, — примирительно улыбнулась Джин.

— И еще я очень надеюсь, — обиженно продолжил доктор Маньер, — что вы наконец разглядите во мне человека, тоже способного совершать поступки и принимать решения. Пусть я всего лишь ваш подчиненный, но я тоже хорошо знаю, для чего здесь нахожусь, и вполне могу защитить наших иранских подопечных от происков местных властей.

— Я это учту, Франсуа, обязательно. Не обижайтесь, пожалуйста.

Сделав укол, заметно подобревший Франсуа помог Джин добраться до постели и с помощью Марьям начал делать ей перевязку. За окном было тихо.

— Марьям, посмотри, пожалуйста, машины уехали? — попросила Джин медсестру, когда с перевязкой было покончено.

Марьям приблизилась к окну, чуть приподняла жалюзи.

— Нет, ханум, всё еще стоят, — доложила негромко. — Хотя нет… Кажется, уже уезжают. Вот, первая машина сдвинулась с места, разворачивается…

— Капитан Лахути уехал?

— Нет, остался, — сообщила Марьям. — Как раз сейчас возвращается обратно в миссию…

— Франсуа, — обратилась Джин к доктору, собиравшему остатки перевязочного материала в белый саквояж с красным крестом, — благодарю вас за помощь и простите, что оторвала от больных. Возвращайтесь к ним. И заодно выясните, пожалуйста, как прошел сеанс гемодиализа у Агдаши.

— Я сделаю всё, о чем вы попросите, Аматула, — важно изрек доктор, поправив очки, — но все-таки позвольте мне еще раз напомнить вам о соблюдении постельного режима и регулярном приеме лекарств. У вас серьезное заболевание, Аматула, и если его не пресечь в самом начале, оно может перейти в хроническое, причем с непредвиденными и крайне плачевными последствиями…

— Вы правы, Франсуа, — послушно кивнула Джин, — я больше не буду с вами спорить. И постараюсь быть прилежной пациенткой…

— Аматула! Что случилось?! Вам стало плохо? — ворвался в комнату взволнованный доктор Нассири.

— Успокойтесь, Сухраб, мне уже лучше, — улыбнулась Джин. — Просто меня отвлек ваш соотечественник, капитан Лахути, и я не приняла вовремя лекарство. Как, кстати, прошла сегодняшняя процедура гемодиализа? Улучшения наблюдаются?

— Все показатели в норме, ханум, — просиял Нассири. — Последние данные наглядно свидетельствуют, что функция правой почки постепенно восстанавливается! Так что, я думаю, потребуется еще две-три процедуры, не более, и организм пациента сможет вернуться к нормальной жизнедеятельности.

— Отрадное известие, — удовлетворенно качнула головой Джин. — Мы не допустили уремии и своевременно избежали некроза. С одной почкой, если она восстановится полностью, организм вполне сможет функционировать как с двумя, вы правы. Даже если вторая не восстановится и её придется удалить, оставшаяся почка, как правило, всегда справляется с возросшим объемом работы. Но пока об этом говорить еще рано, надо попытаться сохранить и вторую почку. Поэтому проводимую терапию не только не прекращаем, но даже, напротив, усиливаем. Пока не наступили необратимые изменения, необходимо добиться восстановления проходимости лоханочно-мочеточникового соустья и полного объема кровотока. Франсуа, займитесь этим прямо сейчас, — попросила она французского коллегу, — посмотрите вместе с Сухрабом все последние анализы Али Агдаши и выработайте стратегию его лечения на ближайшие дни. А мне пока надо срочно связаться с Женевой. Марьям, подай мне телефон, пожалуйста.

Марьям протянула трубку, Джин бодро приподнялась на локте.

— А что сказал Лахути? — тревожно осведомился Нассири.

Джин хорошо понимала его резонную тревогу за свое будущее, потому уходить от прямого ответа не стала.

— Он передал слова своих начальников: те протестуют против укрывательства граждан Ирана в здании нашей миссии и требуют их выдачи. Вас ведь это не удивляет, Сухраб? Собственно, подобной реакции властей мы с вами и ожидали.

— А вы, ханум? Что вы ему ответили, ханум? — голос Нассири предательски дрогнул.

— Пойду-ка я лучше к больному, — вздохнул доктор Франсуа, давая понять, что всё остальное он уже слышал. — Догоняйте, Сухраб.

— Всенепременно, доктор Маньер, — пообещал Нассири, не оборачиваясь. — Скоро подойду…

— Попросила Шахриара передать своим начальникам, — продолжила Джин, как только дверь за Франсуа закрылась, — что мы действуем в соответствии с Женевской конвенцией и правилами, установленными ООН, а также уставными положениями нашей организации. Объяснила, что на территории нашей миссии мы предоставили убежище не террористам или каким-то другим преступникам, а тяжело больному человеку вместе с его матерью и лечащим врачом. Подчеркнула, что мы ни в чем не превысили полномочий и действуем в рамках международного закона. Предупредила также, что все наши действия согласованы с Женевой, что подчиняемся мы только Женеве и что выполняем приказы, поступающие только из Женевы. Посему посоветовала им связаться напрямую с Женевой. Так что не переживайте, Сухраб, Женева нас в обиду не даст, — ободряюще улыбнулась доктору Нассири Джин. — К тому же не забывайте, что если даже иранские власти предоставят нашему руководству в Женеве гарантии вашей безопасности, вы, как люди, уже получившие убежище на территории миссии, вправе не возвращаться в Иран, а рассчитывать на статус политического беженца на Западе. Достаточно вашего желания и согласия — и мы поможем получить такой статус и вам со всей семьей, и Али с Самаз. Поэтому, Сухраб, — она сделала многозначительную паузу, — настоятельно рекомендую вам не доверять псевдо-обещаниям и лже-гарантиям правительства Ирана. Ведь в случае вашего возвращения в Иран мы уже не сможем проверить, выполнены эти гарантии или нет. Сами понимаете: Иран — страна закрытая. Сюда с трудом пробиваются даже инспекторы МАГАТЭ, а уж о западных правозащитниках и говорить нечего…

— А вы уверены, что Женева осмелится спорить с рахбаром и муллами? — спросил Нассири с опаской.

— Осмелится?! — рассмеялась Джин. — Вы меня удивляете, Сухраб! Во время Второй мировой войны сопредседатель Международного комитета Красного Креста леди Клементина Черчилль «осмеливалась» не только спорить, но и требовать от лидеров разных армий исполнения Женевской конвенции! В том числе от столь одиозных личностей, как Сталин и Гитлер. И всегда, заметьте, добивалась успеха. Впоследствии Красный Крест боролся против бесчеловечных преступлений Хо Ши Мина во Вьетнаме, потом — с проводимым красными кхмерами в Камбодже геноцидом против собственного народа. За многолетний вклад в дело отстаивания прав человека Красный Крест получил три нобелевские премии мира, множество других наград, и с успехом продолжает свою деятельность до сих пор. И в практике Красного Креста еще не было случая, чтобы главная штаб-квартира не поддержала действий своих миссий, где бы те ни находились — в Южной Америке, Африке или здесь, на Востоке. Я уверена, Сухраб, — заключила она, — что и мои нынешние действия встретят в Женеве понимание и поддержку. Я же сдержала свое обещание укрыть ваше семейство в посольстве Франции? — Нассири кивнул. — Правильно, сдержала. Так что поводов для беспокойства нет, Сухраб. Идите пока лучше к Франсуа, а я сейчас попробую дозвониться до Женевы.

— Спасибо вам, Аматула, — растроганно произнес Нассири. — Даже не знаю, как бы я жил дальше, если бы не встретил вас. Наверное, для меня действительно настал момент выбора, и вы помогли мне совершить поступок, которым я буду гордиться до конца жизни. И до конца дней своих буду благодарить Аллаха за то, что он подарил мне встречу с вами и дал сил и смелости увезти Али из госпиталя. Этим поступком я оправдал свою юношескую клятву спасать людей от смерти при любых обстоятельствах…

— Я понимаю ваши чувства, Сухраб, и очень рада за вас, — проникновенно сказала Джин и наградила доктора Нассири взглядом, преисполненным искреннего уважения.

— Ханум, а это правда, — неожиданно вмешалась в разговор примостившаяся на краешке кровати Джин и молчавшая доселе Марьям, — что иранские женщины одевались когда-то так же, как вы сейчас здесь, в миссии? Что тоже могли носить разные красивые вещи и распускать волосы? Неужели такие времена действительно были?

— Да, Марьям, были такие времена, — грустно улыбнулась Джин. — Почти тридцать лет назад, еще до твоего рождения. А ты хочешь, чтобы они снова вернулись? — Марьям с готовностью кивнула. — Я тоже хочу. Но, к сожалению, это зависит от многих обстоятельств, в том числе от людей. Даже от тебя, Марьям, зависит…

В этот момент телефон в руке Джин защелкал, прервав её затянувшуюся «политинформацию». На дисплее высветился длинный международный номер.

— Ну, вот, — подмигнула собеседникам Джин, — если мы не звоним в Женеву, Женева сама звонит нам. А вы, Сухраб, переживали, что нас там забудут и бросят на произвол судьбы. Ошиблись, как видите. — Нажав сенсорную кнопку, проговорила в трубку: — Доктор Аматула Байян слушает.

— Здравствуйте, Аматула, — раздался в ответ голос матери, и от него сладко заныло сердце.

— Одну минуту… — Джин прикрыла телефонную мембрану рукой и попросила собеседников: — Сухраб, идите пока вместе с Марьям к Франсуа, помогите ему с Али. Я расскажу вам потом о своем разговоре с Женевой.

— Хорошо, ханум.

— Слушаюсь, госпожа.

Доктор и медсестра на цыпочках удалились, и, как только дверь за ними закрылась, Джин, подавив волнение, повторила в трубку:

— Я слушаю, доктор.

— МИД Ирана в лице его официального представителя Хамида Асефи заявил нам протест, — без долгих предисловий поведала ей мать. — Поводом послужил случай якобы похищения из военного госпиталя больного с тяжелым врожденным расстройством почек, а также его матери и лечащего врача. Все трое были похищены сотрудниками миссии Красного Креста якобы с целью провокации.

— С врожденным расстройством? — не без ехидства переспросила Джин. — Да у этого больного острый радиационный нефрит, доктор! Нефрит, вызванный радиоактивным облучением во время аварии на секретном заводе, занимающемся обработкой урана и атомным производством. Я подчеркнула это обстоятельство в своем сегодняшнем отчете, отправленном вам два часа назад.

— Уже прочитан, — подтвердила Натали факт получения отчета.

— Помимо Али Агдаши во время той же аварии пострадали еще тридцать девять человек, — продолжила Джин. — Хотя бы половину из них, я уверена, можно было спасти, но к настоящему времени все эти люди, согласно заявлению официальных представителей Тегерана, скоропостижно скончались. На самом же деле со слов людей, своевременно покинувших иранский госпиталь и скрывающихся сейчас у нас в миссии, мне известно, что все остальные облученные пациенты были умерщвлены насильственно. Доказать это, к сожалению, практически невозможно, — вздохнула Джин, — поскольку вряд ли иранцы предоставят нам на экспертизу трупы, зараженные радиацией. А сами мы даже не знаем, где и с какими мерами предосторожности они захоронены.

— Мы это узнаем, — пообещала Натали. — Потому что уже заручились поддержкой ЮНЕП, комиссии ООН по экологии и комиссии по правам человека. Так что потребуем провести скрупулезное расследование, поскольку захоронение радиоактивных тел ненадлежащим образом угрожает здоровью жителей соседних государств. А на ноту протеста иранского МИДа мы ответили, что не имеем оснований не доверять рапорту нашего комиссара в Исфахане, то есть вашему рапорту, Аматула, и поэтому не выдадим находящихся в миссии людей до окончательного выздоровления больного. Дальнейшая же участь этих людей будет определена исключительно их собственными пожеланиями.

— А могут иранцы потребовать срочной эвакуации нашей миссии из Исфахана? — спросила Джин.

— Могли бы. Однако теперь, в связи с грядущим расследованием ЮНЕП, у них это уже вряд ли получится. Если иранцы не хотят еще большего скандала, им придется впустить на территорию своей страны и представителей ООН, и расширенную делегацию МАГАТЭ, призванную дотошно изучить последствия аварии на объекте, который, кстати, не фигурировал доселе ни в одном документе и ни на одной карте Ирана. Так что наша миссия, — добавила Натали после паузы, — может послужить для представителей этих организаций своеобразным опорным пунктом, поэтому они наверняка настоят на её сохранении. Тем более что вы, Аматула, и ваши подопечные были непосредственными свидетелями творимых в Иране безобразий.

— Как думаете, тот секретный завод закроют?

— Скорее всего да. Поскольку о нем не было известно ни МАГАТЭ, ни другим международным общественным структурам. Полагаю, к Ирану вообще теперь возникнет много вопросов, причем от всего мирового сообщества.

«Значит, надобность в кибератаке отпала, — с облегчением подумала Джин, — природа всё сделала за нас, за людей. Показала, где сокрыто зло и нанесла удар, положивший конец полониевому производству. Хотя бы на время. А дальше уж забота человека — не выпустить инициативу из своих рук. Не зря великий Толкиен нарисовал картину, где на помощь человеку вместе с ветрами и реками спешили птицы, звери и даже растения. Потому что всё живое тесно связано между собой и, почувствовав опасность, объединяется для решающей схватки с общим врагом. Проще говоря, всё живое, что было создано Творцом, выступает против творений злых рук человеческих. В данном случае — против радиационной угрозы».

— Я правильно понимаю, доктор, — спросила Джин у матери, — что наша первоочередная задача сейчас — проявить твердость и не поддаваться провокациям?

— Совершенно верно, Аматула, — подтвердила Натали тоном, словно действительно разговаривала с чужим человеком. Зная прямой и открытый характер матери, Джин понимала, сколь непросто ей это дается. — Мы же здесь будем активно действовать по всем дипломатическим каналам и, надеюсь, заставим иранцев принять наши условия…

В дверь постучали.

— Одну минуту, доктор… — Джин снова прикрыла трубку рукой и обернулась на стук. — Войдите.

На пороге вырос капитан Лахути. Горьковатый аромат кофейных листьев знакомого лосьона, смешанный с терпким запахом табака, — и Джин ощутила присутствие Шахриара неожиданно ясно и даже остро. И это ощущение заслонило от нее все остальное, даже разговор с матерью.

— Я перезвоню вам, доктор, — сказала она в трубку.

— Хорошо, Аматула, — ответила мать. — Ждем от вас информации в любое время суток.

— Спасибо.

* * *

— Почему вы не уехали, капитан? — спросила Джин, выключив телефон и сунув его под подушку. — Или карательные меры еще не завершены?

— А разве они начинались? — вопросом на вопрос ответил Шахриар и подошел к ней, мягко ступая по зеленоватым медальонам на исфаханском напольном ковре. Опустился в стоявшее рядом с её кроватью кресло, о чем-то задумался.

Джин заметила, что он грустен. Не зол и полон решимости довести распоряжения своих начальников до конца — нет. На его лице читалась именно грусть — тихая, невысказанная, засевшая глубоко в сердце.

— Вы получили из-за меня выговор, капитан? — попыталась она пошутить, хотя и понимала неуместность своей шутки. — Во всяком случае похвалы, судя по вашему виду, вы не дождались, — съязвила по инерции. — Равно как и повышения по службе.

— Ошибаешься — повышения как раз дождался, — безэмоциональное ответил он. — Кстати, почему ты продолжаешь мне «выкать»?

— От нервного перенапряжения, наверное, — смутилась Джин. — За последние сутки мне пришлось изрядно понервничать. К тому же радиационное отравление, как известно, тоже возбуждает нервные окончания, — это она уже сыронизировала над собой. — Так тебя можно поздравить? — спросила через мгновение, перейдя на «ты» и будучи не в силах отвести взгляд от смуглого красивого лица и грустных золотисто-карих тигриных глаз Лахути. — По-моему, ты не рад повышению.

— А чему тут радоваться? — пожал плечами Шахриар — Да, мне дают майора, но лишь с условием перевода отсюда на один из объектов в Хамадан.

— Когда? — Неожиданно на Джин тоже нахлынула грусть. Во всяком случае внутри что-то дернулось и противно заныло, заболело, словно выворачивая душу наизнанку. И непонятно было, какая боль невыносимее: та, что от ожога, или эта, душевная.

— Приказано отбыть завтра в 10.00. Сначала — в Тегеран для оформления всех бумаг, а потом — к месту назначения.

— Поедешь с женой?

— Нет, один. Я подал мулле прошение на развод. — Джин вскинула на него удивленный взгляд. — А жене послал письменное «отстранение», — все тем же ровным тоном продолжил Шахриар. — Написал, что больше не люблю её и не хочу с ней жить. Без подробных объяснений. И попросил покинуть мой дом в течение трех месяцев.

— А как же… сыновья?

— Они останутся с моей матерью и сестрами. Над младшим сыном жена пока еще будет иметь право опеки — до достижения им двухлетнего возраста. По закону я должен выплатить жене магрие — своего рода обещанный свадебный подарок. Речь тогда шла о собственном отдельном доме, и проблем с выполнением обещания у меня не возникнет: жалованье в новом звании позволит мне выстроить для нее новый дом, где она сможет спокойно жить даже с другим мужчиной.

— Почему ты так поступил? — оторвавшись от подушек, Джин села на постели.

— Лежи, лежи, тебе нельзя вставать. — Шахриар с нежностью уложил её обратно, пересел с кресла на кровать, придвинулся ближе, наклонился к её лицу.

— На тебе нет защитного костюма, — вяло запротестовала Джин.

— Мне всё равно, — улыбнулся он впервые за вечер. — Я не боюсь заразиться. Мне ничего не будет, я уверен, потому что я люблю тебя. Потому что с тобой ко мне вернулась моя юность, всё самое лучшее, что было в моей жизни. И даже если ты не останешься со мной, а я знаю, что не останешься, — Шахриар накрыл губы Джин ладонью, упреждая возможные возражения либо оправдания, — жить с женой я всё равно уже не смогу. После того, что я пережил здесь, в этой комнате, с тобой, я не смогу уже любить её. Конечно, я не стал ей писать, что полюбил другую женщину, но это так и есть. — Он ласково провел рукой по длинным, разметавшимся по подушке волосам Джин и вдруг вздрогнул и резко отдернул руку — между его пальцами осталась висеть, покачиваясь, целая прядь. — Аматула, — испуганно воззрился Шахриар на Джин, — неужели всё так серьезно?

— Радиационное заражение не бывает несерьезным, — ответила Джин довольно спокойно, несмотря на вмиг участившееся сердцебиение: она и сама не ожидала, что болезнь будет прогрессировать столь стремительно. — И потеря волос — неприятная неизбежность. Так что у тебя есть повод поблагодарить свое начальство за своевременный перевод на другой объект: теперь ты по крайней мере не увидишь меня совершенно лысой. — Она старалась говорить в шутливом тоне, но в душе ощущала ни с чем не сравнимый ужас: ей впервые стало реально страшно за свою жизнь.

— Это потому, что из-за меня ты вовремя не приняла лекарство?

— Отчасти и по этой причине, — не стала отрицать Джин. — Но еще и потому, что помимо приема нужных лекарств мне необходимы и другие процедуры — от переливания крови и введения препаратов, стимулирующих рост и размножение клеток, до пересадки костного мозга. Думаю, всё это мне предстоит пережить в ближайшем будущем, раз терапия, проводимая сейчас, не помогает, и процесс продолжает развиваться. Ну, а если уж вообще ничего не поможет — что, кстати, тоже вполне ожидаемо, — я, как несчастный Эбаде, превращусь в ядерную головешку, и меня отправят в цинковом гробу домой, во Францию. А может, и просто закопают здесь, как закопали тех больных, которых можно было спасти, но которых умертвили сегодня ваши врачи…

— Я не верю, что доза, которую ты получила от каких-то нескольких волосков Эбаде, может привести к таким последствиям! — Шахриар прижал здоровую руку Джин к своей груди; она видела, что её рассказ напугал его не на шутку.

— Любая доза радиации опасна, — возразила Джин, решительно высвободив руку. — Если полоний попал в кровь, надо очень постараться, чтобы вывести его оттуда. Далеко не всегда, поверь, это удается. К тому же если даже я излечусь сейчас, не факт, что не заболею лейкемией через несколько лет. И если ты и впредь будешь проявлять легкомыслие и продолжать навещать меня без защитного костюма, такая же участь постигнет и тебя, учти это. Кто тогда вырастит твоих сыновей, Шахриар?

— У меня много родни, без присмотра не останутся.

— Что ж, тогда остается уповать лишь на то, что завтра ты уедешь… — Джин отвернулась к окну, чтобы он не прочитал в её глазах сожаления по поводу скорой разлуки.

— На самом деле я пришел сказать тебе, что отказался от перевода, — признался он неожиданно. — И даже готов остаться в прежнем звании.

— Отказался?! — вновь повернулась к нему Джин. — А как же… дом для жены?

— Одно другому не метает, — пожал плечами Шахриар. — Обещание я сдержу: собственный дом у нее будет. Просто, возможно, ей придется подождать чуть дольше, а мне — какое-то время пожить чуть скромнее.

— Но почему ты решил отказаться от перевода на другой объект и, соответственно, от повышения по службе?! Надеюсь, такая жертва принесена не ради меня? Ведь я же честно предупредила, что никогда не останусь в Иране. — Джин попыталась поймать его взгляд, её веки дергались от волнения.

— Ради того, чтобы быть честным с самим собой, — твердо ответил Лахути, к сам открыто посмотрел ей в глаза. — Я не хочу больше жить так, как жил раньше, но и изменить ничего не могу. Разве что развестись с женой. Это оказалось проще, чем я думал. А вот с работой сложнее. Потому что я не умею делать ничего другого, кроме как служить в контрразведке. В университете я не доучился, диплом архитектора не получил, по специальности никогда толком не работал — ни одного здания, как мечтал когда-то, так и не построил. Так что придется мне служить в Корпусе стражей вплоть до самой отставки. Но зато хотя бы дома, наедине с собой, я теперь буду спокоен. Буду знать, что никого не обманываю. Знаешь, Аматула, а я ведь даже чуть-чуть завидую Нассири, — грустно улыбнулся он. — Ты теперь наверняка заберешь его с собой, он обоснуется в какой-нибудь французской клинике, ваш Красный Крест окажет ему всяческую поддержку, и у Сухраба начнется совсем другая жизнь. А я, не имея ни одной приличной мирной профессии, не нужен никакой другой стране, кроме своей. Поэтому мне придется остаться здесь и довольствоваться одними лишь воспоминаниями о тебе. И мысленно благодарить тебя за то, что хотя бы раз ты позволила мне себя любить…

Джин вздрогнула и инстинктивно, забыв о болезни, сжала пальцы поврежденной руки, но, тотчас почувствовав резкую боль, поморщилась, с трудом подавив стон.

— Ты бы тоже хотел отправиться со мной во Францию? — спросила тихо.

— Нет, — отрицательно покачал головой Шахриар. — Сухрабу проще: он врач, и его клятва — лечить людей в любых обстоятельствах — во всех странах мира звучит одинаково. Я же — офицер контрразведки и присягал на верность своей стране и своему народу. Нет, Аматула, я никуда отсюда не уеду. С моей стороны это было бы предательством. А я не хочу становиться предателем. Даже ради того, чтобы, всегда быть рядом с любимой женщиной. К тому же я знаю, что на Западе к перебежчикам относятся крайне негативно. Так что лучше уж я останусь в Иране. Но буду помнить тебя всю жизнь, обещаю. Никто не сможет мне тебя заменить.

От волнения у Джин запершило в горле, и она, закашлявшись, поднесла забинтованную ладонь ко рту. Шахриар осторожно припал к повязке губами.

— Шахриар! Что ты делаешь?! — чересчур резко высвободив руку, Джин снова ощутила острую боль. И еще ей вдруг подумалось, что Лахути делает это намеренно — чтобы заразиться и, возможно, умереть. Из-за безысходности, например… От таких мыслей Джин стало не по себе. Сначала её обожгло чувство вины за то, что она невольно разбила ему сердце, а потом — чувство стыда за то, что обманывала и продолжает обманывать. — Умоляю тебя, Шахриар, — попросила жалобно, — не прикасайся ко мне! Это опасно!

— А я и хочу заболеть, чтобы разделить с тобой всё. — («О боже, значит, я все-таки не ошиблась!») — Не только счастье, равного которому я не испытывал никогда и ни с кем прежде, но и страдания. Я готов принять все твои мучения на себя.

— Это просто безумие, Шахриар! Ты пугаешь меня! — отстранилась от него Джин. И спросила, желая поскорее сменить тему: — Кстати, а ты уже сообщил командованию, что собираешься отказаться от назначения?

— Нет еще, — признался капитан. — Но рапорт уже приготовил и готов выслать в Тегеран в любой момент. Просто решил сначала спросить у тебя: хочешь ли ты, чтобы я остался рядом с тобой хотя бы до твоего отъезда отсюда? Если не хочешь, я не стану отправлять рапорт и сразу уеду.

— Ты предлагаешь мне сделать выбор за тебя?

— Просто скажи, что думаешь. Не бойся сказать правду. Ответь как женщина, а не как агент западных спецслужб.

Последняя фраза Шахриара заставила Джин буквально оцепенеть от неожиданности.

— Почему ты назвал меня «агентом западных спецслужб»? — спросила она нарочито равнодушно после довольно продолжительной паузы.

— Ты не тот человек, за которого себя выдаешь, и я уже говорил тебе об этом. И ты не просто врач. Поневоле наблюдая за тобой, я пришел к выводу, что ты имеешь отношение к западным спецслужбам. Скорее всего к американским, — добавил он невозмутимо.

— На чем основан твой вывод? — заинтриговано вскинула брови Джин.

— О, исходных данных у меня набралось много, — улыбнулся Шахриар. — И то, как ты сумела организовать передачу образцов полония своему руководству, и то, как ты поддерживаешь с ним связь. У тебя есть секретные каналы, Аматула, и мы, безусловно, могли бы обнаружить их, если бы Тегеран принял решение пойти на открытый конфликт. Но мы пока не готовы к такому конфликту — поддержка международных союзников очень важна для нас сейчас. Однако всё это политика, а я спрашиваю тебя как женщину: ты хочешь, чтобы я остался здесь с тобой? Или теперь, когда я признался, что догадался о твоей двойной игре, ты предпочтешь поскорее избавиться от меня, от моего нежелательного постоянного присутствия рядом? Скажи правду, я не обижусь. И еще, пожалуйста, назови мне свое настоящее имя. Не хочу узнать имя женщины, которую люблю, от своих тегеранских начальников.

Джин снова оторопела и несколько мгновений молчала, глядя перед собой. Столь открытого призыва к откровенности она не ожидала. Да и кто бы позволил ей быть откровенной? Каким бы метаморфозам ни подвергались её чувства, она должна всячески поддерживать и охранять свою легенду. Разумеется, Джин никоим образом не считала признания Шахриара провокацией: никакой контрразведчик-провокатор, будь он хоть трижды законопослушным и исполнительным, не стал бы целовать зараженную радиацией женщину, рискуя навлечь на себя аналогичное заболевание. Всегда можно найти жесты попроще — пусть менее убедительные, зато не столь опасные. Поцелуй же Шахриара, связанный со смертельным риском для жизни, окончательно убедил Джин в искренности его чувств к ней.

Слова и поступки капитана Лахути не могли оставить Джин равнодушной. Признаться, она не ожидала, что он может так сильно в нее влюбиться. Чай, не юноша давно. Не двадцать и даже не тридцать лет, а целых сорок семь уже, и виски почти седые… Что это? Бес в ребро? Кризис среднего возраста? Воспоминание о молодости? Тоска о той первой, очень давней любви, с которой пришлось расстаться из-за революции? Или все-таки это она сама, даже не заметив, разожгла в нем пламя любви, которое теперь не знает, как затушить? И ведь если разрешит ему сейчас остаться с ней, это пламя точно погасить не удастся — оно будет разгораться с каждым днем всё ярче. Значит, нужно расстаться.

Расстаться?! Джин вдруг с удивлением осознала, что совершенно не хочет, чтобы Шахриар исчез из её жизни. О, никакое тегеранское руководство, даже самое сверхгениальное, не смогло бы придумать такой капкан! Не смогло бы столь хитроумно раскинуть любовную сеть, ибо рациональному мышлению подобное действо не подвластно. Так можно запутаться только лично и добровольно, собственными душой и сердцем. Зачем, ну зачем она согласилась на близость с Шахриаром здесь, в этой комнате, совсем недавно? От этой близости его страсть лишь сильнее разгорелась. Джин-то надеялась, что он, удовлетворившись побочной любовной интрижкой, успокоится и снова вернется к жене и семье, однако ошиблась. Лахути оказался честнее и благороднее, чем она ожидала. Но именно из-за этих своих честности и благородства он теперь не станет закрывать глаза на её шпионскую деятельность. Он никогда не предаст свою страну. Да и было бы странно, если бы такой человек, как он, мог предать…

— Я не доложил руководству о своих подозрениях насчет тебя. — Он словно прочитал её мысли.

Пауза явно затянулась.

— Почему? — спросила Джин, не подняв головы и по-прежнему глядя перед собой.

— Потому что знаю, что за этим последует. Они возьмут тебя в разработку и рано или поздно докопаются до твоей истинной сути. И если выяснится, что ты не полуфранцуженка-полуарабка Аматула Байян, а, не приведи Аллах, американка или англичанка, никакой Красный Крест тебе не поможет. Наоборот, репутация международной гуманитарной организации сильно пострадает, если вдруг обнаружится, что она служит крышей иностранным разведчикам. Не думаю, что твои руководители в Женеве очень обрадуются такому факту. Впрочем, мне нет никакого дела ни до твоих руководителей, ни до репутации Красного Креста, — устало поморщился Шахриар. — Мне есть дело только до тебя. Я хочу, чтобы ты как можно дольше оставалась со мной. — Джин подняла на него глаза и столкнулась с его честным, проникновенным взглядом. — По сути, мне даже все равно, как тебя зовут по-настоящему и на кого ты работаешь, — усмехнулся он. — Я просто хочу, чтобы ты была здорова и чтобы я имел возможность любить тебя хотя бы изредка. Как тогда, несколько ночей назад, помнишь? И чтобы когда-нибудь ты родила мне сына. Или дочь, я согласен.

Джин прятала свою растерянность за неподвижностью и маской непроницаемости. Солнечный свет, проникая сквозь матерчатые полосы жалюзи, скользил светлыми перламутровыми пятнами по осунувшимся от болезни щекам, и внутреннее волнение выдавали только нервно подрагивающие ресницы. Шахриар ласково взял её за плечи, и Джин инстинктивно подалась к нему, еще даже не понимая, чего он хочет. Она видела сейчас перед собой только его блестящие темные глаза и побледневшие от напряжения скулы.

— Отпусти меня! — взмолилась Джин чуть слышно. — Неужели ты не понимаешь, что близость со мной смертельно опасна для тебя?! Я не шучу, Шахриар!

— Если ты умрешь, зачем тогда жить мне? — Джин едва не лишилась чувств от интонации, с которой он задал свой вопрос. — Если ты, к примеру, уедешь, я смогу писать тебе письма и звонить по телефону. Смогу даже, в конце концов, уйти в отставку и поехать к тебе, снова увидеть тебя… Но если ты умрешь, мне нечего будет делать на этом свете. Мне останется только тоже умереть, чтобы там, в райских кущах Аллаха, встретиться с тобой и никогда уже не разлучаться.

Джин смотрела на него неотрывно, широко раскрыв глаза, точно ребенок, впервые в жизни увидевший что-то незнакомое, но невероятно притягательное. Воспользовавшись её ошеломленностью, Шахриар чуть приподнял её над постелью, привлек к себе и жарко поцеловал в губы. Обхватив здоровой рукой одно его плечо, Джин ответила на поцелуй Шахриара с не меньшей страстью. Она словно растворилась на мгновение в обоюдной любви, ощутив обжигающую страсть его желаний.

Опомнившись, слабо оттолкнула его одними лишь кончиками пальцев и в изнеможении рухнула на подушки.

— Ты сошел с ума! Ты с ума сошел! Ты ведешь себя как мальчишка, Шахриар!..

— Ты так и не сказала мне, хочешь ли, чтобы я остался… — Он продолжал неистово целовать её шею и плечи, не обращая внимания на протесты.

— И ради меня ты готов поступиться своим долгом? — спросила она, купая пальцы в его густой волнистой шевелюре.

— Я им уже поступился, ты не находишь? — Шахриар прервал поток поцелуев и, подняв голову, внимательно посмотрел на Джин. — Когда не сообщил командованию о своих подозрениях относительно тебя, хотя был обязан сделать это. Но не сделал. — Он прижал её здоровую руку к своей груди. — И не только потому, что люблю тебя, но еще и по другой причине…

— По какой же? — насторожилась она.

— Я видел смерть Эбаде, — хмуро признался Лахути. — Мы были в палате вместе с Сухрабом, когда сердце Эбаде истлело и распалось на куски, точно изъеденная грызунами гнилая тряпка. Я раньше слышал и читал о подобных вещах, но собственными глазами увидел такое впервые. И когда подумал вдруг, что та же участь может постигнуть моих сыновей, братьев, да и просто соотечественников, — ужаснулся. Я понял, что ядерное оружие не нужно моей стране. И хотя я приносил присягу и обещал защищать Иран от внешних и внутренних врагов, отчетливо осознал вдруг, что противоборство с США, Израилем и другими странами рано или поздно превратит нашу землю в выжженную ядерную пустыню. Ведь достаточно тому же Израилю сбросить на Иран бомбу и угодить ею — пусть даже случайно — в наш завод по производству урана и полония, катастрофа накроет всю страну. А Израилю и извиняться не придется: сами, мол, наладили смертоносное производство у себя под боком, вот сами теперь и выкручивайтесь. Словом, я подумал и… — Шахриар замолчал, подыскивая верные слова.

— …и пришел к выводу, что вожди и родина — не одно и то же, — закончила за него фразу Джин.

— Да, именно так, — согласился он. — Это далось мне нелегко, поверь.

— Я рада, что ты наконец всё понял, — улыбнулась Джин, лаская его волосы. — Большинство твоих соотечественников категорически не хотят ни понимать этого, ни принимать.

— И все-таки мне хотелось бы услышать от тебя ответ: ты хочешь, чтобы я остался с тобой? — упрямо повторил свой вопрос Лахути, глядя Джин прямо в глаза. — Не увиливай, пожалуйста, твой ответ очень важен для меня. В зависимости от него я либо отправлю рапорт в Тегеран и останусь в Исфахане, либо порву его и поеду на новый объект вступать в новую должность. Не молчи, Аматула, прошу тебя!

Джин закрыла глаза. Ей вспомнилось лицо Майка, его объятия, прощальная ночь перед её отлетом в Иран. Она не сохранила обещанной ему супружеской верности и до сих пор убеждала себя, что пошла на измену исключительно ради дела. Но ради дела ли? Правдиво ответить на этот вопрос Джин боялась даже самой себе. Она вообще боялась заглянуть в собственное сердце… А сейчас в голове почему-то родился странный вопрос: смог бы Майк поцеловать в губы зараженную полонием женщину, свою жену? Джин очень надеялась, что да, смог бы. Она знала Майка смелым, сильным и любящим её человеком. Но что ей ответить Лахути, который своими поцелуями уже неоднократно доказал ей любовь и полное пренебрежение к возможности заразиться от нее? Да, она любила своего мужа. Во всяком случае до сегодняшнею дня — точно. Что-то изменилось?.. Джин не знала. Вернее, не могла себе объяснить. И от бессилия разобраться в собственных чувствах она стиснула зубы, чтобы не застонать. Потом высвободила пальцы из руки Шахриара и, отвернувшись к стене, сказала чуть слышно:

— Я хочу, чтобы ты остался, Шахриар. Только ни о чем меня больше не спрашивай, пожалуйста. Впрочем, — Джин снова повернулась к нему, грустно усмехнулась, — вряд ли ты задержишься здесь надолго…

— Почему ты так решила? — он опять прижал к губам её больную руку, вместо грусти в его глазах плескалась уже еле сдерживаемая радость.

— Потому что если моя болезнь будет прогрессировать, — пояснила Джин, — очень скоро я облысею, покроюсь пятнами от инъекций и стану похожа на леопарда. Уколы оставляют ужасные следы, а делать их надо много, причем каждый раз в новое, неповрежденное место. Так что синяки у меня скоро будут повсюду — на руках, на плечах, на шее… Не очень-то приятная глазу картина, Шахриар. И уж явно нерасполагающая к любовным признаниям. — Она накрыла его губы здоровой ладонью, предупреждая возражения. — И это еще при благоприятном течении болезни. А при неблагоприятном я попросту превращусь в живой труп. Но, если честно, о таком исходе мне пока не хочется даже думать, — поморщилась Джин.

— А я верю, что всё закончится хорошо, — оптимистично заявил Лахути. — И именно благодаря обилию уколов, которые временно превратят твою кожу в леопардовую, ты скоро окончательно выздоровеешь. Ну, а если нет, — вздохнул он, — тогда я тем более останусь рядом с тобой. Ведь, согласись, было бы странно, если б я, только-только признавшись в своей сильной любви к тебе, сбежал бы в Тегеран. Нет, Аматула, я останусь с тобой, что бы ни случилось. Я давно уже не мальчик, и меня не испугать видом больного человека. Неужели ты думала обо мне иначе? — внимательно посмотрел он на нее.

— Нет, иначе не думала, — призналась Джин, благодарно сжав его пальцы, невзирая на боль. — Просто не ожидала.

— Я рад, что удивил тебя.

* * *

— Шахриар, твое решение глупо, и я приехал, чтобы убедить тебя изменить его. — Полковник аль-Балами отхлебнул из камарбарика (традиционного иранского стаканчика, напоминающего барышню с узкой талией) глоток крепкого, вишневого цвета чая и снова поставил его на фарфоровое блюдце с голубым цветочным орнаментом. Взял из стеклянной вазочки большой кусок сахара, отколотый от сдобренной ароматическими эссенциями сахарной головы, шумно пососал его. Опять снял с блюдца камарбарик, поднес его к пузатому медному самовару, украшенному продавленной на смоляной базе иранской чеканкой «калямзани», гордостью местных жестянщиков, долил ароматного чая. — Ты должен подумать о своем будущем, — продолжил наставительно. — Мы ведь с тобой ровесники, Шахриар. В восемьдесят третьем году вместе, помнится, начинали, только я уже полковник, а ты всё еще в капитанах ходишь…

Мужчины сидели за столиком на территории миссии Красного Креста, неподалеку от бассейна и прямо под окнами комнаты Джин. Между стеной и столиком высилась старинная башня-«кондиционер» — такие в Иране издавна возводились для охлаждения воздуха в помещениях. Башня была сложена из старинного кирпича и достигала в высоту метров двадцати. Её простая и одновременно гениальная конструкция тоже, как и древний свинцовый водопровод, представляла интерес для ЮНЕСКО, поэтому башня также считалась неприкосновенным историческим артефактом.

По прибытии в Исфахан Джин, конечно же, не преминула поинтересоваться у местных жителей устройством этой башни. И выяснила, что в жару по воздуховодам, находящимся внутри башни, воздушный поток устремлялся вниз, к тому самому бассейну, который функционировал по сей день, а уж от него прохлада распространялась по всем жилым помещениям. Теперь, конечно, необходимость в башне отпала: её с успехом заменили современные кондиционеры. Но она по-прежнему заботливо оберегалась как памятник архитектуры, тем более что после многочисленных природных катаклизмов вроде землетрясений и наводнений неразрушенных башен, аналогичных этой, в Исфахане осталось не так уж много.