Если он погибнет здесь, а она будет далеко?… Нет, только не это. Она была согласна выезжать куда угодно, но только вместе с ним.

А такого Науйокс, конечно, не мог себе позволить. Его долг — сражаться до последнего на улицах города, если придется. Но что делать с женой? Конечно, прежде она никуда без него не выезжала и вообще, можно сказать, не была приспособлена к жизни без него, тем более с ее слабым здоровьем. Его скудного пайка едва хватало на двоих, большая часть его доставалась Ирме — население Берлина голодало. Не хватало питьевой воды, не было электричества.

Подумав, Алик предложил Ирме переехать в офицерский бункер, где находились жены других сотрудников их Управления, которым не удалось еще выехать из Берлина. Но и на это предложение Ирма ответила решительным отказом — ее самолюбие не позволяло ей даже допустить мысль, что они увидят ее больной, а чувствовала она себя в последнее время неважно.

Единственное облегчение состояло в том, что в Берлине теперь почти постоянно находилась Маренн. Она горько шутила по этому поводу, что благодаря успехам союзников ее работа значительно упростилась, сократились концы: теперь от Западного фронта до Восточного можно доехать на берлинском метро. Ее спокойствие и невозмутимость вселяли мужество в павшую духом Ирму. Она даже высказала желание помочь Маренн в госпитале. Алик сперва посмеялся над женой.

— А что ты умеешь делать?

— Я научусь, — ответила Ирма вполне серьезно, — я буду ухаживать за ранеными. Теперь долг каждого помочь армии, ведь мы сражаемся за свою страну, — сказала и сама испугалась высокого патриотизма своих слов. На самом деле она просто боялась оставаться одна.

Маренн понимала это и брала теперь Ирму с собой в госпиталь. Что ж, в Шарите по крайней мере есть бомбоубежище, охрана, даже ПВО. Да и Маренн не растеряется, если что. Алику стало немного спокойнее. Во всяком случае, во время налетов Ирма будет в безопасности. Маренн знает, какие лекарства ей давать, поддержит ее морально — она умеет. Не вздумала бы только Ирма в порыве патриотизма отправиться с Маренн на передовую — с нее станет…

Всю ночь они работали в Дрезденской галерее, упаковывая картины. В первую очередь, конечно, — самые ценные. Алик долго стоял перед «Мадонной» Рафаэля. Сикстинская дева казалась ему чем-то похожей на Ирму. Чиста, возвышенна, невинна. «Знаешь ли ты, божественная, — с улыбкой подумал он, прикоснувшись к полотну рукой, — что в мире-то творится, который твой сынок, агнец божий, хотел спасти от бед? Что ж нам с тобой делать? Как бы не повредить… Ладно. Надо подумать, как лучше», — и решил оставить до утра.

А на рассвете на старый город обрушился с небес ужасный огненный шторм. Союзники ожесточенно и методично крупными силами уничтожали древний центр европейской культуры, в котором не было ни одного военного объекта и ни одного регулярного полка.

Город горел, гибли люди — американским бомбардировщикам казалось тесно в небе над Дрезденом. Мирные жители, ополоумевшие от ужаса и горя женщины и дети, метались под шквалом свинца, сыпавшегося с небес. Несколько бомб угодило и в галерею: она загорелась. В огне солдаты спешно пытались спасти то, что еще можно было спасти.

Вспомнив о «Мадонне», Алик Науйокс бросился в зал, где висело бессмертное полотно Рафаэля. В море огня Сикстинская дева, вечный символ любви и доброты, улыбалась своей небесной улыбкой. Задыхаясь от дыма и гари, Алик подбежал к стене, осторожно снял картину и ножом вырезал полотно из рамы.

Затем, свернув его, побежал к окну: вернуться через дверь уже было невозможно — все горело. Оказавшись на улице, штандартенфюрер собрал оставшихся в живых солдат. Он приказал части из них немедленно эвакуировать спасенные произведения искусства из города и любой ценой доставить к условленному месту — там их должны были поместить в контейнер и спрятать в шахту. Остальных же он повел за собой в город, чтобы как-то помочь людям, искавшим зашиты от казалось бы неминуемой смерти.

* * *

Сняв марлевую маску, Маренн опустилась на табурет и устало закрыла глаза — раненого только что унесли. А своей очереди уже ждали другие… Яркий свет заливал отгороженный отсек, служивший операционной. В остальных помещениях бункера лампы едва мерцали — вся электроэнергия, которой располагал госпиталь, направлялась сюда, где работали хирурги. Сегодня выдался удачный день — по крайней мере есть свет и вода. Похоже, даже не бомбили, и раненых, которые способны передвигаться, можно ненадолго вывести на свежий воздух.

Маренн не спала уже несколько суток. Голова у нее кружилась. Сейчас бы чашечку кофе. Да где его взять? Санитары убирали тампоны, бросали в ведра марлю, пропитанную кровью.

— Вы бы отдохнули, фрау Ким, — подошел к ней высокий представительный мужчина в белом халате с интеллигентным, красивым лицом. Всю войну он прослужил хирургом в дивизии СС »Мертвая голова». Маренн неоднократно оперировала в его госпитале во время сражений под Москвой, на Волге, в Белоруссии. Он был рядом с ней под Белгородом, когда она узнала о гибели сына. Теперь, когда клиника Шарите стала, пожалуй, ближайшим к линии фронта крупным госпиталем, он пришел работать сюда. Да и дивизия его сражалась недалеко.

В Шарите часто привозили израненных, обожженных танкистов, сослуживцев ее сына — все они знали ее, и, что особенно трогало Маренн — как правило, хорошо помнили Штефана…

— Вы бы отдохнули, — повторил хирург, прикоснувшись к ее плечу. — Я поработаю.

Маренн улыбнулась с благодарностью. Она понимала — он простоял рядом с ней сутки и устал наверняка не меньше. Его ввалившиеся светлые глаза щурились, то ли от яркого света, то ли от усталости, с которой он яростно боролся.

— Идите, идите, — легонько подтолкнул он ее. — У нас нет времени. Пока свет не отключили, и крикнул за перегородку: — Несите следующего!

Маренн и в самом деле чувствовала себя неважно, от переутомления у нее снизилось зрение — не спасали даже очки, и болело сердце. Поэтому она с радостью воспользовалась предложением и поднялась наверх, подышать свежим воздухом.

Глаза, привыкшие к искусственному освещению в подземелье, на мгновение ослепли, снова взглянув на белый свет. В Берлине уже чувствовалось приближение весны. Но сам город представлял собой ужасное зрелище — вся центральная часть его была разрушена частыми бомбежками.

Интересно, бомбят ли Грюневальд? Маренн давно уже не была дома. Джилл тоже постоянно находилась на службе. Маренн очень переживала за дочь — ведомство Шелленберга, как и все прочие ведомства СД, продолжало работать в своих зданиях. Офицеры и обслуживающий персонал оставались на своих рабочих местах, а Беркаерштрассе и Принцальбрехтштрассе, куда нередко вызывали Джилл, стали теперь постоянными объектами американских бомбардировок. Маренн удивлялась: кого еще можно допрашивать в такое время? Скоро английский язык понадобится Джилл совсем для иного: для объяснений с ее соотечественниками, например.

Впрочем, она хорошо знала, что в связи с последними инициативами Шелленберга именно английский язык, пожалуй, был необходим ему более всего — Джилл привлекали к участию в очень важных для всей Германии переговорах.

К Маренн подошла Ирма. Молча села рядом.

— Как ты? Не устала? — спросила ее Маренн, предлагая сигарету. Ирма взяла сигарету, закурила.

— Я — ничего, — ответила она и сразу перевела разговор на самое больное для себя. — Как ты думаешь, Алик вернется? По радио передали, Дрезден бомбили. Страшные разрушения, погибло очень много людей.

— Почему ты думаешь, что он именно в Дрездене? — удивилась Маренн. — Он тебе так сказал?

— Нет, — Ирма покачала головой. — Но я чувствую… Он мне ничего никогда не говорил, но я всегда чувствовала. Потому что всегда знала, что я виновата перед ним и рано или поздно Бог меня накажет — я останусь одна.

— Брось, — Маренн заботливо обняла ее за плечи. — Я уверена, с Аликом все в порядке. Он смелый и очень опытный человек, а это сейчас самое важное…

— Скольких ты спасла за войну? — спросила Ирма, взглянув на Маренн. — Наверное, сама не считала?

Маренн кивнула головой и грустно вздохнула.

— Не считала… — подтвердила она.

— По-моему, из тех осколков, что ты доставала из их мозгов, тебе следует отлить памятник. Это будет статуя из русского и английского железа.

— Перестань, Ирма, — остановила ее Маренн. — Это не повод для шуток.

— Прости, — виновато улыбнулась подруга, — я очень переживаю…

— Я тоже, — вздохнула Маренн.

— За Скорцени?

— За Джилл и за Скорцени…

— Тогда зачем ты по-прежнему ездишь к Шелленбергу? — с упреком спросила ее Ирма. — Ведь он же все знает.

Маренн не успела ответить. Их разговор прервали. Начальник охраны клиники доложил, что приехала дочь фрау Сэтерлэнд.

— Джилл? — Маренн встрепенулась. — В самом деле?

У ограды Шарите остановилась штабная машина. Из нее, что-то крикнув на ходу шоферу, вышла Джилл. В руке она держала какой-то сверток.

— Мама! Фрау Ирма! Я так соскучилась! — подбежав, Джилл с радостью повисла на шее у матери.

— Девочка моя, — Маренн нежно обняла ее. — Как ты?

— Ничего. Нормально. Смотри, — Джилл развернула кулек. — Здесь апельсины, кофе, шоколад… Кофе — настоящий! Представляешь? — она засмеялась.

— Откуда? — Маренн искренне изумилась — она толь ко что мечтала о чашке кофе, как о чем-то несбыточном.

— Мне Ральф передал. От бригадефюрера.

Ирма кашлянула, выражая недовольство.

— Зачем ты мне привезла? — упрекнула дочку Маренн. — Лучше бы ела сама.

— Как я могу? — смутилась Джилл. — Ведь бригадефюрер передал тебе.

— Он же знает, что я все равно тебе отдам.

— Нет, нет, мама, даже не думай, — решительно от казалась Джилл. — У меня все есть. У меня тот же рацион, что и у самого бригадефюрера, так что не волнуйся. Кстати, — она вспомнила, — бригадефюрер велел тебе сказать, чтобы ты заехала к нему, когда у тебя будет время.

При этих словах Ирма встала и демонстративно ушла в бункер.

— Что это с ней? — не поняла Джилл.

— Так, ничего, — Маренн ласково улыбнулась дочке. — Она нервничает из-за .Алика — он уехал на задание, и его давно уже нет. Ты похудела, побледнела. Ты хотя бы немного отдыхаешь? Бываешь дома?

— Да, — Джилл замялась, — мы были недавно. С Ральфом… — и испуганно взглянула на мать. — Ты не будешь ругаться? Мы… — она засмущалась, — я сама не знаю, честное слово, как все получилось…

— Я понимаю, — рассмеялась Маренн, избавляя дочь от дальнейших объяснений, — за что же мне ругать тебя? Я наконец-то могу за тебя порадоваться…

— Он сказал, что любит меня. Я никогда не обращала внимания… Мне даже страшно, мама, — Джилл разволновалась и говорила полушепотом. — Я не знаю, как это назвать… Но это что-то совсем, совсем другое, чем было прежде, — потом обняла мать и прижалась лицом к ее груди.

— Милая моя, — Маренн с нежностью гладила ее но волосам. — Совсем ты у меня взрослая. Ах, если бы сейчас было другое время. Случись все это пораньше. Плохая пора выпала для твоей любви — всё рушится, — она вздохнула, — но будем надеется, что вас Господь помилует. Я буду просить его, — голос ее дрогнул.

— Что ты, мама — воскликнула Джилл, — не плачь. Я так счастлива, мама, — призналась она, — так странно: кругом горе, отчаяние… А я — счастлива! Мне даже неудобно… — машина у ворот просигналила. — Ой, — Джилл вздрогнула, — я задержалась. Ведь я просила только пять минут, я же еду по делам, по службе. Мне надо бежать, мама…

— Конечно, поторопись. Увидимся, — Маренн поцеловала Джилл в щеку. — Береги себя, девочка моя.

— Хорошо, мама! — помахав рукой, девушка побежала к машине. Открыла дверцу автомобиля и перед тем как сесть, еще раз обернулась и послала матери воздушный поцелуй. Дверца захлопнулась, машина отъехала. Подождав, пока она исчезла за углом, Маренн вернулась в госпиталь. В перевязочной она положила перед Ирмой на стол апельсины и шоколад, сказала, не спрашивая и не объясняя ничего лишнего:

— Это для твоего подопечного, того мальчика из гитлерюгенда, за которым ты ухаживаешь. А также раздай раненым, кому сочтешь нужным, — и прошла в операционную.

* * *

Маренн не могла рассказать Ирме многого. Не могла рассказать никому. Но, прекрасно понимая, чем она рисковала, она твердо решила использовать все свои оставшиеся в Европе связи для того, чтобы облегчить положение истекающей кровью Германии и приблизить выгодное для рейха окончание войны.

Ей очень хотелось, чтобы в Германии восторжествовали мир и демократия до того, как страна попадет под власть нового кровавого деспота с Востока. Решение Ялтинской конференции глав союзных держав о разделе Германии, возвещенное по радио Геббельсом, очень встревожило Маренн. Она не сомневалась, что за этим решением в первую очередь стоит Сталин, армии которого внесли гигантский вклад в разгром рейха. Навязчивая идея большевиков о мировой революции теперь явно, как предполагалось русскими, должна получить воплощение в действительность. Хорошо, что союзникам удалось выторговать хоть часть территории рейха, и все-таки русские армии стремительно продвигались, стараясь захватить как можно больше земель. Страшно представить, как будет выглядеть этот экспорт коммунизма в Европу…

Решение Сталина, Рузвельта и Черчилля о расчленении Германии и выплате ею непосильных репараций заставляло немцев сражаться с удвоенной энергией, но силы уже были слишком неравны. «Нет, сейчас бездействовать нельзя, — думала Маренн, направляясь в Гедесберг к Шелленбергу. — Это преступно».

Ей было известно, что Вальтер Шелленберг продолжал свои отчаянные попытки спасти Германию от краха. Он действовал на свой страх и риск, не имея поддержки в верхах.

Как-то Вальтер признался ей, что в последний раз, когда он видел фюрера и услышал лично от него, что в этой войне не может быть никаких компромиссов, а могут быть только победа или поражение, что немецкий народ, если он не сможет вырвать победу у врага, будет уничтожен, и он заслужит это уничтожение, а конец его станет ужасным, он почувствовал, что все нити, связывавшие его с этим человеком прежде, оборвались раз и навсегда.

Благодаря влиянию Шелленберга на Гиммлера удалось избежать так называемой «превентивной» оккупации Швейцарии. Используя свои швейцарские связи, Шелленберг познакомился с бывшим президентом Швейцарии Мюзи, человеком высокообразованным и самоотверженным. Лично зная многих руководителей Международного Красного Креста, штаб-квартира которого располагалась в Швейцарии, Маренн помогла Шелленбергу установить контакт с президентом организации, господином Буркхардтом, весьма влиятельной в Европе персоной.

Естественно, камнем преткновения во всех переговорах стали концентрационные лагеря и деятельность гестапо. Мюзи и Буркхардт ставили перед собой одну цель: спасти как можно больше людей, сотни тысяч которых содержались в лагерях смерти.

Под давлением Шелленберга, при постоянном противоборстве с Кальтенбруннером и Мюллером, Гиммлер все-таки распорядился освободить несколько видных лиц из числа евреев и французов. Гитлер тут же издал два приказа, согласно которым всякий немец, помогший бежать еврею, французу или американцу, немедленно расстреливался, — обо всех попытках к бегству требовалось докладывать фюреру лично.

Над Вальтером Шелленбергом нависла смертельная угроза. Он мог быть арестован в любой момент. Но бригадефюрер не сдавался — он понимал, что отступать уже некуда. Во время последнего приезда Мюзи в Берлин он сделал еще одну попытку найти выход. Он предложил Гиммлеру потребовать у союзников четырехдневное перемирие и использовать его для того, чтобы организованно перебросить через линию фронта всех евреев и перемещенных лиц других национальностей, показав тем самым благородные намерения Германии.

Шелленберг чувствовал, что если бы такое перемирие было предложено по дипломатическим каналам, оно было бы принято союзниками. Однако у Гиммлера не хватило мужества пойти с докладом к Гитлеру по этому вопросу. А Кальтенбруннер по этому поводу ответил просто:

— Вы что, с ума сошли?

Единственное, чего удалось добиться Шелленбергу от Гиммлера, несмотря на упрямое противодействие Кальтенбруннера, это запрещения эвакуации концентрационных лагерей, которые могли быть захвачены союзниками. Тем самым были спасены жизни миллионов узников.

Благодаря настойчивым действиям Красного креста и личному мужеству шефа Шестого управления СД, поддержавшего эту деятельность, было получено также разрешение Кальтенбруннера вывезти всех француженок, содержащихся в лагере Равенсбрюк.

В феврале 1945 года в Берлин со специальной миссией прибыл граф Бернадот — тайный посланник союзников. Он был заинтересован в судьбе оккупированных Германией Дании и Норвегии и от лица нейтральной Швеции подтвердил, что весьма хотел, чтобы в Северной Европе восторжествовал мир.

Во время переговоров с графом Шелленберг увидел возможность осуществления своего плана вывести Германию из войны — возможно, с использованием Швеции, как посредника, при заключении компромиссного мира. В результате этих переговоров была достигнута договоренность о перемещении всех заключенных норвежцев и датчан в один лагерь, находящийся на северо-востоке Германии.

Мюллер рьяно протестовал, заявляя, что осуществить эту идею технически невероятно трудно, что она представляет собой совершеннейшую утопию. «Во-первых, мы не в состоянии предоставить машины и горючее для перевозки всех заключенных датчан и норвежцев, разбросанных по разным лагерям, — кричал он на совещании, побагровев от злости, — во-вторых, этот самый лагерь в Нейгамме, в который предложено перевезти заключенных, и так уже переполнен, а в-третьих — все дороги Германии наводнены беженцами, и поэтому машины с заключенными произведут неблагоприятное впечатление на немецких граждан».

— Вот так всегда бывает, — заключил он, — когда некоторые господа, — Мюллер с осуждением посмотрел на Шелленберга, — возомнившие себя государственными деятелями, уговаривают Гиммлера согласиться с какой-либо из своих идей.

Внимательно выслушав все доводы шефа гестапо, Шелленберг сразу же выдвинул контрпредложение: перевезти заключенных машинами Красного Креста, что могли бы сделать сами шведы, и желательно ночью. А организацию этого дела готово взять на себя Шестое управление и предоставить персонал. Застигнутый врасплох, Мюллер вынужден был согласиться.

Все эти перипетии изрядно вымотали Шелленберга — давала себя знать больная печень. И когда Маренн вечером приехала к нему в Гедесберг, она сразу заметила, что он плохо выглядит.

— Здравствуй. Я не одна, — шутливо объявила она прямо с порога. — Я с Айстофелем, — посторонившись, она пропустила вперед большую серо-черную овчарку. — Можно?

Шелленберг поднял голову и, взглянув на них, улыбнулся:

— Конечно. Заходите.

— Бедняга сидит в гестаповском вольере среди собак Мюллера, как боец Сопротивления в тюрьме. Грустит, ждет хозяина, — объяснила Маренн, — ничего, завтра пойдет со мной в клинику. Будет сторожить медикаменты, чтобы никто не украл. Только не лопай зубную пасту, я тебя знаю, — она весело потрепала собаку по загривку. — Садись на диван, — скомандовала овчарке и подошла к Вальтеру.

Шелленберг поднялся ей навстречу из-за рабочего стола, за которым работал перед ее приходом над документами.

— Мне кажется, тебе необходим отдых, — тихо сказала она, обнимая его за шею.

— Ты, как всегда, права, мой милый доктор, — ответил бригадефюрер, глядя ей в глаза, — но увы, это невозможно.

— Даже краткий — она капризно наморщила лоб.

— Краткий, пожалуй, можно, — он засмеялся и, обняв ее за талию, поцеловал в губы. — Я тоскую без тебя. Хотя мне и не положено.

— Ильзе выехала из города? — осторожно спросила Маренн, усаживаясь в кресло напротив.

Он покачал головой.

— Нет еще.

— А когда собирается?

— Не знаю. Она, как всегда, со мной не разговаривает. К этому я уже привык, но хуже, что теперь она не разговаривает и с Фелькерзамом. Не представляю, что она думает.

— А как же Клаус? — забеспокоилась Маренн. — Его же нельзя оставлять в городе.

— Конечно, — Шелленберг тяжело вздохнул, — в ближайшие дни я встречусь с Ильзе и серьезно поговорю. Но совершенно нет времени.

— Если хочешь, я с ней поговорю, — с готовностью предложила Маренн.

— Нет, это только все испортит. Ты же ее знаешь.

Маренн помрачнела. Она встала с кресла и пересела на диван — к Айстофелю. Пес преданно ткнулся мордой ей в колени. Маренн погладила его по спине.

— Но из-за сложности наших отношений не должен страдать ребенок, — сказала она расстроено.

— Я тоже пытаюсь объяснить это Ильзе. Три года, ты знаешь. Но безуспешно, к несчастью.

— Ну, ладно, — взяв себя в руки, Маренн улыбнулась. — Лучше давай выпьем кофе. Я пойду сварю. И поищу что-нибудь собаке. Тебя Мюллер-то кормит, или, как партизана, морит голодом, чтобы скорей по-человечьи заговорил? — она ласково похлопала овчарку по носу. — Сейчас.

Немного позже, за чашкой кофе, она спросила Шелленберга:

— Как прошли переговоры с Бернадоттом? — и тот вкратце рассказал ей о результатах и о реакции Мюллера и Кальтенбруннера на их решения.

— Сейчас никак нельзя терять время, — проговорил он с озабоченностью. — Пока Мюллер не очухался и не понял всего значения планируемой акции, надо срочно вывозить пленных. Я обещал использовать для выполнения задания своих людей. Но все так заняты. Вот я ломаю голову, кому поручить руководство. Придется выдержать бой с администрацией лагерей, ведь от Кальтенбруннера они получили совсем другие распоряжения…

— И на ком ты остановился? — поинтересовалась Маренн.

— Пока ни на ком. Придется отрывать офицеров от важных дел, в которых тоже порой промедление равняется гибели.

— Не надо никого отрывать, — спокойно возразила Маренн, — могу поехать я. Дай мне солдат.

— Ты? — Шелленберг удивился. — Но это рискованно: тебя могут узнать.

— Кто? — пожала плечами Маренн. — Руководство Красного Креста на этих машинах не приедет. Пошлют рядовых сотрудников. А тем все равно. Уверена, большинство из них не только никогда не видели меня, но и ничего обо мне не слышали. К тому же в темноте не разберешь. Я могу говорить по-английски, по-французски и по-итальянски, если потребуется. В клинике меня заменит де Кринис — по общим вопросам, хорошие хирурги у меня теперь тоже есть. Ничего, справятся. Да и не так долго я буду отсутствовать. Что же касается гестапо, — она приподняла брови, раздумывая. — Надо поговорить с начальником Управления по делам военнопленных обергруппенфюрером Бергером и заручиться его поддержкой, — предложила тут же. — Он мне всегда казался человеком разумным и многие сумасбродные приказы оставлял без внимания, чем спас жизнь сотням людей. В конце концов все решают чиновники среднего звена.

Шелленберг с сомнением посмотрел на нее.

— Эта операция потребует много сил и нервов, Маренн. Тебе нельзя жертвовать своим здоровьем.

— А тебе? — упрекнула она его. — Я давно уже сказала тебе: так долго продолжаться не может.

— Я — другое дело, — нахмурившись, прервал ее Шелленберг, — я — генерал, в ранге командира дивизии, ты знаешь. Мой долг — оставаться на своем посту до самого конца, каким бы он ни был, и позаботиться о судьбе подчиненных мне людей. Кроме того, я — немец и моя святая обязанность, используя все свои связи и возможности, сделать так, чтобы Германия с честью вышла из создавшегося положения. В конце концов я — мужчина…

— А я — тихо возразила она, — я — женщина и мать. Мой единственный сын погиб в этой армии, некогда могущественной, а теперь разгромленной. Эта страна была единственной на свете, которая произнесла его имя в списке своих сынов. Для меня, для всех он теперь навсегда останется немцем, хотя в нем почти не было немецкой крови. Так неужели сейчас, когда все рушится, я, его мать, не могу помочь тем, кто когда-то делил с ним паек и шел в сражение под градом снарядов?! А если бы он был жив, и плен и бесчестие грозили ему, как сотням его бывших сослуживцев?

— Но ты и так много делаешь, — ответил Шелленберг, — достаточно того, скольким солдатам и офицерам ты спасла жизнь в госпиталях. А твои поездки на фронт… За всю-то войну.

— Не достаточно, Вальтер, — твердо заявила она, — я говорю сейчас не о судьбах конкретных людей, пусть даже множества таких людей, а о судьбе Германии вообще. Это сейчас более важно. Я поеду по лагерям, — настойчиво повторила она, поставив чашку на стол. — Дай мне солдат и пусть подготовят все бумаги.

* * *

Едва Скорцени вернулся из Шведта в Берлин, его уже ожидало новое задание. Седьмого марта американцы захватили железнодорожный мост через Рейн у Ремагена. Войска Монтгомери и Патона форсировали реку. Это известие вызвало смятение в ставке Гитлера. Ярости фюрера не было предела: мост был захвачен противником, несмотря на его приказ о взрыве, — фюрер видел в таком обороте дела явное предательство. Захват моста дал Гитлеру предлог избавиться от командующего Западным фронтом фельдмаршала Рундштедта, который раздражал его своей постоянной готовностью к отступлению.

Вызвав к себе в бункер Скорцени, фюрер приказал ему уничтожить мост. Группа подводных диверсантов, посланных штандартенфюрером, сумела .подобраться к мосту с пакетами взрывчатки, но была обнаружена американцами и обезврежена.

Из-за этой неудачи настроение у Скорцени было отвратительное. Но оно еще больше испортилось, когда, приехав в Шарите, он обнаружил, что Маренн… уже несколько дней нет в клинике. Куда она уехала, никто не знал.

Де Кринис разводил руками, ссылаясь на «вечную скрытность фрау», но был убежден, что в данном случае она поехала не на фронт. «Впрочем, — вспомнил, подумав, профессор, — какую-то машину с медикаментами грузили, но не так, как обычно…»

От Ирмы, возбужденной долгожданным возвращением Алика, Скорцени добился только скороговорки: Маренн обещала скоро вернуться, при отъезде была очень озабоченная и задумчивая и вот… оставила Айстофеля. Он давно туг сидит.

— Понятно…

Увидев хозяина, пес прыгнул передними лапами ему на грудь, выражая радость и облизал щеку.

— Ну, молодец, молодец, здравствуй, — Скорцени обнял пса за шею. — А куда делась наша мама? Почему ты ее плохо охранял?

Пес жалобно заскулил в ответ.

— Соскучился., соскучился…

— Ну, вы меня насмешили, — посмотрев на них, захохотал Алик, — ты совсем как Борман: пишет письмо жене в Баварию и начинает: «Дорогая моя мамочка». Впрочем, я не знаю, может быть, жена Бормана действительно смахивает на «мамочку» — я ее не видел ни разу, все только любовницы мелькали… Но Маренн… Кому из вас она «мамочка»? Айстофелю? Кудлатый, у нее, однако, сынок.

* * *

В кромешной тьме, под проливным дождем машины Красного Креста, крытые брезентом, в сопровождении грузовика с эсэсовской пехотой подъехали к последнему лагерю смерти, откуда необходимо было забрать заключенных согласно договоренности между Гиммлером и посланником союзников графом Бернадотом.

Сначала этот лагерь, маленький, захолустный, не числился в списках. Однако Маренн настояла на том, чтобы его включили. Это был тот самый лагерь, в котором когда-то, в далеком 36-м, она впервые познакомилась с нацистскими понятиями о справедливости и возмездии.

Здесь она провела два долгих года — страшных, голодных, навсегда подорвавших ее здоровье. Отсюда ранним, солнечным осенним утром 38-го ее забрал в Берлин барон Ральф фон Фелькерзам. Тогда она еще не знала, что ее ждет. И вот, все уже — да, теперь можно сказать точно, что почти все уже, — осталось позади…

Маренн вышла из машины и, не обращая внимания на дождь, огляделась вокруг. Ничего не изменилось. Никаких новшеств, разве что труба крематория, который построили тут во время войны, а в остальном — прогнившие, покосившиеся бараки, так хорошо знакомый ей лагерный плац, помещение для охраны, смотровые вышки с застывшими на них пулеметчиками…

Интересно, кто теперь комендант лагеря? Она забыла спросить его фамилию в Берлине. Габель наверняка уже на пенсии. Маренн подошла к часовому и предъявила ему документ.

— Мне необходимо срочно увидеть коменданта, — жестко потребовала она. — У меня приказ рейхсфюрера Гиммлера.

Ее проводили в хорошо знакомое ей здание администрации. Дежурный офицер предупредительно показывал дорогу, но Маренн вовсе не нуждалась в этом — дорогу к кабинету коменданта лагеря она знала наизусть. Сопровождающий распахнул перед ней знакомую обшарпанную дверь.

— От рейхсфюрера СС Гиммлера, — громко доложил он коменданту. Тот сидел, склонив над бумагами лысоватую голову, и на первый взгляд показался Маренн совершенно незнакомым.

«Какой-то новый», — быстро подумала она. Сопровождающий вышел. Кашлянув, комендант поднял голову.

— Одну минуту, простите… — произнес он.

Маренн обомлела: Ваген! Он постарел, потускнел, как-то весь обмяк, лицо обрюзгло от бесконечных попоек… Даже полысел, но все-таки это был именно он. В звании штурмбаннфюрера СС — дослужился…

Казалось, увидев ее, комендант также удивился. Он даже не договорил фразы, которую начал. Потом поднявшись, спросил в замешательстве:

— Ким Сэтерлэнд?

Она кивнула.

— Узнали меня? Помните?

— Конечно, — ответил он и тут же предложил: — Садитесь.

Скинув дождевик, Маренн подошла к столу и села в кресло напротив коменданта. Она заметила, что Ваген с любопытством оглядывает ее мундир.

— Я знал, что Вы сделали карьеру в Берлине, — с ноткой восхищения в голосе заметил он, — теперь у Вас звание выше, чем у меня. Признаюсь, эти семь лет я жил с тайным страхом в душе, — Маренн вопросительно приподняла брови, — да, да, — подтвердил он, предлагая ей сигарету. — Я Вас боялся. Боялся Вашего возвышения. Боялся, что, возвысившись, Вы захотите отомстить мне: всего пара слов Мюллера, и я — на Восточном фронте или того хуже… Ан нет… — он покачал головой, — Вы оказались благородной. Я помню нашу встречу в Берлине, в ресторане «Дом летчиков». Я отмечал там вот этот вот погон, — он хлопнул себя по правому плечу. — Ваш друг, этот знаменитый оберштурмбаннфюрер с рассеченным шрамом лицом, который забрал Вас отсюда, он тогда насмешливо спросил — изрядно подвыпил, наверное: «Скажи, что мне теперь сделать с ним? Я сделаю все, что ты захочешь!» А Вы сказали просто: «Ничего». Хотите честно? — он наклонился к Маренн, — я думал, что мне крышка…

— У меня приказ рейхсфюрера… — напомнила Маренн строго — ей не хотелось продолжать разговор. Но Ваген с улыбкой прервал ее:

— Я знаю. Я все знаю, дорогая фрау Ким. Я ждал Вас.

Вот как! Он снова удивил ее.

— Нет, я не провидец, — увидев ее реакцию, Ваген засмеялся, — сейчас все объясню. Дело в том, что перед Вашим приездом мне лично позвонил обергруппенфюрер СС Мюллер и предупредил, что я должен подготовить заключенных скандинавской национальности.

— Я собираюсь забрать всех, — твердо заявила Маренн, — их здесь не так уж много: поляков, евреев, прочих…

— Пожалуйста, — неожиданно легко согласился Ваген. — Мне с ними одна морока. Кормить их нечем, сижу, как привязанный.

— Вы прикажете своим людям,чтобы они помогли нам погрузить пленных? — спросила его Маренн.

— Прикажу. Но прежде, — Ваген сделал многозначительную паузу, — позвольте занять Ваше внимание, фрау. Еще один очень важный для Вас момент — ради чего, собственно, и звонил обергруппенфюрер, — Ваген намеренно выделил последнее высказывание.

Маренн пожала плечами.

— А в чем дело?

— Сейчас узнаете, — Ваген встал и подошел к сейфу. Открыв его, достал какую-то пайку, затем снова вернулся за рабочий стол и протянул папку Маренн. — Вот, возьмите, — предложил он.

— Что это? — недоуменно спросила Маренн. — Что в этой папке? — она взяла ее в руки.

— Досье на Вас, — просто объяснил Ваген. — Все Ваши документы, подтверждающие, я подчеркиваю, в подлиннике, что все эти годы, семь лет, Вы содержались как заключенная в нашем лагере. — Поймав ее ошеломленный взгляд, он скрыл улыбку и продолжил: — Все это время, фрау Ким, я согласно специальному приказу из Берлина добросовестно вел ваше дело. Здесь есть отметки даже о Ваших проступках и наказаниях за них; учитывая Ваш характер, который я хорошо помню, их немало, и того и другого, — он усмехнулся, — В 43 году здесь отмечена смерть Вашего сына, — Маренн вздрогнула. — Да, да, фрау Сэтерлэнд, — подтвердил Ваген. — Я все знаю. Для Вас это неоценимый документ. Он всегда и при любой проверки подтвердит, что Вы совершенно чисты перед союзниками, и даст Вам возможность жить спокойно после войны. Вы еще будете считаться героиней Сопротивления — протестов против насилия и жестокости с Вашей стороны в этой папке записано достаточно, да Вы и были такой на самом деле, — он тихо засмеялся. — Так что, видите, и Ваген кое на что сгодился… — бывший охранник помолчал, затянувшись сигаретой, потом добавил — голос его смягчился:

— Я бы мог, конечно быть не таким пунктуальным, но, как я сказал, на меня произвела большое впечатление наша встреча в «Доме летчиков» и то, что Вы не предъявили мне никаких счетов. Вы могли уничтожить меня одним словом. Но не сделали этого. И тогда я решил Вас отблагодарить. Документ, который Вы держите, фрау Ким, — кристальной чистоты и достоверности. Он гарантирует безопасность Вам и Вашей дочери на долгие годы.

Последних отметок я не делал, — он указал на пустую страницу, мелькнувшую перед глазами Маренн, когда она перелистывала папку. — Обергруппенфюрер мне сказал, что в Берлине сами решат, как лучше поставить финальную точку, в зависимости от обстоятельств. Поэтому я сейчас вручаю Вам этот документ, договоритесь там, с Мюллером, как правдоподобнее: освобождена союзниками или эвакуирована. У них там есть разные печати, в том числе и союзнические. От себя скажу: я мало что знаю о Вашей деятельности, но то, что я слышал в Берлине, не раз заставляло меня стыдится, как я относился к Вам. Простите меня, фрау Ким. А все, что прочтете в папке, выучите наизусть, советую.

Стараясь унять нервную дрожь, охватившую ее, Маренн еще раз с трепетом просмотрела старательно исписанные почерком Вагена страницы. Затем подняла на штурмбаннфюрера глаза — в них блеснули слезы.

— Спасибо, — взволнованно поблагодарила она.

Поднявшись из-за стола, бывший охранник протянул ей руку.

— Не держите зла, фрау Ким…

Маренн тоже встала и, прижимая папку с документами к груди, ответила на его рукопожатие.

— А теперь давайте приказ рейхсфюрера, — деловито попросил Ваген. — Хоть я и знаю содержание, но все должно быть по форме.

Заключенных лагеря N OZ42 под проливным дождем выводили из бараков и грузили в машины, чтобы везти в Нейгамм, который вот-вот должен были освободить англо-американцы. От людей не скрывали, что их везут не навстречу смерти, которую они ожидали постоянно в последние дни, а навстречу свободе. Повсюду слышалась разноязыкая речь. Больным тут же оказывалась медицинская помощь.

Как ни странно, в лагере оказалось много французов. Маренн говорила с ними на родном языке. Многие искренне удивлялись, как хорошо говорит по-французски эта немка. Услышав родную речь, к Маренн подбежала девушка, француженка.

— Скажите, — спросила она, — я — дочь генерала Жиро. Он начинал служить под командованием Фоша. Мы с мамой хотели бы знать, кого нам благодарить за освобождение?

— Бригадефюрера Шелленберга, — автоматически ответила Маренн, но, спохватившись, добавила: — Германию, Германию, конечно же…

Но вот машины уже готовы — можно отъезжать. Прощаясь с Вагеном, Маренн еще раз поблагодарила его за помощь.

— Спасибо. Я думала, наша встреча выйдет иной. Признаюсь, она сильно взволновала меня, — и поинтересовалась:

— Куда Вы теперь? У Вас есть назначение?

— Нет, какие теперь назначения, — махнул он рукой, — здесь дел еще много: надо заняться архивом, а там… — бывший охранник присвистнул, — там обергруппенфюрер скажет, куда. Желаю Вам удачи, фрау Сэтерлэнд. Прощайте. Наверное, уже не увидимся…

— Я не люблю прощаться, — ответила она. — До свидания.

* * *

Единственным лагерем в списке Маренн на эвакуацию заключенных, который пропустили из-за сопротивления Кальтенбруннера, оказался лагерь смерти Заксенхаузен. Увы, здесь приказ Гиммлера вызвал бурю возмущения у лагерной администрации, и они не собирались выполнять его беспрекословно.

Однако Маренн решила снова отправиться туда — огромное количество заключенных, содержащихся в лагере, заставляло ее проявить настойчивость.

Когда представитель Международного Красного Креста попросил передать узников под его опеку, комендант лагеря отказался, сославшись на имеющиеся у него циркуляры иного содержания. Более того, на этот раз он перешел от словесных угроз к делу.

Почти сорок тысяч заключенных выгнали из бараков, построили в колонны и под крики и ругань охраны погнали на северо-запад. Тех же, кто не мог идти, пристреливали и сбрасывали в канавы.

Увидев, что происходит, Маренн срочно связалась с Берлином. Но даже путем прямого нажима на Кальтенбруннера остановить бойню не удалось. Обергруппенфюрер требовал, чтобы его указания выполнялись неукоснительно.

Маренн в отчаянии пыталась переубедить коменданта лагеря, осознавая, что все ее потуги обречены на провал, когда из Фриденталя, находившегося недалеко от Заксенхаузена, в лагерь приехал штандартенфюрер СС Скорцени со своей охраной.

В первую очередь Скорцени интересовался эвакуацией засекреченных блоков лагеря, осуществлявшейся специальными подразделениями из Берлина — там как раз находилась лаборатория по изготовлению фальшивых денег, но об этом не знал даже сам начальник Заксенхаузена.

Скорцени был крайне удивлен, увидев в кабинете коменданта Маренн. Когда он вошел, она сначала обрадовалась, затем смутилась, — ведь штандартенфюрер ничего не знал о ее миссии. Постаравшись скрыть недоумение, Скорцени быстро понял, в чем дело, и, позвонив по телефону Кальтенбруннеру, вскоре нашел компромиссное решение: часть узников, включая тяжелобольных, будут переданы представителю Красного Креста, как только специальные команды закончат эвакуацию секретных блоков.

— А остальные? — не успокаивалась Маренн. — Как же остальные? В газовку?

— А остальные — позже, фрау, позже, — Скорцени весьма выразительно посмотрел на нее. — У Красного Креста транспорта не хватит всех сразу везти. Успокойтесь, — и крепко сжал ее руку. — Никто в газовку не пойдет. Всех освободят.

Маренн опустилась на стул — силы вмиг покинули ее. К ней подбежал Айстофель и, радостно повизгивая, положил морду на колени. Слабо улыбнувшись, Маренн погладила пса…

Осада Вены

К началу апреля 1945 года русские армии, разгромив окруженную под Будапештом немецкую группировку, силами Третьего и Четвертого Украинских фронтов подошли к столице Австрии, Вене. Город был осажден.

Русские наступали с юга, со стороны воспетых Штраусом холмов Венского леса — оттуда седая столица Габсбургской империи просматривалась как на ладони. Снаряды обильно сыпались на улицы Вены, бомбы изрыли романтические аллеи Шенбрунского парка, пожар полыхал в старинном дворце императрицы Марии-Терезии.

И только темно — серый от дыма и пепла монумент Глориетт, Слава Австрии, гордо парил над погибающим в огне городом, как последнее напоминание о прошедших временах.

Ломались под гусеницами танков первые побеги виноградников на склонах гор. Вековые бастионы Кобурга и Бельведера, не видевшие врага со времен турецких нашествий, открывали свои бойницы, превращаясь в пушечные и пулеметные гнезда, — они готовились встретить огнем нового пришельца с Востока, оправдывая старинную репутацию Вены как последнего форпоста Европы.

Испещренный понтонными переправами, опоясывал город кипящий от разрывов Дунай.

Район Вены считался критической точкой на Востоке для всего германского фронта. 8 апреля 1945 года противник с юго-запада продвинулся вплоть до городской черты Вены и находился у Санкт-Пельтена. Русские захватили юго-восточную часть, а 9 апреля, продвинувшись из Баденского предместья на северо-запад и север, вышли к Дунаю.

Крупные советские силы проникли также в южные, западные и северные предместья Вены. Восточный вокзал, Арсенал и Южный вокзал оказались потеряны, но впоследствии отбиты контратаками немецких войск.

Чрезвычайно упорные бои развернулись за центральную часть Вены. Русские форсировали Дунай восточнее альпийской столицы. 10 апреля, наступая через Каленберг и Гринциг, они вышли к вокзалу Франца-Иосифа и в район Дунайского канала.

На южном и юго-восточном участках обороны Вены начались тяжелые бои на улицах и в жилых домах.

Перед решающим штурмом советское командование предложило германскому гарнизону сдать Вену без боя. Срок ультиматума истекал 13 апреля 1945 года. В это время в Вену из района Мертвых гор, «Альпийской крепости» Гитлера, прибыл штандартенфюрер СС Отто Скорцени. Ему было поручено возглавить оборону австрийской столицы.

По правде говоря, Скорцени сам добился назначения. Вена была его родным городом, и он не мог остаться безучастным, когда Вена оказалась в осаде. Тем более что в Вене до сих пор в их фамильном доме жили его мать и младший брат, — как он узнал, они не эвакуировались.

* * *

По приказу Кальтенбруннера в начале апреля 1945 года Скорцени и Науйокс срочно выехали из Берлина в небольшой курортный городок в Австрии Бад-Аусзее. Здесь проводилась секретная операция СД по сокрытию в надежных местах Зальцкаммергута основных ценностей рейха, включая золото.

Кальтенбруннер поручил Скорцени лично сопровождать один из особо важных эсэсовских конвоев, следовавших к озеру Топлиц. Машины везли не только валюту, драгоценности, ящики с фальшивыми банкнотами, отпечатанными в ходе операции «Бернхардт» и оборудование но их изготовлению, вывезенное из лагеря Заксенхаузен, но и в высшей степени секретные документы рейха из личных сейфов Кальтенбруннера и Гиммлера, составлявшие государственную тайну Германии.

На берегу озера Топлиц Скорцени и Науйокс, которым помогали заранее обосновавшиеся в австрийских Альпах сотрудники — тщательно -законспирированная команда под руководством оберштурмбаннфюрера СС Бернхардта Крюгера, — командовали затоплением снятых с грузовиков контейнеров.

Сюда же прибыл со своей «кассой» из Венгрии штандартенфюрер СС Адольф Эйхман. Он только что забрал из Линца перед самым приходом противника семью и поэтому появился в Бад-Аусзее вместе с женой Верой и детьми.

Перепуганная всем происходящим, Вера сразу же спросила Скорцени о Ким. Но Отто вынужден был разочаровать ее, сообщив, что Ким, как и Ирма, все еще оставалась в Берлине.

— Как это? — ужаснулась Вера. — Там сейчас, наверное, кромешный ад. Там страшно опасно… — она всплеснула руками.

— В ближайшее время мы заберем их, — пообещал Науйокс, — не оставим же мы большевикам своих жен. Они у нас красивые…

— Но как ты теперь попадешь туда? — усомнился Эйхман. — Боюсь, это будет уже невозможно. Еще немного, и кольцо вокруг Берлина сомкнётся…

— Прорвемся… — твердо сказал Науйокс. Эйхман сокрушенно пожал плечами:

— Не уверен. Что ж ты сразу не взял хотя бы Ирму?

— Не успел, — сердито ответил Алик. — Добра всякого слишком много накопили наши шефы, сам знаешь. Бегаем тут ради будущего Германии, о себе подумать некогда, как всегда. А Ким, — да что тут говорить! — она пока последнего солдата не перевяжет, ее оттуда не вытащишь. И Ирма к ней прицепилась… С одной стороны, это хорошо, но с другой… Я ей давно сказал, что надо уезжать. Так у нее, видите ли, на двенадцатом году существования рейха проснулось чувство долга перед народом. Раньше и пфеннига не подавала на зимнюю помощь вермахту, говорила, что все равно генералитет истратит средства на собственные нужды, а теперь — сестра милосердия…

— Ну что ты злишься? — попробовала успокоить его Вера. — Устал?

— Сердце у меня не на месте, вот что, — отрезал Науйокс. — Бомбежки, обстрелы… Могла бы уже давно жить в Швейцарии. Нет, «только с тобой или с Ким!» А Ким уже вторую войну воюет, все фронты объездила, она — хирург, в конце концов, у нее нервы — не то, что у моей.

— Мне надо ехать в Вену, — прервал его Скорцени, прочитав только что полученное сообщение из Берлина. — Приказ, — он показал шифровку Науйоксу. — Закончите тут все сами. Если понадоблюсь, найдешь меня через фон Шираха, гауляйтора Вены. Он будет знать.

— А как же Берлин, Ким? — с неприятным удивлением спросил Алик.

— Как видишь, это после, — ответил Скорцени сухо, но, заметив осуждающий взгляд Науйокса, пояснил: — У меня в Вене мать и брат. Их бросить я тоже не могу. Пойми. Впрочем, — он задумался на мгновение, — бои могут затянуться. И неизвестно, чем все кончится… Обещай мне, — он сжал руку Алика, глядя ему в лицо, — если я опоздаю или со мной что-то случится, ты не оставишь Ким, — он пристально смотрел в глаза друга. — Поклянись.

— Клянусь, — спокойно ответил Алик, — да тут можно и не клясться. Как я ее оставлю…

— Как только закончишь здесь, сразу поезжай, — деловито распорядился Скорцени и позвал адъютанта: — Раух!

— Слушаю, герр штандартенфюрер! — по выработавшейся годами привычке Раух щелкнул каблуками, демонстрируя завидную выправку.

— Мы едем в Вену, — объявил ему Скорцени. — Подготовьте все.

— Слушаюсь!

* * *

Командование вермахта склонялось к тому, чтобы принять ультиматум советского командования и позволить русским без боя войти в альпийскую столицу рейха — во избежание разрушений исторической части города.

Однако неожиданный приезд Скорцени резко изменил ситуацию. Штандартенфюрер СС, наделенный полномочиями главнокомандующего, вовсе не собирался сдавать без боя врагу город, где родился и вырос. Он отверг предложения русских генералов и приказал готовиться к отражению штурма.

В частях вермахта царил беспорядок — наблюдались явные признаки разложения, особенно на участках, где шли сильные бои. Предчувствуя близкую развязку, высшие офицеры, да и офицеры помладше, следуя примеру вышестоящих, старались как можно больше награбить и увезти с собой, понуждая солдат жертвовать жизнью, дабы прикрыть их грабеж.

Предназначенный для эвакуации раненых транспорт использовался совсем не по назначению. Раненых оставляли без помощи и поддержки в госпиталях, а иногда и просто на улице, а на машины и в транспортные самолеты грузили мебельные гарнитуры, богемские сервизы, ковры…

Прибыв в Вену, Скорцени решительно положил конец мародерству, публично казнив, невзирая на чины, лиц, захваченных на месте преступления. Пострадали также и те, кто распространял среди солдат пораженческие настроения. Уставшие, измотанные боями части заменили свежие подразделения эсэсовцев.

Несмотря на все предпринятые меры, Скорцени, конечно, с горечью понимал, что переломить ход событий он уже не в состоянии. Силы гарнизона — малочисленны, количество боеприпасов и продовольствия ограниченно — их хватит всего на несколько дней. Резервов — никаких. С такими ресурсами противостоять мощи двух воодушевленных победами в Венгрии фронтов — перспектива удручающе безнадежная.

Но Вена никогда не сдавалась без боя, какой бы враг ни осаждал ее. Эхо знал с юных лет каждый венец. Когда-то она до последнего жителя, будь он стариком, женщиной или ребенком, противостояла турецким ордам. Вену можно захватить, сломать, но покорить и унизить сдачей — никогда.

Скорцени навестил гауляйтора в его резиденции. Голубоглазый протектор, бывший шеф гитлерюгенда фон Ширах, находился на «боевом» посту — в своем кабинете. Полный энтузиазма, он писал воззвание к армии, призывая ее сражаться насмерть. Фон Ширах был уверен, что Вена выстоит, как выстояла и в предыдущие века. Но Скорцени, трезво оценив ситуацию, отнюдь не разделял оптимизма этого нового принца Савойского.

Воспользовавшись временным затишьем — русские, получив ответ, готовились к штурму, — Скорцени прямо от фон Шираха поехал в район Деблинг, чтобы забрать мать и брата и перевезти их в безопасное место.

Вот промелькнули за окном машины затемненные окна гостиницы «Империал» на Каргнер Ринг, рядом с площадью Шварценберга. В 1943 году он останавливался здесь с Муссолини по пути из Рима в Берлин.

Вот и сам герой наполеоновских войн, укутанный от бомбежек мешками с песком. Машина мчит по возвышенности, все выше и выше — на холм. Уже замелькали знакомые с детства дома…

Старый Деблинг — привилегированный квартал Вены, место, где всегда жили самые богатые и известные граждане столицы: коммерсанты, банкиры, политики… Теперь Деблинг превратился в изрытый окопами и траншеями передовой рубеж обороны немецких войск. Многие здания разрушены, в садах и парках расположились пехотные и артиллерийские подразделения. Всюду снуют солдаты, слышатся команды офицеров, кто-то срочно требует связь. Гражданских почти не видно. Какая-то женщина, закутанная в платок, вынесла еду своим военным «постояльцам»…

«Вот так и мама, наверное, — с болью подумалось Скорцени. — Варит кофе-суррогат по-турецки тем, кто занял под траншеи ее любимый розовый сад…» Он упрекал себя за то, что поздно сумел вырваться к ней. Но ничего, она все-таки не одна, с ней брат. Он должен позаботиться о ней…

Что это? По приказу штандартенфюрера шофер резко затормозил. Скорцени выскочил из автомобиля: где дом? Где старый отцовский дом? Не может быть… Вместо дома перед ним расстилался огромный котлован, заполненный водой — в нем плавал какой-то скарб. Старинные ели и каштаны вокруг покорежены, некоторые словно срезаны ножом под самое основание… Конечно… Так и есть. Бомба… Бомба попала в дом…

Ошеломленный и растерянный, он стоял перед широкой ямой, поглотившей его детство, его прошлое, его мечты. Но мама? Где же мама? Удалось ли ей спастись?! Увы…

Соседка, пожилая баронесса, дружившая с их семьей долгие годы, едва сдерживая слезы, сообщила ему, что за несколько недель до его приезда во время бомбардировки города авиацией его мать и брат не успели уйти в бомбоубежище. Они остались в доме, в который попала бомба. Там они и погибли. Их похоронили на Деблингском кладбище, в фамильном склепе. Но теперь туда не попасть — там уже русские. Мать все время хотела ему написать, но только не знала куда, он забыл сообщить ей новый берлинский адрес… Забыл сообщить адрес.

Фрау Скорцени в последнее время сетовала, что не имеет представления, где находится ее старший сын… А вот он приехал, а ее уже нет… Ничего теперь нет: разрушены фабрики и завод. Все, что принадлежало семье, погибло. Да и семья погибла. Один только он остался…

— У тебя есть жена? — утерев слезы кружевным платком, спросила его баронесса. Она знала Отто с детства и потому называла его на «ты».

— Есть, — он автоматически кивнул, даже не понимая толком, о чем она спрашивает. Жена? Ну, конечно — Маренн.

— А дети?

— Нет. Собирайтесь, — вдруг решил он.

Соседка опешила:

— Куда?

— Я отвезу Вас в безопасное место. Я приехал за матерью. Но отвезу Вас.

— Но я не готова. У меня много вещей, — растерянно засуетилась баронесса.

— Я подожду, — ответил он. — Берите только самое необходимое. И поскорее — времени нет. Скоро начнется штурм.

Баронесса ахнула и скрылась в комнатах. Он вышел на улицу. Сжав ладонями виски, он, словно застыв, сидел неподвижно на гранитном выступе над каналом в Турецком парке, заваленном ветвями деревьев, порубленными осколками. Здесь они когда-го с братом резвились детьми под присмотром гувернантки…

Он не мог поверить, не мог осознать, что остался на свете совсем один. Он даже не может пойти на могилу своих родных, чтобы попрощаться с ними, — даже кладбище, могилы предков теперь ему не принадлежат. Эти варвары с Востока оскверняют прах его прадеда, деда, отца…

Как встретила мама смерть, успела ли она хотя бы испугаться или просто провалилась в небытие, как в темную яму, что теперь распростерлась на месте отчего дома… А фабрики, завод — дело жизни его отца?! Сколько трудов, сколько жертв, сколько бессонных ночей… Все пошло прахом. Все, что создавалось годы, перестало существовать за несколько дней.

Любимый Турецкий парк… Он долго бродил по его тенистым аллеям в ту холодную осеннюю ночь, когда впервые в университете встретил Маренн. Дул пронзительный северный ветер, а ему было жарко, жарко от раны. От раны на лице и от раны в сердце — жарко от любви.

Маренн… Теперь она одна осталась у него. Она и Джилл. Только их можно любить, можно заботится о них, если… он вздрогнул от пронзившей его как острый клинок мысли, — если они еще живы…

Шофер просигналил. Скорцени медленно, будто очнувшись от страшного сна, повернулся в сторону машины: ага, старая баронесса наконец собралась. Даже шляпку одела с розочкой — кокетка.

Обняв корявый ствол старого каштана, на котором вопреки всем войнам на свете появились первые весенние цветы, он мысленно попрощался с Турецким парком и с Деблингом, не зная, вернется ли он когда-нибудь сюда, суждено ли ему увидеть снова родные места…

«Прости меня, мама. Я не успел… Прости… Пришла весна, но тебе уже не вырастить виноград и не приготовить любимый отцовский штурм по осени. Отец шутил: теперь никто не умеет делать настоящий штурм, теперь только штурмфюреров много. Но вот и штурмфюреры, похоже, скоро исчезнут, папа…»

Шофер еще раз просигналил. Темнело. Скорцени неторопливо пошел к автомобилю. Над Шенбрунном разливался кровавый закат, ветер доносил запах гари. Вдали нарастал гул канонады.

14 апреля после упорного сопротивления Вена… пала. Отступая с эсэсовскими частями из города, Отто Скорцени бежал по центру Вены и, отстреливаясь, отдавал команды своим солдатам. Ветер рванул завесу дыма, и он увидел впереди… белые стены Кобургского бастиона — родной дом Маренн.

Над главной башней замка занимался столб огня; должно быть, туда попала бомба или снаряд, по крепостной стене сновали солдаты — свои, чужие. Автоматная очередь просвистела над головой штандартенфюрера. Задев, сбила фуражку…

Подхватив головной убор, Отто Скорцени вбежал во двор замка. Затем через распахнутые двери — внутрь. Огляделся: пустынно — никого. Беломраморная лестница величественно поднимается, ведя в парадные апартаменты.

В первые мгновения показалось, что к сводам этого великолепного дворца вовсе не прикоснулась война. Но… вот прозвучал выстрел. Еще выстрел… Зазвенев, разбились цветные стеклянные витражи в готических окнах, рассыпались по белому мрамору многоцветным дождем.

Скорцени взбежал по лестнице на самый верх. Свет зажжен. Во всем блеске горят хрустальные люстры и свечи в канделябрах на лестничных площадках. В их ярком сиянии таинственно мерцает между колоннами на облицованной мрамором стене портрет молодой женщины — совсем еще юное создание, в белом, воздушном платье с глубоким вырезом, открывающем грудь. Зеленые глаза и темные распущенные волосы, спадающие ниже пояса, очаровательная, едва заметная улыбка — все так хорошо знакомо ему.

Кайзерина Мария-Елизавета Кобургская, хозяйка замка — его Маренн. Кто написал этот портрет? Он сейчас и не помнит… Нет, не ее первый муж. Кто-то другой… Это не парадный портрет аристократки, какие висят в Хофбурге и в Шенбрунне, где Маренн — одна из продолжательниц династии, недоступное небесное создание, идеал славы и власти, слитых воедино, — чиста и невинна, как Богоматерь…