Данил Корецкий
За тридцать тирских шекелей
Часть первая
Доцент Трофимов
Глава 1
Тайны привлекают всех
Ленинград, 1974 год, май
День выдался на удивление солнечным и теплым – ни тучки, ни ветерка. Трофимов никогда никуда не опаздывал, и сейчас имел запас в десять минут, на всякий непредвиденный «авось». Походка у него неспешная, уверенная, именно такая и должна быть у солидного, известного ученого. Со времени, когда он вприпрыжку бежал на работу в Эрмитаж, много воды утекло. Тот Ванюша Трофимов, который носил широкие китайские штаны, клетчатые шведки и темные очки в пластмассовой оправе, растворился в реке времени, неумолимо стремящейся в бесконечность и где-то там, в неправдоподобно пугающем далеке́, с грохотом закручивающейся и падающей в страшный бездонный водоворот какой-нибудь космической черной дыры. У него была хорошая фантазия и отличное воображение, и он отчетливо представлял, как пыль Вселенной: метеориты, астероиды, обломки планет и ракет, искусственные спутники, детали орбитальных станций, межзвездные корабли с разумными гуманоидами и прочий космический мусор крутятся в циклопическом водовороте и проваливаются в непостижимое человеческому разуму чрево мироздания. Откуда ему, Ивану Родионовичу Трофимову, приветственно машет рука или нечеловеческая когтистая лапа… Бр-р-р-р!
Такого, конечно, не может быть в понятном, материалистическом мире, в котором живет советский ученый. Но факты – упрямая вещь! Он идет читать лекцию из дома – фешенебельной четырехкомнатной квартиры на Арсенальной набережной – такие квартиры не у каждого академика есть, а ему, с подачи профессора Афористова, дали сразу после защиты кандидатской, да он еще и выбирал: на набережной или на Смольной… А ведь они с Ириной снимали однушку и стояли в очереди на жилье под номером три тысячи какой-то там, словом, дай Бог к пенсии достояться… Афористов, конечно, как-то связан с … с тем, чье имя нельзя произносить: то ли он служит истинному хозяину перстня, то ли тот, иногда, говорит его устами и управляет его телом… С точки зрения диалектического материализма, это, конечно, полная ерунда, но защита диссертации чуть было не сорвалась, и именно вмешательство Афористова исправило дело! И это не единственный момент, когда некая «третья сила» вмешивалась в его жизнь и помогала ее выправить в нужную сторону… Да вот, взять хотя бы последний случай: вдруг позвонили из Политиздата и предложили переиздать кандидатскую монографию, только у той тираж был четыреста экземпляров, а теперь отпечатают сто тысяч! Да еще в центральном политическом издательстве страны! И делать ему ничего не надо: книга уже сверстана, и предисловие профессора Афористова написано, остается только договор подписать! Кто и когда получал такое предложение?!
Трофимов гонит глупые мысли – он уже не молодой человек, недавно окончивший ВУЗ. Ровные соломенные волосы, когда-то жесткие, как проволока, развеял… нет, не бурный вихрь удовольствий, как принято говорить в таких случаях, и которым он, в общем-то, был чужд, а промчавшиеся в заботах и напряженной работе годы. Расчески уже не ломались, и волшебник парикмахерского дела Митрич легко делал укладку, преображающую постоянного клиента. Теперь лицо не казалось круглым, а уж тем более никому бы не пришло в голову назвать его «простоватым». Даже залысины удачно маскировались, как будто их вовсе и нет совсем!
Конечно, возраст берет свое – он набрал килограммов двадцать весу и уже не походил на худощавого «эмэнэса»
[1], каким был когда-то. Зато теперь Иван Родионович выглядел по-профессорски: очки-хамелеон, темно-синий, в едва заметную светлую полоску финский костюм, итальянский галстук, портфель из крокодила, штиблеты, отражающие небо полированной кожей, одеколон, пугающий чирикающих на асфальте родных воробьев чуждым иноземным ароматом… Такие вещи в магазинах не продаются, только у спекулянтов по баснословным ценам, а он привез все из командировок, в которые простые люди тоже так запросто не ездят… Правда, до профессора он не дорос: пока ходит в доцентах, но еще шажок-другой – и докторская степень с профессорским аттестатом окажется в кармане…
Трехэтажное желтое здание философского факультета, с узкими окнами и остроконечным фонарем на крыше, сохранило неистребимый облик гостиного двора, который некогда в нем и располагался. У входа толпились студенты и, вместо того чтобы до хрипоты спорить, что все-таки первично – материя или сознание, болтали о какой-то чепухе, смеялись, курили, назначали свидания, ели пирожки с повидлом и ливером, тем самым отдавая предпочтение все-таки материальному. Но перед ним они расступались, прятали сигареты и еду за спину и почтительно здоровались.
Тугая дверь с грохотом захлопнулась за спиной, отрезая обычный мир, живущий по обыденным, житейским законам. Здесь все было по-другому – возвышенно, научно и идеологично. В конце концов, здесь изучали жизнь и пытались понять ее смысл. В вестибюле висели плакаты – справа: «Марксистко-ленинская философия – билет в поезд к коммунизму!» а слева: «Коммунизм это молодость мира, и его возводить молодым!» Строго говоря, плакаты друг другу противоречили, ибо правый обещал студиозусам комфортабельную доставку в уже готовое прекрасное будущее, а левый отправлял на стройку, где это самое будущее придется возводить горящими от трудовых мозолей руками…
Впрочем, может быть, первый обещал преференции не всем, а только отличникам? Или, вдобавок, активным общественникам? А скорей всего, никакого противоречия тут нет, а есть обычная для привычных людей и недоступная широким массам диалектика, которую выпускники и будут этим самым массам разъяснять…
В широком светлом коридоре попался навстречу толстенький зам декана Поплавский, тот мог разъяснить кому угодно и что угодно, хотя сам, несомненно, уже обзавелся билетом в мягкий вагон того самого поезда. Впрочем, сейчас ему было не до разъяснений, он даже не заметил Трофимова, так как озабоченно вился вокруг сопровождаемого мужчины со строгим лицом, в отечественном костюме и норовящем свернуться в трубочку галстуке. Несмотря на эти небольшие огрехи в гардеробе, незнакомца хотелось назвать не просто «мужчиной», а казенно-официальным словцом «гражданин». И совершенно очевидно, что он тоже имеет свой билет, причем, может быть, даже не на поезд, а в самолет! Уж больно старательно и нервно вьется возле него Поплавский: то хочет взять под локоток, но в последний миг отдергивает руку, приблизится вплотную – и вдруг шарахнется в сторону, приотстанет на полшага, но, спохватившись, забегает вперед, будто показывает дорогу…
«Как рыба-лоцман, сопровождающая акулу», – подумал Трофимов, но тут же забыл об этом, настраиваясь на предстоящую лекцию. Он зашел на кафедру, поздоровался со стучащей на машинке лаборанткой Танечкой, поставил портфель на свой стол, причесался перед зеркалом, протер просветлевшие в помещении стекла очков, взял портфель и вновь вышел в коридор. Танечка проводила его недоуменным взглядом: и зачем заходил?
Молодая еще, глупая… Как зачем? За тем же, зачем самолет садится на своем аэродроме перед боевым вылетом: дозаправиться, пополнить боекомплект, получить координаты цели, а главное – настроиться на то, что предстоит впереди… И сейчас он уже не просто шел по длинному широкому коридору, а разбегался по взлетке, держа курс на лекционную аудиторию, где предстоит поразить боезапасом накопленных знаний сотню целей: неискушенные души молодых людей, ждущих от него чего-то запретного, интересного, этакой «клубнички», которой надо, вопреки этим ожиданиям, избежать. Уж больно скользкая у него сегодня тема, можно упасть и сломать ногу. А то и голову!
– Вот и вы, наконец! – Поплавский уже летел обратно и чуть не угодил лысой головой ему в солнечное сплетение: теперь доцент не заметил заместителя декана, а не наоборот, это было уже полным нарушением университетской субординации!
– Только что говорили о тебе с Иваном Ивановичем! Он тоже не одобрил такой аншлаг! – Поплавский обвел рукой вокруг. – У нас же не театр! И не цирк!
Действительно, здесь редко царило такое оживление. Студенты толпились в коридоре, сидели на широких подоконниках, гул их молодых голосов наполнял старинное здание и разносился эхом под арочными сводами.
– Говорят, он с нечистым дружит, и тот исполняет все его желания! – шептала подружке стройная брюнетка в очках, похожая на стрекозу из басни Крылова. – Вот бы его загарпунить – и наплевать на распределение в сельскую школу!
– Ничего себе! – прыснула пухленькая рыжая подружка. Она была похожа на Винни Пуха. – Нашла кого гарпунить! Он же старый!
– Много ты понимаешь! – надула губы стрекоза. – Посмотри, какой костюмчик, какой портфельчик…
– Вот, пожалуйста! – сказал Поплавский, будто нашел подтверждение своим претензиям.
Ни он, ни Трофимов не могли разобрать в общем гуле конкретных разговоров, но оживление, царившее в коридорах философского факультета, было столь же противоестественным, как тишина и чопорная сдержанность вокруг цирковой арены.
– А кто такой этот Иван Иванович? – поинтересовался Трофимов.
– Кто, кто! Куратор наш новый, вот кто! Специально пришел тебя послушать!
– Какой «куратор»?
– Узнаешь! «Философский пароход» помнишь?
– Какой еще пароход?
– Что ты заладил: какой да какой! На котором почти вся наша кафедра уплыла! Иди лучше, чтобы не опоздать, и лишнего не болтай, хватит! Я подниму вопрос об изъятии из тематического плана твоей мистической чепухи! К ней у начальства всегда много вопросов!
Замдекана покатился дальше по коридору, как биллиардный шар. Сбитый с боевого настроя Трофимов двинулся дальше. Новость про куратора его озаботила. Особенно с учетом того, что тот пришел слушать персонально его!
Погруженный в неприятные раздумья, он прошел мимо большого объявления: «Состоится открытая лекция доцента Трофимова И. Р. «Артефакты мировой религии: мифы и реальность».
– Идёт! – донёсся сбоку звонкий юношеский голос. Подоконники моментально опустели, и будущие строители коммунизма устремились в лекционный зал. Сегодня свободных мест там почти не было: кроме философов, у которых лекция стояла в расписании, пришли юристы, филологи, инязовцы, и даже математики с физиками. Наиболее предусмотрительные заняли места за полчаса до начала, а остальные втискивались, утрамбовывая коллег, садились прямо на ступеньки в проходах между рядами и теснились у стен.
Звонок прозвенел как раз в тот момент, когда лектор, пропустив всех желающих, последним вошел в зал и плотно закрыл за собой дверь. Студенты шумно вскочили, несколько молодых людей даже зааплодировали.
– Не нужно! – предостерегающе поднял руку Трофимов, обводя аудиторию взглядом. – Я же не артист. Присаживайтесь!
Он заметил, что в середине поднимающегося вверх амфитеатра, у прохода сидел тот самый Иван Иванович, который и не думал вставать, а испытующе рассматривал доцента, постукивая ручкой по раскрытому перед ним блокноту. Трофимов открыл свой черный портфель, вынул текст лекции, которую знал наизусть, но которая, по методическим требованиям, обязательно должна быть у преподавателя. Потом привычно занял место за трибуной.
– Несколько лет назад я защитил кандидатскую диссертацию, разоблачающую мифы, связанные с историями, описанными в теологической литературе и противоречащие научному атеизму и материалистической диалектике. Основные положения этой диссертации постараюсь сейчас до вас донести, – начал Трофимов специально для Ивана Ивановича: пусть знает, что он не отсебятину несет, а повторяет содержание научной работы, одобренной в «инстанциях», в том числе и на самом высоком уровне. Но тот, для кого он старался, ничего не записал, продолжая буравить его пронизывающим взглядом.
– Есть ряд артефактов, которым приписывается прямое отношение к легендам, в основном теологического характера, что вполне объяснимо – именно на Библии основаны большинство легенд… Таковы «Копье судьбы», «Туринская плащаница», «Перстень Иуды», – привычно катился лектор по гладкой, хорошо наезженной дороге. Он успокоился, голос набрал наступательную громкость и убедительную тональность.
– При ближайшем рассмотрении связь этих предметов с легендами не подтверждается, в чем я смог убедиться, работая в Эрмитаже и изучая так называемый перстень Иуды, который оказался простым украшением из первых веков нашей эры…
В зале царила тишина, сотни глаз внимательно рассматривали Трофимова. Стрекоза улыбалась загадочной улыбкой, Иван Иванович сохранял высокомерную невозмутимость, но остальная аудитория явно ждала чего-то более интересного. А квалифицированный лектор не должен обманывать ожидания слушателей. Трофимов выдержал многозначительную паузу.
– И все-таки не самым обычным украшением, – интригующе объявил он.
Физические и химические свойства перстня поставили в тупик исследователей. Тайна металла и камня не разгаданы до сих пор – в таблице Менделеева нет аналогичных элементов!
Аудитория оживилась, по рядам прошел шепот и тут же смолк. Только Иван Иванович что-то пометил в своем блокноте. Трофимов напрягся: главное не перегнуть палку!
– Но эта загадка из числа тех, которые десятками разгадывают наши ученые! Лично я думаю, что древний мастер мог сделать кольцо из упавшего метеорита, и тогда все становится на свои места! Уверен, через несколько лет тайна кольца получит убедительное научное объяснение! Впрочем, уже сейчас я могу объяснить вам многие заблуждения…
Трофимов поднял руку, как полководец, призывающий к вниманию застывшие перед ним боевые шеренги.
– Да, экспертиза показала, что перстень изготовлен в первом веке нашей эры! Да, на нем действительно выгравировано имя Иуды! Это дает основание считать, что он действительно принадлежал историческому персонажу! Подчеркиваю – не библейскому антигерою, а именно простому человеку: Иуде Искариоту, уроженцу иудейского города Кириафа! Имя, распространенное в то время и на тех территориях, так что объяснение это вполне реалистично!
Вдохновение подхватило Трофимова, и вознесло на мощных крыльях фантазии туда, где дуют стремительные ветры истории, теперь он как бы летел над веками и странами, наблюдая внизу то, о чем рассказывает…
1799 год, Египетский поход Наполеона. Люсьен Годе, тогда еще поручик, получивший из рук менялы серебристый перстень с овальным черным камнем необычной огранки, потом Годе в оккупированной Москве, он уже приближенный к Наполеону генерал, и Бонапарт снимает с его пальца кольцо, награждая им графа Опалова, донесшего на поджигающих столицу патриотов… А вот племянник графа – приехавший из провинции неимущий юноша Бояров, проигравшийся в карты и заложивший перстень князю Юздовскому, известному собирателю живописи и антиквариата. Из-за перстня между Бояровым и Юздовским произошла ссора, состоялась дуэль, и провинциал, первый раз взявший в руки пистолет, метким выстрелом поражает опытного дуэлянта… Перстень переходил из рук в руки: после Боярова он попал к писарю Третьего отделения Рутке и дошел до гражданской войны, уголовника Седого и сотрудника ОГПУ Визжалова…
Трофимов рассказывал захватывающе, но удерживался в рамках вполне естественных объяснений. Он похвалил себя за то, что умело обошел миф о библейском происхождении и мистических свойствах перстня, которые были чужды материалистической диалектике. И некоторые связанные с ним события, которым сам был свидетелем, тоже не упоминал. И конечно, оставил без внимания тот факт, что обладатель перстня вначале возносился на гребне удачи, а потом падал в бездну мучительной гибели…
Слушали его внимательно. Тихо шелестела бумага конспектов, девушки, блестя глазами, пытались отыскать на лице лектора следы потусторонней тайны, Иван Иванович резкими движениями черкал что-то в своем блокноте…
Когда Трофимов замолчал, в аудитории стояла мертвая тишина. В ушах у доцента звенело, он не различал студентов, только белые пятна над сиденьями амфитеатра, сердце колотилось, как будто он действительно пронесся сквозь двадцать веков!
Тяжело дыша, он постепенно приходил в себя. Лица приобретали индивидуальные черты, словно на фотографии в кювете с проявителем, постепенно возвращались и звуки.
– А где сейчас этот метеоритный перстень? – вдруг спросила практичная Стрекоза. Исторические перипетии прошедших веков ее не заинтересовали, другое дело – конкретная антикварная вещица, желанная на самых крупных мировых аукционах!
– Гм… – Трофимов встряхнул головой. – Несколько лет назад он похищен из экспозиции Эрмитажа, при этом был убит сторож музея. Есть предположение, что перстень находится в криминальном мире… Но в этом печальном событии нет ничего мистического… Хотя, конечно, преступления тоже порождают немало слухов! Есть еще вопросы?
Прямо напротив него из среднего ряда поднялся щуплый юноша в очках – Воскресов, его дразнили брюсовской фразой: «юноша бледный со взором горящим». Невзрачную внешность он с лихвой компенсировал дерзостью: пока остальные тянули вверх руки, он просто встал и задал не один вопрос, а целую кучу! И все они оказались для Трофимова неожиданны и не очень приятны.
– Правда ли, что перстень обжигал руки тем, кто ему не нравился? – громким, хорошо поставленным голосом спрашивал Воскресов. – Правда ли, что ваш напарник был обожжен, а потом его растерзал лев, точь-в – точь такой, как изображен на перстне? Правда ли, что перстень влияет на судьбы людей?
На наезженной дороге неожиданно обнаружились ухабы и коварные выбоины. Благополучную карету лекции затрясло, как бы не перевернуться…
– Знаете ли, – немного растерянно произнёс Трофимов, соображая, как лучше уйти от опасных ответов. – Бывают, знаете ли, такие совпадения … И молва обычно чувствительна к ним… Как следствие, рождаются преувеличения и домыслы…
Он вскинул руку и демонстративно посмотрел на часы, давая понять, что уже некогда давать развернутые ответы. Но до звонка еще целых пять минут. Иван Иванович рассматривал его, приподняв правую бровь, будто целился. Трофимов вздохнул.
– Больше нет вопросов? – в голосе прозвучала надежда.
– Разрешите? – вскочила с первого ряда незнакомая девушка, видно с другого факультета. В элегантном коричневом, с белыми узорами свитере, выглядела она старше среднестатистической студентки: вьющиеся каштановые волосы до плеч, греческий нос, сильно накрашенные глаза, большой рот, тонкие губы… Вроде бы ничего особенного, но симпатичная. А взгляд какой-то вызывающе откровенный, за гранью приличия…
«Бл… кий!» – классифицировал Трофимов. Возможно, он использовал не философский и не исторический термин, но довольно точный.
Не писаная красавица, она явно обладала особой привлекательностью, той, что притягивает мужчин, как пчёл запах клевера, и не только притягивает, но и заставляет совершать необдуманные поступки.
– Пожалуйста! – сказал Трофимов.
– Тридцать сребренников – это много или мало? – она улыбнулась, и улыбка вышла такой же, как и взгляд.
Трофимов пожал плечами.
– Сребреник – это тирский серебряный шекель, он весил 14 граммов и стоил вдвое больше, чем обычный шекель – 4 динария. Таким образом, 30 Тирских шекелей – это 120 динариев. Цена невинной невесты составляла 200 динариев, на нее бы этой суммы не хватило, но вдову можно было купить за сотню, – Иван Родионович улыбнулся, показывая, что шутит, но девушка осталась серьезной. Он тоже согнал с лица неуместную улыбку.
– Римский воин должен был служить за эти деньги два с половиной года, – продолжил он. – Баран стоил 8 динариев, теленок 20, вол – 100–200… Так что это приличные деньги!
– Это много или мало? – повторила незнакомка.
– Оценочные категории не действуют вне конкретных обстоятельств. За что много? Или за что мало?!
– За то самое!
– «То самое» стоило от ста шекелей! – выкрикнул с места Воскресов. – Поэтому хваленый римский воин мог довольствоваться только овцой!
Аудитория взорвалась смехом, и тут же прозвенел спасительный звонок.
– Лекция окончена, спасибо за внимание! До свидания!
Студенты потянулись к выходу. Некоторые подошли, окружили лектора плотным кольцом. Кто-то хотел взять автографы на распечатках его автореферата или просто на листках бумаги. На авторефератах Трофимов расписывался, на листках нет:
– Принесете мою монографию, я с удовольствием поставлю подпись!
Некоторые просто задавали вопросы:
– А правда, что перстень исполняет желания?
– Вы держали его в руках? И что чувствовали?
– А настоящий Иуда был на самом деле?
Вяло отвираясь, Трофимов открыл портфель и с видом крайней занятости стал перекладывать бумаги в ожидании, пока освободится проход – выходить раньше слушателей он считал неприличным. Наконец, зал опустел. Лишь девушка, задававшая вопросы, стояла у его стола, явно не собираясь уходить. Выглядела она эффектно: обтягивающая короткая юбка подчёркивала изящество фигуры и высоко открывала длинные ноги в дымчатых колготках.
– Слушаю вас! – сказал Трофимов мягче, чем обычно.
– Я корреспондент газеты «Вечерний Ленинград», – улыбнулась она. – Лена Еремина.
– Еремина?! Так это вы пишете скандальные статьи и раздуваете дешевые сенсации?! Экстрасенсы, телепатия и все такое?
Она улыбнулась
– Я действительно пишу о малоизученных явлениях, еще не объясненных наукой. Вы делаете то же самое, только в устной форме…
Трофимов хотел возразить, но не успел.
– Девушка, оставьте нас, – раздался за ее спиной властный, немного скрипучий голос. – У нас важный разговор!
Это был Иван Иванович. Как он умудрился остаться незаметным?
– Жду вас на выходе, – одними губами произнесла Лена и, не обернувшись, легкой походкой выскользнула из аудитории.
Иван Иванович уверенно выдвинул стул из ряда стоящих за длинным столом рядом с трибуной, сел, сделал приглашающий жест, и Трофимов последовал его примеру, постаравшись, чтобы дистанция между ними оказалась как можно больше.
Адриана Триджани
– Боитесь? – усмехнулся куратор уголками рта, и было заметно, что ему нравится, когда его боятся. – Напрасно, я не кусаюсь!
КОРОЛЕВА ВЕЛИКОГО ВРЕМЕНИ
– Я в этом уверен, – вежливо согласился Трофимов. – Вы только записываете. Но эти записи могут оказаться пострашней укуса!
Иван Иванович усмехнулся еще раз, уже открыто.
Часть первая
1924–1927
– Однако дерзить вы не боитесь! Думаете, это смелость? Нет, в данном случае глупость. Но я действительно внимательно слушал ваше… гм… выступление и действительно записывал, пытаясь понять: разоблачаете вы религиозные мифы или их пропагандируете…
Трофимов ждал продолжения, рассматривая серое, с ранними морщинами, лицо собеседника, заметно пробивающуюся щетину, обветренные губы, светлые, навыкате глаза, которые в свою очередь внимательно рассматривали его. Куратор явно ждал вопросов типа: «И как впечатление?» или «Что же вы записали?», или «Ну что вы, конечно разоблачаю!» Но не дождался и сам нарушил молчание.
Глава первая
– Да-а-а, товарищ доцент, вы мастерски обошли все острые углы. Почти все! И сделали это так виртуозно, что невольно появилась мысль: кто вас этому научил?
Сегодня мисс Стоддард придет для разговора с моими родителями. Она прислала письмо, где сообщила, что хочет обсудить вопрос дальнейшего обучения Неллы Кастеллуки. Письмо было очень официальное: напечатано на машинке, на нем стояли дата — 1 октября 1924 года — и подпись, а на самом верху красовалась золотая печать: «Департамент образования, штат Пенсильвания». Ничего подобного по почте к нам никогда не приходило — наши итальянские родственники шлют обычные, написанные от руки письма. Письмо и конверт от мисс Стоддард мама хранит в шкатулке с важными бумагами.
«Вот тебе на!» – изумился доцент. А вслух, с тем же изумлением спросил:
Надеюсь, родители согласятся отправить меня в школу в Розето. В нашей школе в Делаболе можно закончить только семь классов, и я уже два года отсидела в седьмом, чтобы только не бросать учебу. Сегодня мисс Стоддард скажет моим родителям, что меня надо отправить в город.
В нашей семье пятеро детей — все девочки, я третья, и меня никогда ни в чем не выделяли. С тех пор как пришло письмо, я совсем перестала спать. Если только родители позволят мне учиться в городе, у меня изменится вся жизнь. Мои старшие сестры — Ассунта и Елена — окончили по семь классов и остались на ферме. Работы здесь всегда много, поэтому не было и речи об их дальнейшем образовании.
– Кто научил?! Чему научил?!
Я стою, прислонившись к старому вязу у ворот, и смотрю вверх: лучи вечернего солнца играют в листве и золотым дождем падают на землю. Наш дом на холме, выкрашенный в светло-серый цвет, кажется похожим на тучку, которая зачем-то спустилась на землю.
Даже ручеек, бегущий у моих ног, выглядит волшебным: камешки под водой похожи на серебряные доллары. Как жаль, что это не настоящие монетки! Я бы собрала их и принесла маме, чтобы она купила себе все, что захочет. У нее была бы красивая посуда, мягкие ковры, сверкающие кольца — она этого заслуживает! Но всего этого у нас нет. Единственное украшение, какое есть у мамы, — это медальон, подаренный папой в день свадьбы. Папа смеется, когда я рассказываю ему о своих мечтах, но мне кажется, ему тоже жаль, что он не может подарить маме все эти красивые вещи.
– Виртуозно уходить от прямых ответов. Не подставляться, чтобы не выдать себя неосторожным словом. Вертеться, как уж под вилами – знаете эту старинную русскую поговорку?
— Нелла! — кричит мама с крыльца. — Иди сюда!
– Знаю, – растерянно сказал Трофимов, недоумевая, кто мог учить кандидата наук отвечать на вопросы студентов, если это его прямая должностная обязанность. И при чем здесь какие-то ужи, какие-то вилы?
Она машет мне и возвращается в дом.
Я аккуратно кладу закладку в книгу — это «Джейн Эйр», которую читаю уже в третий раз, — и бегу к дому. Наш дом никогда не будет таким красивым, как городские дома с их уютными садиками.
– Ну вот! – обрадовался Иван Иванович, улыбаясь до ушей. – А притворяетесь: «Кто научил, чему научил»?! Скрывать правду очень непросто, это целая наука! И ей, науке лжи, специально учат!
Розето находится всего в четырех километрах от нас, но для меня он как будто на краю света. Когда трамваи не ходят, мы отправляемся туда пешком.
– Не понимаю вас, – сухо сказал Трофимов. – Я работал только в Эрмитаже и в университете. Ни там, ни там меня ничему подобному не учили!
Папа знает, что мне нравится ездить в город, хотя бы для того, чтобы просто посмотреть на дома. Розето расположен на холме, и здания стоят очень близко друг к другу, чуть не стена к стене. Когда смотришь вдоль главной улицы, Гарибальди-авеню, и видишь сменяющие друг друга фасады, одни — красные, кирпичные, другие — обшитые белыми досками, третьи — сложенные из серого плитняка, то кажется, что она застроена пряничными домиками.
– Вот вы и прокололись! – куратор согнал улыбку и нахмурился. Только что перед Трофимовым сидел доброжелательный свойский парень, почти друг, и вдруг превратился во враждебно настроенного противника.
Перед каждым домом разбит палисадник. Сине-зеленый камень окаймляет дорожки к парадным дверям. В Розето все кажется сказочным: от длинных ветвей фиговых деревьев до виноградников, усыпанных белыми цветами весной и увешанных ароматными гроздьями летом. И даже история о том, как появился Розето, похожа на сказку.
Папа помнит то время, когда на месте Розето был лагерь итальянских эмигрантов, которые приехали работать в каменоломнях. Это были апулейцы, и они не смогли найти работу ни в Нью-Йорке, ни в Нью-Джерси из-за того, что тамошние итальянцы не понимали их диалект. Один из папиных друзей увидел в газете объявление: в Пенсильвании требуются шахтеры. Они сели на поезд и поехали в Бангор, находившийся в ста сорока километрах от Нью-Йорка. Сначала и тут не хотели нанимать итальянцев, но потом, когда хозяева поняли, как хорошо те работают, то заявили, что готовы взять еще. Тогда эти итальянцы позвали своих друзей, те прибыли с семьями, и образовалось итальянское поселение. Они назвали его Розето в честь своего родного города. В переводе с итальянского это значит «холм, покрытый розами». Папа говорит, что, когда здесь начали строить дома, их расположили точно так же, как в Италии. Так что те, кто были соседями в Розето-Вальфорторе, стали соседями и в новом Розето.
– Самое большое достижение дьявола состоит в том, что он заставил всех поверить, будто его не существует, – медленно произнес Иван Иванович, вытягивая своими бесцветными глазами все тайны, которые накопились в мозгу собеседника. – Но мы знаем, что он есть, хотя и хорошо маскируется. В СССР ему неуютно, а вот в капиталистическом аду он и его многочисленные агенты чувствуют себя как рыба в воде…
Наш папа родился в крестьянской семье, поэтому как только он заработал в шахте достаточно денег, то арендовал землю и построил ферму. Он и сейчас иногда подрабатывает в каменоломне, но в основном мы живем на доход от фермы. У нас три коровы, десять кур и двенадцать свиней.
– Я вообще ничего не понимаю! – совершенно искренне произнес Трофимов. – Что вы имеете в виду?
— Мама все так замечательно прибрала, — говорит мне Елена, подметая крыльцо.
– Ничего особенного. Просто анализирую факты. А факты таковы… Младший научный сотрудник начал делать карьеру на очень сомнительной истории о некоем перстне Иуды. Надо ли говорить, что это противоречит советской идеологии и учению марксизма-ленинизма? Нет, все и так вполне очевидно! Тем не менее он защитил диссертацию, поднялся по служебной лестнице, стал выезжать в зарубежные командировки. И где-то научился виртуозно изворачиваться и врать! Где же? Сам он признается, что не в Эрмитаже и не в университете, а нигде больше он и не работал… Остается только закордонье! Логично?! Там ему никто не мешает общаться с дьяволом. Но когда он возвращается, от него исходит легкий запашок серы!
Ей шестнадцать — она на два года старше меня. Елена помогает на ферме и присматривает за двумя младшими девочками. Она худенькая и симпатичная, со светлой кожей и темно-карими глазами.
Иван Иванович обвел ошарашенного слушателя указательным пальцем, как будто обозначил вокруг него чуждую ауру, которую можно называть запахом серы, а можно – импортными шмотками и запахом привозного одеколона.
— Спасибо, что подметаешь, — говорю я.
— Я хочу, чтобы мисс Стоддард увидела, как у нас хорошо и чисто, — с улыбкой поясняет она.
«Похоже, никуда меня больше не выпустят! – отстраненно подумал Трофимов. – И на фиг мне сдался этот перстень? Чего я не стал исследовать кувалду потомственного кузнеца – как она переходит от отца к сыну? Или революционный маузер? Хотя вон крупный партработник Терехов застрелился из такого маузера
[2], и с ним тоже можно было впросак попасть…»
Нет приятнее запахов на ферме, чем ароматы крепкого свежесваренного кофе и только что испеченного маминого бисквита.
– А мы ведь натренированы этот запашок определять и ни с чем его не путать… – продолжал куратор. – Значит, что?!
— Ну, как я выгляжу? — спрашивает мама и медленно поворачивается.
«Из университета выгонят, – доцент, а будущий безработный сжался, причем не только внутри, но и снаружи – и ростом меньше стал, и в объемах съежился. – Раньше бы еще и посадили. А то и расстреляли!»
Она надела свое праздничное платье: темно-синее, креповое, с черными пуговками. Ее темно-каштановые волосы заплетены в косу, туго скрученную на затылке.
– Значит, на конференцию в Израиль я не поеду, – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес Трофимов.
— Просто красавица!
– Ну, что вы! – замахал руками Иван Иванович. – Как можно? Вы же светило науки! Ну, пока, конечно, не мировой величины, но европейской точно! Кто же вас выдернет из этой обоймы? Да и партия давно осудила такие перегибы! Сейчас время «философских пароходов» прошло!
Мама смеется:
– А что это за пароходы? – осторожно поинтересовался Трофимов. Незнакомый оборот встретился ему сегодня дважды подряд.
— Нелла, вечно ты обманываешь, лишь бы сделать мне приятное. Ну да ничего. Ты добрая девочка.
Куратор положил руку на стол, забарабанил пальцами по черной поверхности, помолчал.
Мама берет длинный нож и, придерживая бисквит сверху, разрезает его так, чтобы получилось два коржа. Затем достает ложкой из банки малиновое варенье, намазывает его ровным слоем на один корж и тут же прикрывает другим. Потом посыпает торт сахарной пудрой.
– В двадцать втором году чуждые элементы противоречили коммунистическим воззрениям. Особенно ваш брат – философы. Капиталистические догмы выставляли на пути новой идеологии. Как бетонные надолбы на пути танков нового мира. Ну, пришлось посадить таких умников на пароходы, и…
— Как думаешь, понравится твоей учительнице? — спрашивает мама, выкладывая торт на самое красивое блюдо в доме.
Куратор снова махнул рукой, на этот раз безнадежно.
— Конечно! Он у тебя лучше, чем в магазине!
– Что, утопили?! – Трофимов даже со стула вскочил.
Я уверена: мама знает, что я снова говорю неправду. Мамин торт, конечно, вкусный, но как бы мне хотелось, чтобы мы могли подать на стол пирожные из кондитерской «Марчелла». Папа покупает там эклеры на наши дни рождения — это традиция семьи Кастеллука.
– Да почему вы все в крайности кидаетесь, – досадливо поморщился Иван Иванович. – Небось с красным террором в Крыму спутали? Ну да, по времени совпадает… Только там белогвардейцы были, враги, сколько они нашей крови пролили… А профессоров даже на Соловки не отправили. Вывезли за границу и отпустили на все четыре стороны! А вам мы разрешаем ездить куда хотите. Просто, я должен профилактические беседы с такими товарищами проводить, ну вот и провел!
Иван Иванович снова улыбнулся открытой улыбкой свойского парня.
— Что, пришла твоя учительница? — раздается папин бас. Он входит в дом, и дверь за ним хлопает.
— Нет еще. — Я рада, что мисс Стоддард не пришла и не слышит, как по-фермерски орет мой отец.
– Запомни – там кругом враги, только и ждут, что ты с истинного пути свернешь! Да еще и провокации устраивают, сами человека с пути сбивают! Так что держись настороженно, как красный партизан. А когда вернешься, напишешь объективку – что там было, да как… Понял?
Папа проходит на кухню, обхватывает маму сзади и целует. Он высокого роста, волосы у него черные, только на висках пробивается седина. Усы широкие, тоже черные, аккуратно подстриженные. А кожа, и без того смуглая, стала совсем темной от постоянной работы на солнце.
– Конечно понял, – Трофимов с облегчением перевел дух. – Меня же каждый раз инструктировал Сергей Сергеич…
— Отстань. Некогда сейчас дурачиться, — говорит мама, убирая папины руки со своей талии.
Куратор кивнул.
В кухню вбегают Рома и Диана. Елена хватает их и тащит к раковине мыть руки.
– Он на повышение пошел, теперь со мной будешь работать. Только ты ему ничего путного ни разу не написал! Смотри, со мной так нельзя. Понял?
— А я помогала папе кормить лошадь, — объявляет Рома.
– Да понял, понял…
Ей восемь. Пухленькая и добродушная, она похожа на круглую булочку из кондитерской.
Иван Иванович встал.
— Вот умница, — хвалит ее мама. — А ты, Диана, что делала?
– Да ни хрена ты не понял. Ну, ладно! Счастливо съездить!
— Смотрела. — Диана пожимает плечами.
Он протянул руку и после крепкого пожатия не отпустил.
Она худенькая и шустрая, но помогать не любит, так что от ее ловкости пользы никакой нет. Диана любит мечтать. Она у нас самая красивая — у нее длинные каштановые волосы с золотистым отливом, а глаза голубые. У Дианы с Ромой всего год разницы, они самые младшие, и для нас они как близняшки.
– А скажи мне откровенно, не по службе, а по дружбе… Ну, по-человечески, короче… Ведь этот перстень не такой простой, как ты тут соловьем разливался? У нас есть разная информация, такая, что волосы дыбом встают… И не верить ей нельзя, и верить невозможно!
— Все просто прекрасно! — Я обнимаю маму.
Расслабившийся Трофимов не выдержал гипнотизирующего взгляда и кивнул.
— Столько шуму. Подумаешь, мисс Стоддард придет!
– Не простой. Очень непростой!
– Хвалю за честность! Только честность часто сродни глупости, поимей это в виду, – куратор разжал ладонь, но еще не отпустил курируемого. – И еще… Я не совсем понял – что там ваш студент сказал про римского воина и овцу?
Это Ассунта, самая старшая. Длинная и бледная, черные волосы, уголки глаз опущены. Между бровями у нее складка, оттого что она все время думает, к чему бы придраться.
– То, что тот мог купить только овцу, но не быка, – ответил Трофимов, с трудом сдержав улыбку.
— А мне нравится мисс Стоддард, — тихо говорит Елена.
– А почему все смеялись? – подозрительно спросил Иван Иванович.
– Потому, что хваленые римские легионеры так мало получали…
— Тоже мне важная птица! — бросает Ассунта.
Куратор с сомнением пожевал губами.
Ей только что исполнилось девятнадцать, и она помолвлена с молодым человеком из Италии, из маминого родного города. О браке договорились давным-давно. Ассунта и этот молодой человек, Алессандро Паджано, писали друг другу с детских лет. Мы видели его фотографию, и нам всем не терпится посмотреть на него вживую. Он красивый и вроде бы высокий, хотя по фотографии наверняка не скажешь. Мы с Еленой считаем: это очень хорошо, что ее уже сговорили, — из здешних на ней бы никто никогда не женился.
– А как его фамилия?
— Да я в жизни не видела учительницы лучше, чем мисс Стоддард, — говорю я.
– Кого?
— Конечно, ведь ты только ее одну и видела.
– Не римского же легионера! – раздраженно повысил голос Иван Иванович. Этого вашего студентика?
Она права. Я ходила только в нашу школу в Делаболе. Весь год я помогала мисс Стоддард учить малышей читать, а когда начались каникулы, мы с ней занимались по программе восьмого класса.
– Честно говоря, я не видел, кто задал этот вопрос. Как раз в конспект смотрел.
Облокотившись на стол, Ассунта рассматривает торт. Мама отвернулась к раковине, папа пошел в кладовую. Ассунта решила воспользоваться моментом и указательным пальцем потянулась к торту.
Куратор вздохнул.
— Не надо! — Я отдергиваю от нее блюдо.
– Ну, ладно. Свободен!
— Думаешь удивить свою мисс Стоддард бисквитом с вареньем? — прищурившись, спрашивает она. — Вот дурочка!
С облегчением выскакивая в коридор, Трофимов чуть не ударил дверью Поплавского. Похоже, замдекана банально подслушивал.
То ли оттого, что я испугалась за торт, то ли просто от злости, накопившейся за четырнадцать лет, я отвешиваю ей подзатыльник. Ассунта бьет меня в ответ и вонзает ногти мне в руку.
– Ну, что? – нетерпеливо спросил он. – Не пустили?
Мама растаскивает нас. Вечно Ассунта мне все портит, но сегодня я ей этого не позволю.
– Ну почему же, – вальяжно ответствовал Трофимов. – Философским самолетом отправляют! Кстати, моя лекция ему очень понравилась!
— Что происходит? — спрашивает мама, удерживая меня за руку.
Он быстро пошел по коридору, слыша, как сзади замдекана робко скребется в дверь аудитории вверенного ему факультета.
— Она хотела испортить торт.
* * *
Елена, которая терпеть не может, когда люди ссорятся, опустила голову и заплакала. Рома и Диана переглянулись и выбежали из кухни.
На улице уже не толпились студенты – у всех свои дела, а лектор не артист, которого поклонники караулят часами. Только Стрекоза и Винни-Пух стояли чуть в сторонке и оживленно переговаривались. Завидя препода, они заулыбались и двинулись навстречу – модельным шагом, но с синхронностью армейского патруля. Однако сбоку его стремительно атаковала журналистка, про которую Иван Родионович уже забыл. Но тут же вспомнил, даже имя мгновенно всплыло в памяти: Лена Еремина.
— Пожалуй, я скажу твоей учительнице, чтобы она шла домой, — говорит папа.
– Уф, я уже думала, что не дождусь! – радостно сказала она. – Этот строгий дяденька совсем вас заговорил…
Ассунта за его спиной самодовольно улыбается. Она сообщила папе, что я первая начала, поэтому меня и следует наказать.
– А может, я его, – буркнул Трофимов. – Так чего вы хотите?
— Папа, папа, не надо! Не говори ей, — прошу я, уже жалея, что попалась. Ассунта явно дразнила меня, и теперь вся моя жизнь пойдет прахом из-за этой несдержанности. — Прости меня, Ассунта.
– Хочу много чего, а прошу крошечку, – Лена чуть склонила голову набок, и на красивом лице появилось такое выражение, с каким дети просят купить игрушку или шоколадку. – Всего лишь интервью…
— Пора бы уже научиться себя вести. Дикарка! — говорит Ассунта и убегает вверх по лестнице.
Трофимов замялся.
— Ну почему ты никогда не держишь себя в руках? — мягко спрашивает папа.
– Гм, я вообще-то не против… Но я устал, да и на кафедре полно людей – только закончились пары…
Ли Бардуго
— Прости, — тихо повторяю я.
– Ничего тут рядом очень уютное кафе, там замечательный кофе и прекрасные пирожные. Свежие-свежие! Не пожалеете! К тому же, я приглашаю!
— У тебя кровь, — Елена взяла тряпочку с раковины, — вот здесь, возле глаза, — и прикладывает ее к моему лицу.
Правление волков
Трофимов даже улыбнулся такому наивному напору. Свежие пирожные и бесплатное угощение – надо же!
Мама уносит торт в гостиную.
Leigh Bardugo
– Раз так, я согласен!
Папа уходит умываться. Елена разглаживает руками скатерть.
Rule of Wolves
– Я могу взять вас под руку? – спросила Лена, одновременно делая то, о чем спросила.
— Не волнуйся, все будет хорошо, — утешает она.
Трофимов шарахнулся в сторону и вырвался.
— Пойду на крыльцо ждать мисс Стоддард, — говорю я маме. Выхожу и сажусь на ступеньки.
Rule of Wolves. Copyright © 2021 by Leigh Bardugo
– Нет, нет, это уж слишком! Ведь я преподаватель, и вот мои студенты! Что они подумают?
— Нелла! Мисс Стоддард идет! — кричит Диана, вылетая из-за сарая.
Jacket art © 2021 Leigh Bardugo
Стрекоза и Винни-Пух действительно удивленно переглянулись.
За ней мчится Рома. Я гляжу на дорожку и вижу, как от трамвайной остановки идет моя учительница. Мисс Стоддард — красавица. У нее рыжие волосы и ореховые глаза. Рома и Диана бросаются к ней — хотят проводить до крыльца. Втроем — мисс Стоддард посередине и держит их обеих за руки — они подходят к дому.
Book design by Ellen Duda
— Здравствуй, Нелла, — говорит мне мисс Стоддард с улыбкой.
Map art by Sveta Dorosheva
– Вот и загарпунили твоего муравья! – достаточно громко сказала Винни-Пух.
Дверь со скрипом открывается.
Imprint logo designed by Amanda Spielman
— Проходите, мисс Стоддард. — Мама приглашает ее в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.
© И. Меньшакова, перевод на русский язык
«Почему я муравей?» – подумал Трофимов, проходя мимо под цепкими взглядами студенток.
Мисс Стоддард садится на диван, и мама наливает ей кофе в нашу самую красивую чашку.
© ООО «Издательство АСТ», 2021
– Нахальство – второе счастье! – прокомментировала Стрекоза. Лена, несомненно, тоже ее услышала и неизвестно, о чем подумала, но отреагировала ответным выпадом.
* * *
— Не вставайте, — гудит папа, входя в комнату.
– Ой, я ужасно замерзла! – она снова вцепилась в локоть спутника и прижалась к нему.
Исследуя утесы на побережье близ Ос Керво, можно наткнуться на пещеру, которая, как поговаривают, когда-то была лежбищем дракона. И пусть существование дракона было фактом весьма спорным, сырость в пещере царила неоспоримая. Так вот, если вы посмеете украсть или исказить текст этой книги, то будете обречены провести вечность – невероятно сырую вечность – в этой пещере, дрожа от холода, давясь поганками и мечтая о драконьем пламени, способном согреть вас.
Я киваю Диане и Роме на дверь, но они не понимают намека, и Елене приходится их выпроводить.
Действительно, солнце спряталось за тучу, подул ветерок, и стало довольно зябко. Поэтому второй раз он отстраняться не стал. Тем более что ему было приятно исходящее от спутницы тепло и тонкий аромат духов. Лишь бы жена не увидела!
Мама очень прямо сидит на диване. Мисс Стоддард откусывает кусочек торта и, похвалив маму, отпивает кофе.
EDA, который помог мне найти свое место среди волков
— Как я вам писала, — начинает она, — я считаю Неллу девочкой исключительно способной. Она читает книги, которые относятся к программе более старших классов. Я не имею права и дальше держать ее в нашей школе, она и так уже два года провела в седьмом классе. Но будет жаль, если Нелла бросит учиться. — Мисс Стоддард глядит на меня и улыбается. — Я написала в школу в Розето, и они согласились ее принять. Там она может окончить все двенадцать классов.
В кафе-кондитерской было малолюдно, уютно и пахло ванилью. Они сели за столик у окна, взяли безе с черникой и кофе. Иван предложил выпить коньяку, Лена охотно согласилась. Она действительно продрогла и согревала ладони о чашку.
— Ей придется ездить в город?
ГРИШИ́
— Ну конечно, папа, школа-то в городе! — Я очень обрадовалась.
– А вы ведь, историк, верно? Почему же тогда преподаёте на философском?