— Получилось! — воскликнула она и сглотнула от облегчения. — Ох, Халли! И чего мы так боялись?

Трава у ее ног разметалась в стороны; оттуда вылетело что-то темное. Ауд взвизгнула.

Халли отпрыгнул назад, вскинул резак — и рассмеялся.

— Это же коростель! — сказал он. — Просто коростель! Не бойся: если бы он захотел клюнуть тебя в нос, я бы тебя непременно спас!

— То-то я смотрю, ты отскочил подальше! — заметила Ауд, когда перестала браниться.

— Ну извини, извини.

Он все еще смеялся — это было нечто вроде легкой истерики. Голова у него шла кругом — их внезапный поступок выбил его из колеи. Он чувствовал, что ухмыляется как идиот.

— Я и не думал, что это окажется так просто, — наконец выговорил он. — Я-то думал…

— Ага, ты думал, что из-под земли вылезет огромный страшный тровв и набросится на тебя, вот так!

Она растопырила руки, скрючила пальцы, точно когти, скорчила страшную рожу и набросилась на него, нанося удары то слева, то справа. Он со смехом отпрянул.

— Ерунда, Халли, все это ерунда! Ну что, куда пойдем сначала? Я хочу вон за тот холмик. Оттуда видны все пустоши, и идти недалеко.

Однако Халли заметил кое-что другое.

— Погоди-ка, — сказал он. — Давай сначала вон туда сходим.

Он зашагал вдоль линии границы, взрывая снег носками башмаков. Неподалеку вздымался громадный курган. Его окружали другие курганы, многие из которых были высокими и величественными и все же терялись рядом с ним. Он был округлый, горбатый, сужался с востока к западу и помещался на самой вершине горы, чтобы его было видно издалека, во всей долине. С той стороны, где его освещало солнце, пробивалась из-под снега зеленая трава.

Con permiso[112], сказал он.

Ауд догнала Халли, когда он, внезапно посерьезнев, остановился у кургана.

— Это он?

Парень покосился на него, выпустил из носа две тонкие струйки дыма, кивнул и снова протянул руку к кружке. На внутренней стороне его запястья ягуар старался освободиться от анаконды. Возле большого пальца был вытатуирован крест и пять точек. Казалось бы, татуировка как татуировка. Ничего особенного. Но, уже сев, Джон-Грейди вдруг понял, почему этот парень ужинает в одиночестве. Пересаживаться было поздно, и Джон-Грейди взял в левую руку ложку и начал есть. Хотя вокруг стоял привычный гул голосов и скрежет ложек, он вдруг услышал, как на двери столовой щелкнула задвижка. Посмотрел по сторонам. На раздаче почему-то уже никого не было, да и двое охранников как сквозь землю провалились. Сердце Джона-Грейди бешено заколотилось, во рту пересохло. Ему показалось, что он жует опилки. Потихоньку он вытащил нож из кармана и спрятал за поясом брюк.

— Курган Свейна. Ну да, конечно. Посмотри туда. Он провалился!

Неподалеку от них, на южном склоне могильного холма, почва осыпалась, обнажив камни кургана. Некоторые камни сместились, другие попадали и теперь бугрились под снегом у подножия кургана; валуны в проломе, похоже, тоже еле держались.

Халли выпучил глаза.

Тем временем парень затушил окурок и поставил кружку на поднос. Где-то на улице лаяла собака, какая-то торговка громогласно предлагала свой товар. Джон-Грейди вдруг с ужасом понял: он слышит все эти звуки так отчетливо только потому, что в столовой повисла мертвая тишина. Уперев в ногу, он потихоньку открыл нож и сунул его под пряжку ремня. Парень неторопливо встал, перешагнул через скамью, взял поднос и пошел вдоль противоположного края стола. Джон-Грейди держал ложку в левой руке, а правой взялся за поднос, исподлобья следя за каждым движением парня. Тот оказался напротив него, пошел было дальше, но резко повернулся и взмахнул подносом, норовя ударить ребром Джона-Грейди по голове. Внезапно Джон-Грейди увидел весь эпизод словно в съемке рапидом. Поднос стремительно приближается, кромка на уровне его глаз, жестяная кружка накренилась, ложка в ней будто застыла в воздухе, а черная маслянистая челка парня метнулась по его узкому лбу. Джон-Грейди стремительно вскинул свой поднос, словно щит, а сам перекатился через скамейку и быстро вскочил на ноги. В днище его подноса образовалась вмятина. Он был уверен, что поднос противника с грохотом полетит на стол, но парень удержал его в руках и попытался ударить им еще раз. Джон-Грейди парировал и этот выпад, снова раздался грохот железа о железо, и тут впервые Джон-Грейди увидел нож, который метнулся к нему, словно стальной тритон, желающий укрыться от холода в теплых человечьих кишках. Джон-Грейди отскочил назад, поскользнулся на остатках еды и чуть было не упал на каменный пол. Правой рукой он вытащил нож, а левой резко выбросил поднос, угодив кучильеро в лоб и вызвав на его лице гримасу удивления. Мексиканец приподнял свой поднос так, чтобы противник не видел его маневров, а Джон-Грейди сделал шаг назад и почувствовал спиной стену. Тогда он шагнул в сторону и снова резко выбросил поднос, норовя угодить по пальцам кучильеро, которыми тот сжимал свой металлический щит. Снова железо загрохотало о железо. Отпихнув ногой скамейку, парень оказался между Джоном-Грейди и столом. На его лбу появилась кровь и потекла по виску рядом с глазом. Кучильеро сделал обманное движение подносом, но Джон-Грейди не поддался на финт, и нож противника просвистел, слегка задев его рубашку. Держа поднос на уровне пояса, Джон-Грейди двинулся боком вдоль стены, пристально глядя в черные глаза противника. Кучильеро безмолвствовал и действовал четко, без суеты, явно не испытывая к американцу никакой злобы, и Джон-Грейди понял, что его наняли.

— Ты погляди, какой он здоровенный! Почти как чертог!

— А чего мы шепотом-то разговариваем? — спросила Ауд.

Джон-Грейди снова взмахнул подносом, метя мексиканцу в голову, но тот ловко увернулся, сделал финт и сам пошел в атаку. Крепко сжимая поднос, Джон-Грейди продолжал медленно продвигаться вдоль стены. Провел языком по губам. Так, в углу рта кровь… Он чувствовал, что лицо его порезано, хотя и не понимал, насколько сильно. Зато он понял другое: кучильеро наняли, потому что у него, Джона-Грейди, появилась репутация парня, с которым шутки плохи. И еще до него вдруг дошло, что из этой столовой он запросто может живым не выйти. Он смотрел в черные глаза кучильеро и читал в них многое. В этих бездонных колодцах холодно светилась долгая и мрачная история. Джон-Грейди двигался вдоль стены, отбивал выпады противника, действовавшего пока только подносом, и сам наносил ответные удары. Он получил новые порезы — сначала на левом предплечье, потом и на животе. Тогда он развернулся и дважды попытался ударить кучильеро ножом, но тот оба раза отскакивал, уходя от лезвия с бескостной изворотливостью дервиша. Когда они приближались к другим столикам, заключенные, за ними сидевшие, молча и быстро вставали и исчезали, словно птицы с проводов. Джон-Грейди снова развернулся и ударил кучильеро подносом, а тот присел, и на какое-то мгновение, словно на фотографии, Джон-Грейди увидел его, тощего и кривоногого, — этакий темный тоненький гомункул, норовящий вселиться в человека. Затем нож мелькнул туда-сюда, гомункул стремительно выпрямился и снова занял оборонительную позу, слегка пригнувшись и не спуская глаз с противника, пытаясь предвосхитить явление смерти. Эти черные глаза уже хорошо знали, что такое смерть, прекрасно представляли, в каких одеждах она странствует, и безошибочно угадывали ее близость.

Она порылась в снегу, нашла обломок камня и непочтительно швырнула его в пролом. Камень стукнулся о валун и затих.

— Не делай так больше, — сказал Халли. Ему пришли на ум все старинные предания, все легенды о герое, о том, как он сидит где-то там, внутри, с мечом наготове, и смотрит на пустоши.

Поднос загремел о плиты пола, и Джон-Грейди понял, что выронил его. Он провел рукой по груди — пальцы сделались мокрыми и липкими. Вытер руку о штаны. Кучильеро держал поднос на уровне глаз, чтобы скрыть от противника свои маневры. Он выставлял поднос так, словно приглашал Джона-Грейди прочитать на его днище какое-то сообщение, но там не было ничего, кроме зазубрин и вмятин, оставленных десятками тысяч тюремных завтраков, обедов и ужинов. Джон-Грейди сделал шаг назад, потом сполз на пол у стены, раскинув руки по сторонам. Кучильеро посмотрел на него, поставил поднос на стол, наклонился, потом схватил Джона-Грейди за волосы и запрокинул ему голову, чтобы было сподручнее перерезать горло. И тогда Джон-Грейди взметнул руку с ножом и вонзил его прямо в сердце противнику. Он вонзил его глубоко, а потом резко рванул ручку вбок, отчего лезвие с хрустом сломалось, оставшись в груди кучильеро.

— Пошли! — потянула его за руку Ауд. — Мы же дорогу пришли искать, ты что, забыл?

Нож кучильеро с глухим стуком упал на пол. Над левым карманом его синей рубашки появилась красная бутоньерка, и затем брызнул фонтанчик крови. Кучильеро сначала осел на колени, а потом упал прямо в объятья врага. Заключенные, наблюдавшие за поединком, ринулись к двери, словно зрители в театре, решившие по окончании спектакля избежать толкучки в гардеробе. Джон-Грейди отшвырнул рукоятку ножа, отпихнул от себя голову с сальными волосами, уткнувшуюся ему в грудь, и стал нашаривать нож кучильеро. Потом Джон-Грейди оттолкнул от себя убитого и, сжимая в руке его нож, ухватился свободной рукой за край стола и кое-как поднялся на ноги. Держась за стол, он сделал несколько неуверенных шагов, потом повернулся к двери, откинул задвижку и, шатаясь, вышел наружу, в синие сумерки.



Через приоткрытую дверь столовой на темный двор падала узкая полоса света. Эта полоса зашевелилась и померкла, когда в проеме появились другие заключенные и уставились на Джона-Грейди. Никто, впрочем, за ним не пошел. Прижимая руку к животу, Джон-Грейди брел, и каждый шаг давался ему с трудом. Вот-вот на стенах вспыхнут прожектора и прозвучит сирена. Джон-Грейди осторожно переставлял ноги. В сапогах хлюпала кровь. Он посмотрел на нож убитого, который по-прежнему сжимал в руке, и отшвырнул его в темноту. Сейчас завоет сирена и вспыхнут прожектора… Перед глазами все плыло, но боли, как ни странно, не ощущалось. Кровь сочилась между липких пальцев. Сейчас вспыхнут прожектора, сейчас завоет сирена…

Переход через пустоши занял много времени. Местность вокруг была безмолвная и однообразная, над головой нависало низкое небо. Холм оказался дальше, чем они думали, а сами пустоши были испещрены множеством ям, не заметных под снегом. Халли не раз проваливался по пояс и вынужден был принимать помощь Ауд, чтобы выбраться наружу. Они не встретили никаких признаков жизни и ничего важного и интересного, если не считать все тех же черных скал, иногда столь же высоких, как крыша чертога.

Джон-Грейди уже добрался до первого пролета лестницы, когда его нагнал высокий худой человек и что-то ему сказал. Джон-Грейди обернулся, чуть согнувшись. В потемках, может быть, и не заметят, что нож он выбросил. И не поймут, что он еле стоит, истекая кровью.

— Нет тут никаких троввов, — сказала через некоторое время Ауд. — Разве что они очень маленькие!

Ven conmigo[113], сказал высокий. Está bien.

Она все еще улыбалась. Время шло; мало-помалу они приближались к холму.

No me moleste[114].

— В одной из историй про Свейна говорится, что он подошел к такому холму и нашел дверь, — сообщил Халли. — Это был путь в чертог троввского короля.

Темные ярусы тюрьмы уходили к темно-синему небу. Вдалеке залаяла собака.

El padrote quiere ayudarle[115].

— Ага, знаю. Арне тоже был в таком чертоге, на нашей стороне долины. Это просто байка, Халли.

¿Mande?[116]

Высокий зашел спереди, остановился.

— Ну да, то-то ты так слушала Катлины байки! — заметил он. — Насчет того, что Дом Свейна был первым местом, где поселились люди, пришедшие из-за гор…

Ven conmigo, повторил он.

— Я просто никогда раньше не слышала эту историю. И это заставило меня задуматься.

Халли пожал плечами.

Это был человек Переса. Он протянул руку Джону-Грейди, но тот сделал шаг назад. Его сапоги оставляли мокрые, темные следы. Сейчас вспыхнут огни. Сейчас завоет сирена. Он повернулся, чтобы уйти, но колени стали подгибаться. Он упал, затем поднялся. Телохранитель Переса попытался помочь ему, но Джон-Грейди вырвался из его объятий и снова упал. Все вокруг плыло, кружилось. Джон-Грейди уперся ладонями в землю, чтобы подняться. Кровь капала между его вытянутых рук. Стена, казалось, рушится, наваливается на него. Приближается темное небо. Джон-Грейди упал на бок. Тогда человек Переса наклонился, поднял его и на руках понес через двор к домику своего хозяина. Он внес его, захлопнул дверь ногой, и тут завыла сирена и вспыхнули прожектора.

— Ну, сейчас поглядим, что там за этим бугром.



Когда они наконец добрались до холма, он оказался выше, чем они думали. К тому времени как взобрались на вершину, оба вспотели и запыхались. Вершина была усеяна валунами, и на ней еще лежал снег. В ямках хрустел лед.

Джон-Грейди проснулся в кромешной тьме. Он находился в каком-то каменном мешке, где пахло хлоркой. Протянул руку, пытаясь понять, что вокруг, и тотчас его пронзила боль, которая словно выжидала, пока он пошевелится. Джон-Грейди опустил руку, повернул голову. В темноте светилась узкая полоска. Он прислушался. Стояла мертвая тишина. Каждый вздох резал грудь, словно бритвой. Через некоторое время он вытянул другую руку и коснулся холодной каменной стены.

— Будь осторожнее! — посоветовал Халли, пока они карабкались наверх. — Тут ничего не стоит поскользнуться. Ух ты! Погляди, какой отсюда вид!

Hola, произнес он.

Перед ними расстилался новый, непривычно суровый пейзаж: голые холмы, поросшие вереском, паутина замерзших рек между ними, утесы и растущая на них трава, узкие белые водопады, обрамленные бахромой сосулек, пирамиды из обломков камня на дне ущелий, промытых в подножиях гор… Это было холодное, негостеприимное место, но у Халли захватило дух от его дикого величия.

Голос был слабым и дрожащим. Лицо исказила гримаса.

Hola, повторил он.

Однако Ауд недовольно хмурилась.

В помещении явно кто-то был. Джон-Грейди это чувствовал.

— Вот тебе и дорога! — сказала она наконец.

¿Quién está?[117] — спросил он, но никто не отозвался.

— А ты что думала, она выйдет нам навстречу и скажет «Здрасьте»? Надо ее поискать, только и всего… — Он осекся. — Что это, Ауд? — спросил он, указывая в сторону.

Она мрачно насупилась.

Нет, здесь все равно кто-то есть, причем уже давно. Или он ошибается? Нет, он не мог ошибиться. Кто-то явно скрывается в темноте, следит за ним… Джон-Грейди посмотрел на полоску света. Разумеется, свет выбивается из-под двери. Он затаил дыхание. Комната была маленькой. Такой маленькой, что, если тут кто-то и был, можно, хорошенько прислушавшись, услышать его дыхание. Джон-Грейди так и поступил, но ничего не услышал. Он вдруг подумал, а не умер ли он, и от этого его захлестнула та самая волна печали, какая охватывает ребенка, который собирается горько заплакать. Одновременно его пронзила такая жуткая боль, что пришлось взять себя в руки и начать жизнь сызнова. Вздох за вздохом.

— Где? Ну, одно могу сказать точно: это не дорога!

Он понимал, что надо встать и попробовать открыть дверь, но, чтобы решиться на это, понадобилось немало времени. Сначала Джон-Грейди перевернулся на живот, но тотчас чуть не задохнулся от новой вспышки боли. Какое-то время он неподвижно лежал, судорожно дыша. Затем опустил руку, пытаясь достать до пола, но рука повисла в воздухе. Тогда он осторожно спустил ногу, коснулся пальцами пола и, набираясь сил для следующего шага, лежал, упираясь в кровать локтями.

— Да кончай ты ныть, погляди лучше! Видишь вон там небольшой выступ, на который как раз сейчас солнце светит? А прямо под ним — это что, пещера или просто тень?

Когда Джон-Грейди наконец добрался до двери, выяснилось, что она заперта. Он стоял на холодном полу, не зная, что делать дальше. Он был весь в бинтах, и, похоже, раны снова начали кровоточить. Он это чувствовал кожей. Затем он прислонился лбом к холодному металлу двери и понял, что и голова у него тоже в бинтах. Внезапно ему страшно захотелось пить. Пора было возвращаться на кровать, но, чтобы собраться с новыми силами, ему пришлось потратить немало времени.

Ауд прикрыла глаза рукой, прищурилась.

— Может, и тень… — протянула она. — Ну, есть только один способ это выяснить!

Наконец дверь распахнулась, и в слепящем свете появилась фигура. Это была не медицинская сестра в белом, но demandadero[118] в грязной форме цвета хаки, державший в руках металлический поднос, на котором стояла тарелка с посоле и стаканом оранжада. Демандадеро был ненамного старше Джона-Грейди. Войдя в комнату, он повернулся, стараясь не глядеть на кровать. Но если не считать железного ведра-параши, в комнате больше не было ничего, и поднос можно было поставить только на кровать.

На южном склоне холма в отличие от северного не было снега и льда, зато, пока они спускались к россыпи камней у самого подножия, под ногами все время чавкало. Оба то и дело скользили и падали, чулки у них промокли насквозь, отяжелели и терли ноги. Но Халли и Ауд не замечали этих неудобств. Наконец добравшись до места, откуда непонятная тень была видна хорошо, они остановились и молча уставились вниз.

Парень в хаки подошел к кровати и остановился. Вид у него был одновременно и смущенный, и угрожающий. Он показал подносом, чтобы Джон-Грейди подвинулся. Тот повернулся на бок, потом кое-как сел. На лбу выступила испарина. На нем был грубый больничный халат в пятнах крови, проступившей через повязки.

Dame el refresco[119], сказал он. Nada mas.

Там, среди огромных расколотых валунов, зияла трещина, узкая вверху и расширявшаяся книзу. Она висела в скале зазубренной каплей. Оттуда веяло холодным, сырым воздухом; он пах темнотой и вековой тишиной. Халли почувствовал, как у него волосы встали дыбом при мысли о том, что это может означать.

¿Nada mas?[120]

— Ауд… — произнес он довольно слабым голосом.

No.

Девочка держалась уверенно и решительно.

Демандадеро подал ему стакан с оранжадом, Джон-Грейди взял его и, посмотрев по сторонам, увидел, что на потолке имеется лампочка, оплетенная проволокой.

— Это просто пещера! Пещера, а не вход в чертог троввского короля.

La luz, por favor[121], сказал он.

— Ну да, это ты так говоришь, но…

Парень в хаки кивнул, отошел к двери, закрыл ее за собой. Затем в коридоре щелкнул выключатель, и в комнате загорелся свет.

— Ладно, я тебе докажу! Я пойду и посмотрю!

— Не надо, Ауд. Мне кажется…

Послышались удаляющиеся шаги, потом наступила тишина. Джон-Грейди чуть приподнял стакан и стал пить газировку. Напиток был теплый, еще с пузырьками газа. Джону-Грейди он показался восхитительным.

— Конечно, было бы лучше, если бы у нас было чем посветить, но могу поручиться, что у самого входа в пещеру все и так видно…

Он провел там три дня: спал, просыпался, потом опять засыпал. Кто-то выключил свет, и он просыпался уже в темноте и окликал тех, кто, как ему казалось, был рядом, но никто не отзывался. Он вспоминал отца в Коти, где с ним вытворяли страшные вещи. Джон-Грейди всегда считал, что ни к чему ему знать подробности, но теперь понял, что ошибался. Он лежал в темноте, вспоминал отца и с горечью сделал вывод: к тому, что он успел о нем узнать, больше ничего не прибавится. Об Алехандре Джон-Грейди не думал. Он понятия не имел, что еще с ним стрясется, и решил воспоминания о ней приберечь напоследок. Поэтому он переключился на лошадей — сейчас этот предмет лучше всего подходил для раздумий. Потом кто-то снова включил свет, и после его уже не выключали. Джон-Грейди в очередной раз заснул, а проснувшись, обнаружил, что вокруг него сгрудились мертвецы, уже совсем скелеты, и в их пустых глазницах скрывается знание бездны, то самое столь необходимое еще на этом свете знание, которым, впрочем, никто из них все равно никогда не поделится. Потом он понял, откуда скелеты: в этой комнате, догадался он, умерло очень много людей.

Она уже прыгала по камням, спускаясь ко входу в пещеру.

Дверь отворилась. Вошел человек в синем костюме и с кожаным чемоданчиком в руке, улыбнулся Джону-Грейди и осведомился о его здоровье. Джон-Грейди ответил, что чувствует себя отлично.

— Мне все-таки кажется, что это плохая идея, — засомневался Халли. — Возьми хотя бы резак!

Mejor que nunca[122], сказал он.

Человек снова улыбнулся, положил чемоданчик на кровать, открыл его, вынул хирургические ножницы, толкнул чемоданчик к изножию кровати и поднял перепачканную кровью простыню, которой накрывался Джон-Грейди.

— Да не нужен мне твой дурацкий резак! — Она остановилась на плоском сыром камне. — Ну вот, сейчас я войду внутрь и пройду несколько шагов. Если увижу тровва, выбегу наружу, идет?

¿Quién és usted?[123] — спросил Джон-Грейди.

Она хихикнула и шагнула внутрь.

Человек удивленно посмотрел на него и сказал, что он врач. Потом он просунул ножницы под повязку, и Джон-Грейди поежился от прикосновения к коже холодного металла. Разрезав бинты, врач отбросил их в сторону, и они оба с интересом уставились на швы.

— Пещера уходит в глубь холма, — донесся до Халли ее приглушенный голос. — На самом деле тут фонарь нужен…

Врач ощупывал швы двумя пальцами и одобрительно бормотал. Затем он обработал раны антисептиком, наложил новую повязку и помог Джону-Грейди сесть. Потом извлек из чемодана большой бинт и стал обматывать им пациента:

Он смотрел, как ее стройная фигурка расплывается в темноте, на фоне холодной скалы. Потом она превратилась в бесформенное, едва различимое пятно; потом исчезла. Он слышал, как хрустят камушки у нее под ногами.

Положи руки мне на плечи.

Что?

Халли ждал. Верхняя часть трещины, там, где она резко сужалась, состояла из гладкого камня, выгнутого, как застывшие драпировки. Это немного напоминало занавеси в дальнем конце чертога у них дома, за которыми находились отдельные комнаты; там лежал сейчас его отец. Он представил себе, как медленно и ровно вздымается и опадает отцовская грудь под одеялом, снова испытал так долго душившее его ощущение, что он в ловушке и не может выйти оттуда… И тут сообразил, что больше не слышит шагов Ауд.

Говорю, положи руки мне на плечи. И не волнуйся. Все будет в порядке.

— Ауд! — окликнул он. — Ауд!

Джон-Грейди сделал, как ему было велено, и доктор закончил бинтовать его.

Тишина; слышно было только биение крови в ушах.

Bueno, сказал он, встал, закрыл чемоданчик и посмотрел на пациента. Я скажу, чтобы тебе прислали мыло и полотенце. Чтобы ты мог сам умываться.

— Ауд! — позвал он еще раз, уже громче. — Ох, великий Свейн…

Хорошо.

Ладони у него вспотели, и он бросился вниз, скользя по осыпи.

Быстро на тебе все заживает!

И почти сразу услышал ее голос, очень слабый, как будто издалека:

Врач улыбнулся, кивнул на прощанье и вышел из комнаты. Лязга засова Джон-Грейди не услышал, но бежать ему все равно было некуда.

— Халли…

— Ты где?

Затем его посетил человек, которого он прежде никогда не видел. На нем было что-то вроде военной формы. Он не назвал себя. Охранник, впустивший его, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Человек подошел к кровати и снял шляпу, словно в знак уважения к раненому герою. Затем из кармана кителя вынул расческу, провел ею по черным жирным волосам и снова надел головной убор.

Когда ты сможешь ходить?

— Иди сюда…

А куда вы меня хотите отправить?

В ее голосе звучал страх. Он выругался и принялся нащупывать в мешке свой резак. Спрыгнув на плоские камни у входа в пещеру, он, не раздумывая, бросился внутрь. Несколько мгновений он совершенно ничего не видел и пробирался на ощупь, все еще продолжая рыться в мешке.

Домой.

— Ой!

Тогда хоть сейчас.

Он на что-то наткнулся, услышал вопль Ауд, лихорадочно зашарил перед собой и нащупал ее куртку.

Человек поджал губы.

— Дура ты, Ауд! — рявкнул он. — Чего ты тут встала? Если бы у меня в руке был резак…

Покажи, как ты ходишь, сказал он.

— Смотри, Халли! Смотри!

Джон-Грейди отбросил простыню, перекатился на бок, осторожно спустил ноги на пол. Затем он встал и, сделав несколько шагов по камере, повернулся и прошел обратно. Его босые ноги оставляли на гладких каменных плитах влажные следы, которые быстро исчезали, бренные, как весь этот мир и всякое слово о нем. На лбу Джона-Грейди появились капельки испарины.

Поначалу он ничего не видел. Его глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Потом, мало-помалу, из тьмы начали проступать смутные очертания: лицо Ауд, призрачное, парящее в воздухе, косой выступ скалы за ней, отражающий слабый свет, проникающий в пещеру через вход. И россыпь каких-то предметов под ногами, светящихся тускло-белым. Некоторые были длинные и тонкие, другие еще тоньше, изогнутые. Третьи выглядели как осколки, блестящие осколки, разбросанные по темному земляному полу.

Тебе и твоему приятелю сильно повезло, заметил посетитель.

— Ауд… — прошептал Халли. — По-моему, это…

Я как-то этого не почувствовал, возразил Джон-Грейди.

— Да знаю я, что это такое, клянусь Арне!

Очень сильно повезло, повторил тот и удалился.

Голос у нее был напряженный и звенел, как кожа на барабане.

Джон-Грейди спал, просыпался и опять засыпал. Утро от вечера он отличал только по тому, какую принесли еду. Впрочем, ел он мало. Но однажды ему принесли половинку жареного цыпленка с рисом и разрезанную пополам грушу из компота, и он не торопясь наслаждался этим блюдом, смакуя каждый кусочек и сочиняя — и бракуя — сценарии того, что могло произойти — или происходило — за стенами тюрьмы. А порой задавался вопросом: не отвезут ли его тоже куда подальше и не пристрелят ли.

— Вот и хорошо, значит, ты понимаешь, что нам нужно немедленно выбираться отсюда!

Он начал тренировать ноги, расхаживая по комнате. Вытирал дно подноса рукавом, подходил к лампочке и вглядывался в свое отражение, которое смутно проступало на тусклом металле, словно лик спрятанного в нем джинна, изувеченного и злого. Стащив повязку с головы, он изучал швы и трогал их пальцами.

Он нащупал ее руку и поволок за собой, наружу, к свету. Девочка сопротивлялась, но не очень решительно. Через несколько секунд они вынырнули на свет, жмурясь, задыхаясь, навстречу серому небу и отвесным горам.

Когда дверь отворилась в очередной раз, на пороге появился демандадеро. Он принес одежду и сапоги. Положив все это на пол, сказал: «Sus prendas»[124] — и удалился, закрыв за собой дверь.

Капюшон с Ауд свалился, волосы растрепались и упали ей на плечо. Она сердито отпихнула руку Халли.

— Пусти!

Джон-Грейди стащил длинную ночную рубаху, вымылся с мылом, досуха вытерся полотенцем и оделся. Потом натянул сапоги. Их недавно помыли, следы крови пропали, но внутри сапоги были еще мокрые, и, когда он попытался стащить их, у него ничего не получилось. Тогда он лег на кровать в одежде и сапогах в ожидании чего-то ему самому малопонятного.

— С удовольствием.

Затем появились надзиратели. Они замерли у порога, ожидая, когда он выйдет. Джон-Грейди встал с кровати и направился к двери.

— Ну чего ты перепугался? Может, это вовсе и не то, что ты подумал!

В сопровождении надзирателей он прошел по коридору, пересек внутренний двор и оказался в другом крыле здания. Его провели еще по одному коридору, остановились возле какой-то двери, один из конвоиров постучал и затем знаком велел Джону-Грейди войти.

— Да ну? А что это еще может быть? Имей в виду, если ты скажешь еще хоть слово про волков и орлов, я тебя стукну!

За столом сидел тот самый человек, который заходил к нему в камеру, чтобы удостовериться, что он в состоянии ходить. Это был начальник тюрьмы, или, как его именовали здесь, команданте.

Она топнула ногой.

Присаживайся, сказал команданте.

— Ну давай, стукни меня! Это и правда могли быть волки или медведи…

Джон-Грейди сел.

— Это были не звериные кости, Ауд! Я отчетливо видел бедренные кости, и ребра, и…

Команданте выдвинул ящик, извлек из него конверт и протянул через стол Джону-Грейди.

— Ну и что, все равно это могло быть волчье логово. Или… или… или это были изгои либо преступники, которые ушли за курганы. Да! И к тому же давным-давно… Это ведь не свежие кости, Халли. Это могли быть преступники, которые искали здесь убежища и… и умерли от холода!

Вот, держи.

— Ага, значит, ты не думаешь, что мы, возможно, нашли чертог троввского короля? — воскликнул он. — Ну знаешь, как в тех историях, в которые ты не веришь? Чертог, увешанный человеческими костями?

Джон-Грейди взял конверт.

— Нет, я так не думаю!

А где Ролинс? — спросил он.

Она подбоченилась и уставилась на него исподлобья. Он стоял поодаль, дрожа от ярости и возбуждения и сжимая лямку мешка так, что костяшки побелели. Она снова покачала головой.

Прошу прощения?

— Халли, кто бы это ни был там, в пещере, они давным-давно умерли! Может быть, много веков назад. Эти кости очень древние. Нам нечего бояться.

¿Dónde está mi compadre?

Он облизнул губы, потер щеку.

Твой товарищ?

— Ну, может быть.

Да.

— Ты же знаешь, что я права! Разве Свейн или Арне убежали бы в страхе от кучки старых костей?

Ждет снаружи.

Халли медленно выдохнул.

Куда нас теперь?

— Нам нужно это обсудить. Давай уйдем подальше от этой пещеры.

Вы уходите. Отправляетесь домой.



Когда?

Поднимаясь обратно на холм, они продолжали спорить. Ни тот ни другая не желали уступать, но оба сами не были особо уверены в том, что говорили. Халли разрывался между своей природной осторожностью и страхом оказаться трусливее Ауд. Из-за того что нервничал, он сделался резок; Ауд тоже была дерганая и сыпала язвительными замечаниями. К тому времени, как они взобрались на вершину, атмосфера стала весьма натянутой. Однако они, несмотря ни на что, проголодались, поэтому сели на камень, чтобы пообедать. По солнцу было понятно, что время уже за полдень.

Прошу прощения?

Несколько минут они сидели молча. Потом Халли сказал:

¿Cuándo?

Прямо сейчас. Я больше не хочу вас тут видеть.

— Скоро уже надо будет возвращаться.

Команданте махнул рукой. Джон-Грейди взялся за спинку стула, с усилием встал, повернулся и вышел из кабинета. Надзиратели провели его опять по коридору, через холл, через канцелярию и подвели к будке у ворот, где его ждал Ролинс, одетый примерно так же, как и он сам. Пять минут спустя они уже стояли на улице Кастелар возле больших, окованных железом ворот тюрьмы.

Ауд грызла полоску копченого мяса. Она выплюнула в траву хрящик.

Неподалеку остановился автобус, и они забрались в него. Они стали пробираться по проходу, а женщины, сидевшие с пустыми корзинками и сумками, что-то тихо им говорили.

— Рано еще. У нас в запасе несколько часов.

Я думал, ты помер, сказал Ролинс.

— Для чего? Что еще мы увидим? — Он обвел рукой безграничное пространство вокруг. — Дорогу мы сегодня все равно не найдем. Лучше вернуться сюда в другой раз.

А я думал, что помер ты.

— Да ты просто испугался кучки старых костей!

Что произошло?

— Заткнись, а?

Расскажу потом. А пока давай просто посидим. Без разговоров, ладно?

Ауд отшвырнула мясо в сторону.

Ладно.

— Еще немного, и меня начнет тошнить от этой еды! Всю зиму одно и то же…

С тобой все в порядке?

Она полезла в мешок и принялась рыться в оружии.

Да.

— Может, ты хоть сыру захватил? А это что такое?

Ролинс повернулся к окну. Было тихо и пасмурно. Начал накрапывать дождь. Редкие капли гулко барабанили по крыше автобуса. В конце улицы маячили очертания собора — круглый купол и колокольня.

Она, нахмурившись, выудила из мешка странный черный предмет, кривой, как серп, тонкий, как нож, с шишковатым закругленным концом, напоминающим свиную голяшку. Блеснули на солнце зазубрины на внутреннем, вогнутом крае и грозный изгиб…

Всю жизнь мне казалось, что беда совсем рядом. Не то чтобы со мной обязательно должно приключиться что-то такое, но просто до беды рукой подать, произнес Ролинс.

— Это троввский коготь, я тебе про него рассказывал, — объяснил Халли. — Тот, которым купец пытался меня убить. Поосторожнее с ним.

Давай пока помолчим, сказал Джон-Грейди.

— А чего такого? Он же все равно поддельный, нет? Зачем ты его взял… Ой, кровь Арне, какой острый!

Они сидели и смотрели на дождь. Женщины тоже помалкивали. Небо так затянуло тучами, что нельзя было различить даже светлое пятно, за которым могло скрываться солнце. В автобус вошли еще две женщины. Они заняли места, после чего водитель повернулся, захлопнул дверь, посмотрел в зеркало, проверяя, что там сзади, включил мотор, и автобус тронулся с места. Кое-кто из женщин стал протирать окна рукавами и оборачиваться на тюрьму, укутанную пеленой мексиканского дождя. Она высилась словно крепость в осаде, — будто в старину, когда враги бывали только снаружи.

Она отдернула руку и села, испуганно зализывая ранку на пальце. Через некоторое время она вынула палец изо рта и подняла вверх; из него тотчас заструилась темная кровь и, как вода, побежала по тыльной стороне кисти. Кровь собралась в ямке между пальцами и начала густыми каплями падать на землю.

— Дура ты, Ауд!

Они проехали несколько кварталов и оказались в центре. Когда Джон-Грейди и Ролинс выбрались из автобуса, на площади горели фонари. Друзья медленно перешли через нее и спрятались под крышей галереи. Стояли и смотрели на дождь. Четверо музыкантов в вишневой форме стояли рядом, держа в руках инструменты. Ролинс казался каким-то потерянным, без шляпы, в севшей одежде и не на лошади.

Халли схватил коготь за тупой конец и бросил его в мешок. Потом поймал руку девочки, притянул к себе, замотал ее свободным краем туники и сильно сдавил, чтобы остановить кровь.

Давай чего-нибудь съедим, сказал Джон-Грейди.

— Нельзя, что ли, поосторожнее? Ты как думаешь, отчего купец пытался меня им убить? Он очень острый! Потому я его и взял с собой.

У меня денег нет.

Ауд побледнела, плечи у нее тряслись.

Зато у меня есть.

— Что-то мне дурно, — сказала она дрожащим голосом. — Вон, и тунику я тебе испачкала… Погляди, кровищи сколько!

Откуда?

— Да ладно, все с тобой будет в порядке! Вот зачем тебе понадобилось его хватать?

Мне их в конверте дал начальник тюрьмы.

— Не ори на меня! И вообще, заткнись.

Они вошли в кафе и сели в кабинку. Подошел официант, положил перед каждым меню и удалился. Ролинс посмотрел в окно.

— Сама виновата, полезла, схватила… Да не вертись ты!

Давай возьмем по бифштексу, предложил Джон-Грейди.

Давай.

Они сидели молча. Ауд застыла, глядя перед собой, Халли мрачно смотрел на пустоши, продолжая сжимать ее палец. Взгляд его блуждал. Поначалу он просто смотрел в никуда, но потом его внимание привлекло нечто на середине далекого склона, посреди сплошных россыпей скал и утесов. Узкая полоска травы, еле видимая под снегом, шла наискосок к маленькой впадине на фоне неба. Халли прищурился, нахмурился… Нет, слишком далеко, наверняка не скажешь… Но вполне вероятно, что это действительно дорога, ведущая отсюда, с пустошей, в горы…

Они заказали бифштексы с жареной картошкой и кофе, официант кивнул и унес меню. Джон-Грейди встал, подошел к стойке и купил две пачки сигарет и по коробке спичек. Сидевшие за столиками смотрели, как он возвращается на место.

Он сказал об этом Ауд, которая осторожно отняла у него свою руку и теперь изучала кровоточащий палец.

Ролинс закурил.

— Тогда пойдем посмотрим, — коротко сказала она. — Мы ведь за этим сюда и шли.

Почему мы еще живы? — спросил он.

— Ну, сейчас уже точно не выйдет, — возразил Халли. — Поздно уже, ты поранилась, а после этой находки…

Она нас выкупила.

— Да что такое на тебя нашло?! — Девочка вскочила на ноги, лицо у нее было каменное. — Когда еще будет такая возможность? Не сегодня-завтра отец пришлет за мной, и все!

Старая сеньора?

— Да не пришлет он за тобой! Скоро половодье начнется. Сюда, в верхнюю долину, еще несколько недель пути не будет.

Да, тетка хозяина.

— Нет, я так рисковать не хочу!

Зачем?

То ли от боли, то ли от потрясения, пережитого в пещере, в голосе у нее появилась какая-то ломкость, которой Халли прежде не замечал. На него она не смотрела.

Не знаю.

— Ты можешь оставаться здесь, а можешь возвращаться домой, — бросила она. — Мне все равно. Я пойду и посмотрю.

Так вот, значит, откуда деньги.

— Не дури ты! — Халли тоже вскочил. — Одна ты туда не доберешься!

Да.

— Это мы еще посмотрим!

Это как-то связано с Алехандрой?

Она замотала руку курткой и зашагала вниз по склону. Лицо решительное, губы в ниточку…

Наверное.

Ролинс курил и смотрел в окно. Снаружи было темно, и огни кафе и уличных фонарей играли в лужах.

Халли гневно крякнул, догнал ее и дернул за капюшон, чтобы остановить. Ауд вскрикнула, вырвалась, отбросила его руку и бросилась бежать, чтобы оторваться от него. Поскользнулась на обледеневшем пятачке, споткнулась, нога у нее провалилась в трещину между камней. Она потеряла равновесие и тяжело рухнула на траву, неловко подвернув ногу.

Это единственное объяснение?

Девочка отчаянно вскрикнула. Сердце у Халли упало. Он бросился к ней, гнев рассеялся, уступив место тревоге.

Да.

Ролинс кивнул.

— Что случилось? Ты в порядке?

Я запросто мог бы удрать оттуда, куда меня поместили. Это была обычная больница.

— Да уж, в порядке! Нога только слегка болит…

Ну и почему же ты не удрал?

Она подвигала ногой на пробу.

Не знаю. По-твоему, я свалял дурака?

— Все нормально. Погоди немного… Помоги мне встать.

Не знаю. Может быть.

— Ты извини… — сказал он, поднимая ее.

Ну а ты бы как поступил?