— Не думаю, что идея изжита, — произнес Ханнес, точно с ним кто-то спорил. — По-моему, социализм еще покажет себя, но, возможно, в какой-то другой форме, чем та, что мы знали. Социализм позволяет нам выжить при капитализме.

— Вы все еще считаете себя социалистом? — спросил Эрленд.

— Я всегда им оставался, — ответил Ханнес. — Социализм не имеет ничего общего с той неприкрытой злобой, в которую вылилась сталинская диктатура или уродливые режимы, процветавшие в странах Восточной Европы.

— Но разве не все принимали участие в славословии и лжи? — возразил Эрленд.

— Не могу сказать, — ответил Ханнес. — Я устранился от всего этого, понаблюдав за тем, как социализм развивается в ГДР. Меня ведь на самом деле выслали из страны за то, что я оказался недостаточно послушным. Не захотел влезать с головой в систему шпионажа и доносительства, которую они создали и красиво называли «гражданской бдительностью». По их мнению, это нормально, когда ребенок доносит на своих родителей и сообщает, что они уклоняются от партийной линии. Тут нет ничего похожего на социализм. Это страх потерять власть. То, что в конце концов и произошло.

— Что вы имеете в виду под словами «влезать с головой»? — уточнил Эрленд.

— Они хотели, чтобы я следил за своими университетскими товарищами, исландцами. Я отказался. Мне стало противно от всего того, что я там видел и слышал. Я перестал ходить на занятия по политинформации. Начал критиковать систему. Естественно, не в открытую, никто не осмеливался говорить о таких вещах во всеуслышание. Люди обсуждали болячки общества в тесном кругу единомышленников. В городе действовали оппозиционные ячейки молодежи, проводившие свои собрания тайком. Я познакомился с их участниками. Так вы нашли Лотара на дне озера Клейварватн?

— Нет, — ответил Эрленд. — Точнее, мы не знаем, кто это.

— Кто просил вас шпионить за вашими товарищами? — вступила в разговор Элинборг. — Кто это был?

— К примеру, Лотар Вайзер, — ответил Ханнес.

— Почему именно он? — настаивала Элинборг. — Вам известно?

— Он вроде как учился в университете, но ничего в действительности не делал, приходил и уходил, когда ему вздумается. Лотар бегло говорил по-исландски, и люди полагали, что он ошивается в университете по прямому заданию партии или молодежной организации, что значило одно и то же. Совершенно точно одной из его задач было следить за студентами и привлекать их к сотрудничеству.

— Какому сотрудничеству? — допытывалась Элинборг.

— Естественно, тут был широкий выбор, — ответил Ханнес. — Если кто-то знал, что его товарищ слушает западные голоса, об этом следовало известить «Союз свободной немецкой молодежи». Если кто-либо говорил, что не хочет идти на разбор завалов или другие «добровольные» работы, требовалось донести об этом куда нужно. Были и более серьезные случаи, как, например, антисоциалистические высказывания. Когда кто-либо не являлся на демонстрацию в День освобождения, это воспринималось как признак оппозиционности, а не просто лень. Так же и в случае, если люди не приходили на совершенно бесполезные собрания «Союза молодежи», чтобы участвовать в прославлении социалистических достижений. За всем этим внимательно следили, и Лотар был одним из тех, кто занимался общественным контролем. Нас подталкивали к стукачеству. Собственно, если кто-то никогда ни на кого не доносил, одно это воспринималось как враждебность.

— Может так быть, что Лотар просил и других исландцев сотрудничать с ним? — поинтересовался Эрленд. — Ведь он мог склонять к доносительству и ваших товарищей?

— Нет никаких сомнений в том, что он именно так и делал, — ответил Ханнес. — Вполне допускаю, что он испробовал свои методы со всеми по очереди.

— И?

— И ничего.

— Предусматривалось ли какое-нибудь специальное вознаграждение за подобное сотрудничество, или все дело было в идейной убежденности, когда речь шла о слежке за близкими? — спросила Элинборг.

— Существовали разнообразные формы поощрения для тех, кто был готов идти на поводу у власти. Иногда плохой, однако верный партийной линии студент получал более высокую стипендию, чем талантливый учащийся с лучшими оценками, но не принимавший активного участия в политической жизни. Такова была система. Когда неблагонадежного студента отчисляли из университета, что в конце концов произошло, например, со мной, было важно, чтобы сокурсники выказали свое отношение перед членами партии и определили таким образом свою позицию. Осудив нарушителя, они демонстрировали свою приверженность генеральной линии, как это называлось. «Союз свободной немецкой молодежи» следил за поддержанием должной дисциплины. Это была единственная официально разрешенная молодежная организация, и она обладала значительной властью. Если кто-то не вступал в «Союз», на него косо смотрели. Осуждалось и непосещение собраний.

— Вы обмолвились, что оппозиция все же существовала, — напомнил Эрленд.

— Не знаю, насколько оправданно называть тех людей оппозиционерами, — начал Ханнес. — По большей части речь шла о молодых людях, собиравшихся вместе, чтобы послушать западные передачи, поговорить об Элвисе и Западном Берлине, куда многие уезжали, и даже поспорить о религии, к которой относились с большим пиететом. Ну конечно, существовали и настоящие оппозиционеры, намеревавшиеся бороться за изменение существующего строя, свободу слова и печати. С ними обращались особенно жестоко.

— Вы сказали, что Лотар Вайзер пытался склонить вас к доносительству. Существовали ли другие люди, подобные ему? — спросил Эрленд.

— Да, само собой, — ответил Ханнес. — То общество было построено на соглядатайстве как в университетской среде, так и среди обывателей. Народ был запуган. Истинные приверженцы принимали добровольное участие во всем этом, сомневающиеся пытались держаться в стороне и жить в молчаливом согласии, но мне кажется, что многие считали происходящее противоречащим всем основным принципам социализма.

— Как по-вашему, возможно ли представить, что кто-то из исландцев согласился работать на Лотара?

— Зачем вы хотите это знать? — насторожился Ханнес.

— Нам нужно выяснить, состоял ли этот немец в контакте с кем-нибудь из исландцев, когда в шестидесятые годы находился на территории нашей страны в качестве консультанта по вопросам торговли, — ответил Эрленд. — Это одна из рабочих гипотез. Слежка за гражданами вовсе не входит в наши планы, мы просто собираем данные в связи с найденным в озере скелетом.

Ханнес перевел взгляд с одного полицейского на другого.

— Я не знаю ни одного исландца, кому пришлась бы по душе та система, разве что Эмилю, — проговорил он. — Думаю, он вел двойную игру. То же самое я сказал и Томасу, когда у нас с ним в свое время зашел об этом разговор. Уже после возвращения из Лейпцига. Он пришел ко мне домой и задал тот же самый вопрос.

— Томас? — переспросил Эрленд. Он вспомнил это имя в списке студентов, обучавшихся в ГДР. — Вы поддерживаете связь со своими лейпцигскими товарищами?

— Нет, никакой особой связи я не поддерживаю, да и раньше не очень-то с ними общался, — ответил Ханнес. — С Томасом меня объединяет только то, что нас обоих выгнали из университета. Мы так и не завершили образование. Ему пришлось уехать из Лейпцига. Он разыскал меня по возвращении в Исландию и рассказал о том, что произошло с его подругой, венгеркой по имени Илона. Я был с ней знаком. Она, мягко говоря, не очень-то одобряла политику партии. Илона происходила из совсем другой среды. В каком-то смысле в Венгрии царила более свободная атмосфера. Молодежь высказывалась против советской власти, придавившей всю Восточную Европу.

— Почему Томас пришел к вам рассказывать о своей подруге? — поинтересовался Эрленд.

— Он оказался совершенно сломленным, когда явился ко мне, — объяснил Ханнес. — Тень самого себя. Я запомнил его уверенным в себе, самодостаточным человеком, приверженцем социалистических идей. Он был готов сражаться за свои идеалы. Происходил из рабочей семьи с давними социалистическими убеждениями.

— Почему он «сломался»?

— Потому что его подруга исчезла, — проговорил Ханнес. — Илону арестовали в Лейпциге, и никто ее больше не видел. После этого Томас впал в глубокую депрессию. Он сообщил мне, что на момент задержания она была беременна. У него стояли слезы на глазах, когда он говорил мне об этом.

— Томас еще приезжал к вам? — спросил Эрленд.

— На самом деле странным было уже то, что он разыскал меня после стольких лет, чтобы снова разворошить рану. Люди стараются забыть такие вещи, но, как оказалось, Томас ничего не забыл. Он помнил все. Каждую мелочь, точно все произошло только вчера.

— Что же он хотел? — задала свой вопрос Элинборг.

— Он спрашивал об Эмиле, — ответил Ханнес. — Работал ли тот на Лотара, была ли между ними какая-то более тесная связь. Не знаю, почему Томас спрашивал меня об этом, но я сказал ему, что Эмиль прилагал много сил к тому, чтобы быть у Лотара на хорошем счету.

— А доказательства? — спросила Элинборг.

— Эмиль был слабым студентом. В действительности ему нечего было делать в университете, но он слыл честным социалистом. Все, о чем мы говорили, передавалось напрямую Лотару, а уж Лотар способствовал тому, чтобы Эмилю платили достойную стипендию и ставили хорошие оценки. Томас состоял в дружеских отношениях с Эмилем.

— Почему вы делаете такие выводы? — остановил его Эрленд.

— Один из профессоров по инженерному делу поделился этим со мной, когда мы прощались после моего отчисления. Он сожалел, что мне не удалось закончить обучение, и сообщил, что все преподаватели в курсе этого фарса. Профессора не были в восторге от студентов, подобных Эмилю, но ничего не могли поделать. Люди типа Лотара тоже не вызывали в них энтузиазма. Тот профессор пошутил, что Эмиль, должно быть, очень ценен для Лотара, раз немец ходит просить за него в ректорат, несмотря на то что вряд ли сыщется более слабый студент. Все шло через «Союз свободной немецкой молодежи», но Лотар имел существенное влияние на принятие решений.

Ханнес замолчал.

— Эмиль был самым идейным из нас, — проговорил он наконец. — Самым твердолобым коммунистом и сталинистом.

— Почему… — начал было Эрленд, но Ханнес прервал его, думая о чем-то своем, наверное, о Лейпциге и проведенных там годах своей молодости.

— Мы оказались беспомощны перед той системой, — произнес он, устремив взгляд в пространство. — Мы познали тотальную диктатуру партии, страх и унижение. Некоторые по возвращении домой пытались донести свои впечатления до сведения партии, но безрезультатно. Я всегда считал, что восточногерманский социализм оказался в каком-то смысле продолжением нацизма. Конечно, народ находился под пятой у Советов, но у меня довольно быстро возникло ощущение, что тамошний социализм — другая сторона фашизма.

30

Ханнес кашлянул и посмотрел на полицейских. Оба инспектора чувствовали, как трудно ему говорить о времени, проведенном в Лейпциге. Казалось, даже спустя годы он не был готов к такому разговору. Эрленд вынудил его к этой беседе.

— Вы хотите знать что-то еще? — спросил Ханнес.

— То есть Томас приехал к вам спустя несколько лет после возвращения из Лейпцига и расспрашивал об отношениях между Эмилем и Лотаром, и вы раскрыли ему глаза на то, что они были в сговоре. Эмиль шпионил за сокурсниками по поручению немца, — подытожил Эрленд.

— Да, — признал Ханнес.

— Почему Томас интересовался Эмилем, и кто такой этот Эмиль?

— Томас ничего мне не объяснил, и мне мало что известно об Эмиле. Насколько я знаю, после завершения обучения в Германии он остался за границей. По-моему, он так и не вернулся домой. Я как-то встретился с бывшим студентом из Лейпцига, который учился там в те же годы, что и я. Его зовут Карл. Мы столкнулись во время путешествия в парк Скафтафедль.[24] Помянули прошлое, и он сказал, что после университета Эмиль, похоже, решил осесть за границей. Карл больше никогда не встречал его и ничего о нем не слышал.

— А Томас? Про него вам что-нибудь известно? — спросил Эрленд.

— Нет, на самом деле ничего. Он изучал инженерное дело в Лейпциге, но я не знаю, работал ли он по специальности. Его исключили из университета. Я с ним больше не встречался, за исключением того раза, когда он вернулся из Германии, и потом еще, когда он приехал ко мне поговорить об Эмиле.

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее об этом, — попросила Элинборг.

— Собственно, тут нечего рассказывать. Когда он пришел, мы просто говорили о прошлом.

— Почему Томас интересовался именно Эмилем? — спросил Эрленд.

Ханнес обвел взглядом полицейских.

— Пожалуй, я приготовлю еще кофе, — произнес он, вставая.



Ханнес начал свой рассказ с того, что раньше он проживал в новом жилом комплексе в районе Бухт.[25] Как-то вечером в дверь позвонили, и когда он открыл, на пороге стоял Томас. Погода была осенняя, промозглая. Ветер клонил деревья в саду. Ливень хлестал по стенам домов. Ханнес даже сначала не понял, что за гость к нему пришел. Разглядев Томаса, хозяин остолбенел. Он был так поражен, что не сразу сообразил пригласить его в дом.

— Прости, что пришлось вот так тебя побеспокоить, — извинился Томас.

— Да ладно, все в порядке, — проговорил Ханнес, приходя в себя. — Ну и погодка! Давай заходи поскорей!

Томас снял пальто, поздоровался с супругой Ханнеса. Дети выскочили посмотреть на гостя, и он улыбнулся им. В подвальном этаже дома был устроен маленький кабинет, и после того как они выпили кофе и обсудили погоду, хозяин пригласил Томаса пойти вниз. Ханнес чувствовал, что тому нужно излить душу. Томас проявлял беспокойство, нервничал и был смущен тем фактом, что вторгся в мир людей, которых едва знал. В Лейпциге они ведь вовсе не были друзьями. Ханнес никогда не рассказывал жене о Томасе.

Несколько часов кряду, сидя в подвале, они вспоминали годы, проведенные в Лейпциге, обсуждали, что сталось с их товарищами. Судьбы некоторых были им известны, другие исчезли из их поля зрения. Ханнес чувствовал, что Томас потихоньку приближается к цели своего визита, и подумал, что, в сущности, они неплохо понимают друг друга. Он вспомнил, как они впервые встретились в университетской библиотеке, как застенчив и вежлив был Томас и какое впечатление он производил — юный социалист, не допускавший и тени сомнения в своих идеалах.

От него Ханнес и узнал об исчезновении Илоны. Он помнил об их встрече с Томасом после возвращения последнего из ГДР. Это был уже совсем другой, сильно изменившийся человек. Он рассказал Ханнесу о том, что произошло. Ханнес мог только посочувствовать ему. Когда-то в сердцах он написал Томасу записку и обвинил земляка в том, что это из-за него его выгнали из университета. Но, вернувшись домой в Исландию и успокоившись, Ханнес осознал, что виноват вовсе не Томас, а он сам, в том, что посмел замахнуться на систему. Томас заговорил о той записке и признался, что все еще не находит себе места из-за того, что случилось. Ханнес предложил забыть тот эпизод, уверяя, что написал письмо в большом смятении и что там нет ни толики правды. Они помирились. Томас сообщил, что обращался к партийным руководителям по поводу Илоны и они обещали послать запрос в ГДР. Он получил строгий выговор за отчисление из университета и за злоупотребление своим положением и оказанным ему доверием. Томас сказал Ханнесу, что повинился в своих ошибках и даже раскаялся. Говорил им все, что они хотели от него услышать. Единственной его целью было спасти Илону. Но все оказалось бесполезно.

Томас также признался, что до него дошли слухи, будто Ханнес и Илона одно время встречались и Илона хотела выйти замуж за исландца, чтобы эмигрировать на Запад. Ханнес удивился, заявив, что впервые слышит такое. Он объяснил, что видел Илону на собраниях, на которые поначалу ходил, но потом он отказался от всякой политической деятельности.

И вот спустя двенадцать лет после той встречи Томас вновь оказался в его доме. Он заговорил о Лотаре, и, похоже, в этом и заключалась цель его визита.

— Хочу спросить тебя об Эмиле, — начал Томас. — Ты ведь знаешь, мы дружили в Германии.

— Да, я в курсе, — подтвердил Ханнес.

— Могло ли быть так, что у Эмиля были… более тесные отношения с Лотаром?

Ханнес кивнул. Ему не хотелось обсуждать людей у них за спиной, но при этом он не водил дружбу с Эмилем и знал ему цену. Ханнес поделился с Томасом тем, что лейпцигский профессор рассказал ему об Эмиле и Лотаре, и добавил, что это в каком-то смысле подтвердило его собственные подозрения. Похоже, Эмиль принимал активное участие в слежке и доносительстве, демонстрируя свою преданность партии и молодежной коммунистической организации.

— Ты полагаешь, что Эмиль как-то замешан в твоем отчислении? — спросил Томас.

— Невозможно знать наверняка. Кто угодно мог настучать в «Союз молодежи», и не обязательно это сделал один человек. Как помнишь, я обвинил тебя в своем письме. Очень сложно общаться с людьми, когда не знаешь, что можно говорить, а что нет. Но я как-то никогда не задумывался о такой возможности. Все это дела давно минувших дней. Стерто и забыто.

— Ты в курсе, что Лотар приезжал в Исландию? — вдруг спросил Томас.

— Лотар? В Исландию? Нет, не знал.

— Он как-то связан с восточногерманским представительством, сотрудник или что-то в этом роде. Я случайно встретил его, точнее, нет, просто увидел его недалеко от посольства. Я прогуливался по Приморской набережной. Я ведь живу в Западном квартале. Он меня не заметил. Я видел его лишь издалека, но это был он, собственной персоной. Как-то, когда я обвинил его в исчезновении Илоны, он посоветовал мне лучше выбирать приятелей, но тогда я не понял, что он имел в виду. Думаю, сейчас я осознал, что это значило.

Наступило молчание.

Ханнес посмотрел на Томаса и почувствовал, насколько его старый университетский знакомый одинок и беспомощен в этом мире, и ему захотелось что-нибудь сделать для него.

— Я могу тебе как-то помочь?.. Может быть, я могу что-нибудь сделать для тебя?..

— Тот профессор, что он сказал? Что Эмиль вертелся вокруг Лотара и процветал благодаря ему?

— Да.

— Ты знаешь, что стало с Эмилем? — спросил Томас.

— Живет за границей, нет? Я думал, что он не вернулся в Исландию после завершения учебы.

Потом оба надолго замолчали.

— Эта история про меня и Илону… Ты говорил… Кто тебе рассказал ее? — спросил Ханнес.

— Лотар, — ответил Томас.

Ханнес покачал головой.

— Не знаю, должен ли я тебе это говорить… — сказал он наконец, — но я слышал совсем другую версию перед своим отъездом из Лейпцига. Ты был в таком смятении, когда вернулся из Германии, что мне не хотелось загружать тебя сплетнями. А их было предостаточно. Мне казалось, что до того, как ты появился, Эмиль ухлестывал за Илоной.

Томас уставился на Ханнеса.

— Ходили такие слухи, — закончил тот и увидел, как Томас побледнел. — Но может быть, это полная ерунда.

— Ты хочешь сказать, что они раньше встречались?..

— Нет, скорее, что он пытался закадрить ее. Это то, что я слышал, — поспешил добавить Ханнес, уже жалея о сказанном. Увидев, как изменилось лицо Томаса, он понял, что не стоило упоминать об этом.

— Кто тебе рассказал? — спросил Томас.

— Уже не помню, но, возможно, тут нет ни капли правды.

— Эмиль и Илона?! И она не обращала на него внимания? — допытывался Томас.

— Никакого, — заверил его Ханнес. — Как мне говорили, он совсем ее не интересовал. Но Эмиль сох по ней.

Наступило молчание.

— Илона тебе никогда не говорила об этом?

— Нет, — ответил Томас. — Она никогда об этом не упоминала.



— А потом Томас ушел, — закончил свой рассказ Ханнес, взглянув на Эрленда и Элинборг. — С тех пор я его больше не видел и, по правде, не знаю, жив ли он еще.

— В Лейпциге вам выпало пережить тяжелый опыт, — заключил Эрленд.

— Самым ужасным была эта невыносимая слежка за каждым человеком и постоянная подозрительность. Но происходило и много хорошего. Возможно, «благами социализма» мы и не были избалованы, но большинство пытались смириться с трудностями. Некоторым жилось лучше, чем другим. Университетское образование заслуживало всяческих похвал. Самый большой процент учащихся составляли дети рабочих и крестьян. Разве такое когда-либо было возможно?

— Почему после стольких лет Томасу потребовалось говорить с вами об Эмиле? — спросила Элинборг. — Вы думаете, он встретился со своим старым другом?

— Этого я не знаю, — ответил Ханнес. — Он не рассказывал мне.

— А эта Илона, — заговорил Эрленд, — что-нибудь известно о ее судьбе?

— Не могу сказать. То время все-таки ознаменовалось особыми событиями в Венгрии, где произошел социальный взрыв. Власти не хотели допустить повторения волнений в других странах коммунистического толка. Никакое инакомыслие или критика режима не признавались. Полагаю, никто не знает, что случилось с Илоной. Томас так никогда и не узнал. Во всяком случае, я так думаю, хотя меня это, строго говоря, не касается. То время не имеет больше никакого значения для меня. Уже давным-давно я отсек тот кусок своего прошлого, и мне неприятно говорить о нем. Невеселое было время. Грустное.

— А все-таки кто вам рассказал про Эмиля и Илону? — спросила Элинборг.

— Карл, — ответил Ханнес.

— Карл? — переспросила Элинборг.

— Да, — подтвердил Ханнес.

— Он тоже был в Лейпциге? — продолжала расспрашивать Элинборг.

Ханнес кивнул.

— Знакомы ли вам исландцы, которые могли иметь доступ к советским аппаратам прослушивания в шестидесятые годы? — спросил Эрленд. — Исландцы, готовые поиграть в шпионов?

— Советский аппарат прослушивания?

— Да, не будем вдаваться в детали, но вам ничего не приходит в голову?

— Мда. Если Лотар числился сотрудником посольства, он мог приложить к этому руку, — признался Ханнес. — Не могу себе представить… Вы ведь… Уж не намекаете ли вы на то, что в Исландии были разведчики?

— Нет, думаю, это было бы странно, — ответил Эрленд.

— Но, как я уже сказал, меня все это больше не касается. У меня не сохранилось практически никаких контактов с теми, кто находился в то время в Лейпциге. И мне ничего не известно о советских разведчиках.

— Может быть, у вас сохранился какой-нибудь снимок Лотара Вайзера? — поинтересовался Эрленд.

— Нет, — ответил Ханнес. — У меня нет никаких сувениров тех лет.

— Этот Эмиль мне кажется очень загадочным человеком, — заметила Элинборг.

— Вполне возможно. Как я уже сказал, я думал, что все это время он жил за границей. Но в действительности я… в последний раз я видел его… это как раз совпало со странным визитом Томаса. Я увидел Эмиля мельком в центре Рейкьявика. Я не встречал его со времен Лейпцига и едва заметил его, но уверен, это был он. Однако, как я уже сказал, мне больше ничего не известно об этом человеке.

— Вы не заговорили с ним? — спросила Элинборг.

— Заговорить с ним? Это было невозможно. Он сел в машину и уехал. Я увидел его на какую-то долю секунды, но это точно был Эмиль. Я все хорошо запомнил, потому что никак не ожидал встретить его.

— А вы не помните, что у него была за машина?

— Машина?

— Марка, цвет?

— Черная, — ответил Ханнес. — Я ничего не понимаю в автомобилях. Но все ж таки я запомнил, что машина была черная.

— Может быть, «Форд»?

— Не могу сказать.

— «Форд Фолкэн»?

— Как я уже сказал, единственное, что я запомнил, так это то, что она была черного цвета.

31

Положив ручку на стол, он подумал, что постарался, насколько мог, быть предельно ясным и точным в описании событий в Лейпциге, а потом в Исландии. Повествование заняло более семидесяти страниц, покрытых мелким почерком. Он потратил несколько дней на написание текста, но все еще не подошел к заключению. Решение принято, и оно устраивало его. Выход был найден.

В своем повествовании он дошел до того момента, когда, прогуливаясь по Приморской набережной, увидел Лотара Вайзера, входящего в какой-то дом. Он сразу же узнал немца, хотя не видел его много лет. С возрастом тот располнел и шагал тяжелой размеренной походкой. На него Лотар не обратил никакого внимания. Зато Томас просто остолбенел, словно громом пораженный, и проводил Лотара взглядом. Когда он пришел в себя от удивления, первой мыслью было спрятаться, поэтому он развернулся и очень медленно двинулся в обратную сторону, но при этом заметил, как Лотар прошел через калитку и аккуратно закрыл ее за собой, прежде чем исчезнуть на задворках дома. Томас решил, что немец вошел через задний вход, и посмотрел на табличку. Там значилось: «Торговое представительство Германской Демократической Республики».

Томас стоял на тротуаре и, точно парализованный, смотрел на здание. Время было обеденное, и ему захотелось прогуляться по хорошей погоде. Обычно он использовал перерыв, чтобы заскочить на часок домой. Вот уже два года он работал в страховой компании в центре города, и это занятие ему нравилось — страховать семьи от несчастных случаев. Взглянув на часы, он понял, что начинает опаздывать.

Вечером после ужина Томас снова отправился на прогулку, как он иногда делал. Верный своим привычкам, он шел по одним и тем же улицам Западного квартала и берегом моря по Приморской набережной. Проходя мимо интересующего его здания, он сбавил шаг, разглядывая окна в надежде увидеть Лотара, но никто так и не появился. Только в двух окнах горел свет, однако не было видно ни души. Он уже собирался идти к дому, как вдруг из гаража выехала черная «Волга» и унеслась прочь по Приморской набережной.

Он не знал, что именно надеется увидеть и что ему следует делать. Даже если бы он встретил Лотара у входа в здание, как бы он поступил — заговорил бы с ним или просто пошел бы следом? О чем ему говорить с Лотаром?

В следующие вечера Томас систематически выходил прогуляться по Приморской набережной и каждый раз замедлял шаг перед тем самым строением, и вот однажды он увидел трех человек, выходящих оттуда. Двое из них сели в черную «Волгу» и уехали, а третьим оказался Лотар. Попрощавшись с товарищами, он направился по Центральной улице в сторону старого города. Было около восьми часов вечера, и Томас решил незаметно последить за Лотаром. Немец неторопливо шел в сторону Туновой улицы, потом свернул на Садовую и достиг Западного проулка. Там он скрылся в одном из ресторанов у причала.

Томас прождал два часа, пока Лотар ужинал. Наступила осень, и вечером уже становилось довольно холодно, но он был одет в теплое зимнее пальто, шарф и кепку с опускающимися ушами. Чувствовал он себя исключительно глупо. К чему он затеял эту детскую игру в шпионов? Спрятавшись в Рыбном переулке, он старался не спускать глаз с входа в ресторан. Когда же Лотар наконец вышел, то направился в сторону Восточной улицы в район Тингового холма. Немец остановился у небольшой пристройки на задворках Валовой улицы недалеко от отеля «Хольт». Входная дверь открылась, и кто-то впустил Лотара внутрь, однако человека не было видно.

Не понимая, что происходит, побуждаемый любопытством и раздираемый сомнениями, Томас подкрался к пристройке. Уличное освещение сюда не доходило, пришлось пробираться в потемках. На двери он заметил висячий замок. Томас осторожно приблизился к маленькому окошку и заглянул внутрь. Помещение освещалось настольной лампой, прикрученной к столу, и Томас разглядел двух человек.

Один из них потянулся к свету, и сразу стало ясно, кто это. Томас отскочил от окна, точно ошпаренный.

Его старый университетский приятель, с которым он дружил в Лейпциге! Они не виделись столько лет!

Эмиль.

Томас поскорее отошел от сарая и выбрал точку для наблюдения. Ждать пришлось довольно долго. Наконец Лотар вышел в сопровождении Эмиля. Эмиль тут же исчез в темноте за углом пристройки, а Лотар направился в западную часть города. Пребывая в глубоком раздумье и пытаясь разобраться в увиденном, Томас тайком проводил немца до его дома. Что может связывать Эмиля с Лотаром? Он полагал, что Эмиль остался за границей. Вместе с тем у него почти не было новостей от университетских приятелей.

Он прокручивал все это в голове и так и этак, но никак не мог прийти ни к каким выводам. В конце концов Томас решил наведаться к Ханнесу. Он заходил к нему однажды, когда только вернулся из ГДР, чтобы рассказать про Илону. Возможно, Ханнесу что-нибудь известно об отношениях между Эмилем и Лотаром.

Лотар исчез в доме на Приморской набережной. Томас подождал немного, держась на значительном расстоянии, и пошел домой. Вдруг он вспомнил странную и непонятную фразу, брошенную немцем во время их последней встречи:

Надо лучше выбирать приятелей.

32

В машине по дороге домой из Сельфосса Эрленд и Элинборг обсуждали услышанное от Ханнеса. Наступил вечер, и дороги, пересекающие Пещерную пустошь, были уже свободны. Эрленд думал о черном «Фолкэне». Сейчас, пожалуй, и не увидишь эту модель на улицах столицы, несмотря на то что, как утверждал Тедди, муж Элинборг, автомобиль был популярен. Потом он вспомнил о Томасе, потерявшем свою любимую в эпоху существования ГДР. Надо будет при первой же возможности наведаться к нему. Эрленд все еще не до конца понимал, каким образом найденный в озере скелет может быть связан с группой студентов, обучавшихся в Лейпциге в пятидесятые годы. Потом он подумал о Еве Линд, которая, по его мнению, сама роет себе могилу, но он больше ничем не может ей помочь. Затем его мысли обратились к сыну Синдри, в сущности, совсем чужому ему человеку. Все эти размышления безостановочно крутились у него в голове, и их никак не удавалось упорядочить. Взглянув на шефа, Элинборг спросила, о чем тот думает.

— Да пустяки, — отмахнулся он.

— А все-таки? — настаивала она.

— Ерунда, — повторил Эрленд. — Ничего особенного.

Элинборг пожала плечами. Эрленд подумал о Вальгерд. Уже несколько дней она не давала о себе знать. Он понимал, что ей требуется время, да и сам не хотел торопиться. Ему было неведомо, что такого она в нем нашла. Это оставалось для него загадкой. Он ломал себе голову над тем, чем унылый холостяк, прозябающий в мрачной квартире, мог привлечь такую женщину, как Вальгерд. Иногда Эрленд задавал самому себе вопрос, чем вообще он заслужил ее дружбу.

Зато он в точности знал, почему ему нравилась Вальгерд. Понял это в первый же день. Она обладала всеми теми качествами, которых у него не было, но которые он хотел бы иметь. Эта женщина казалась полной его противоположностью. Красивая, улыбчивая и веселая. Несмотря на неурядицы в семейной жизни, которые, как Эрленду было известно, она тяжело переживала, Вальгерд старалась не падать духом и всегда отыскивала положительную сторону в своих неприятностях. Чувство ненависти или просто неприязни было ей неведомо. Она не позволяла никому и ничему омрачать свое мировосприятие, в котором сквозили мягкость и щедрость, и не испытывала злобы даже к мужу, которого Эрленд считал последним кретином, раз он изменял такой женщине, как Вальгерд.

Так что Эрленд прекрасно знал, что его привлекает в этом человеке. В ее компании он отдыхал.

— О чем же ты все-таки думаешь? — не унималась заскучавшая Элинборг.

— Ни о чем, — повторил Эрленд. — Я ни о чем не думаю.

Элинборг покачала головой. Все это лето Эрленд казался опечаленным, хотя гораздо чаще, чем раньше, выбирался на вечеринки с коллегами вне работы. Состояние шефа Элинборг обсуждала с Сигурдом Оли, и они пришли к заключению, что тот переживает из-за Евы Линд, которая уже давно не давала о себе знать. Коллеги понимали, что Эрленд страшно волнуется из-за дочери и пытается ее спасти, но девушка не может взять себя в руки. Пропащая душа, таково было мнение Сигурда Оли. Дважды или трижды Элинборг пыталась заговорить с Эрлендом о Еве, спрашивала, все ли в порядке, но он обрывал такие разговоры.

Так они и сидели в глубоком молчании, пока Эрленд не притормозил у дома Элинборг. Но прежде чем выйти из автомобиля, она повернулась к нему и спросила:

— Так в чем же дело?

Эрленд ничего ей не ответил.

— Что мы будем делать дальше с этим расследованием? Нам, наверное, стоит поговорить с Томасом?

— Да, надо поговорить, — согласился Эрленд.

— Ты переживаешь за Еву Линд? — допытывалась Элинборг. — Это из-за нее ты как воды в рот набрал и сидишь надутый?

— Не бери в голову. До завтра.

Он посмотрел, как Элинборг поднялась по лестнице и открыла входную дверь. Когда она зашла в дом, Эрленд отъехал.

Через два часа он сидел у себя дома и смотрел в пустоту. Вдруг раздался звонок в дверь. Он встал и, нажав на кнопку домофона, спросил, кто там. Потом включил свет в квартире, вышел в прихожую, открыл дверь и стал ждать. Вскоре появилась Вальгерд.

— Может быть, ты собирался отдохнуть? — спросила она.

— Нет, нет, входи, — заверил ее Эрленд.

Вальгерд проскользнула мимо него, и он помог ей снять плащ. Она увидела на столе раскрытую книгу и спросила, что он читает, и Эрленд ответил, что это история о снежной лавине.

— И всех настигает печальный конец, — закончила Вальгерд.

Они частенько обсуждали интерес Эрленда к бродячим легендам, историческим сочинениям, правовым документам и книгам, в которых рассказывается о преодолении тяжелых переходов и несчастных случаях во время путешествий.

— Не всех, — возразил он. — Некоторым удается спастись. Счастливцам.

— Поэтому ты и читаешь истории о смерти в горах и о снежных лавинах?

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Эрленд.

— Потому что некоторые спасаются?

Эрленд улыбнулся.

— Возможно, — согласился он. — А ты все еще живешь у сестры?

Вальгерд кивнула. Она рассказала, что ищет адвоката, чтобы подать на развод, и спросила, не знает ли Эрленд, к кому можно обратиться. Она никогда не общалась с адвокатами. Он пообещал узнать в юридической службе. Там их пруд пруди, добавил инспектор.

— У тебя еще осталось твое зеленое зелье? — спросила она, усаживаясь на диван.

Эрленд кивнул и достал бутылку ликера «Шартрез» и два бокала. Он вспомнил, как где-то слышал, что для получения особого вкуса этого напитка используют около трех десятков различных растений. Присев рядом с гостьей, он принялся их перечислять.

Вальгерд поделилась с Эрлендом новостью, что ее муж, которого она встретила сегодня утром, попросил прощения и попытался уговорить ее вернуться в лоно семьи. Но когда выяснилось, что она твердо вознамерилась уйти от него, он разозлился, потерял контроль над собой, сорвался на крик и ругань в ее адрес. Они сидели в ресторане, и он, не стесняясь удивленных посетителей, всячески обзывал ее. Она встала и ушла, даже не взглянув на него.

Так Вальгерд закончила свой рассказ о переживаниях этого дня. Наступило молчание. Они осушили бокалы. Вальгерд попросила еще ликера.

— Что мы будем делать? — спросила она.

Эрленд допил ликер и почувствовал, как алкоголь обжег горло. Он снова наполнил бокалы, подумав об аромате ее духов, когда она прошла мимо него в квартиру. Точно запах давно ушедшего лета. Он ощутил странную тоску, даже более глубокую, чем мог себе представить.

— Будем делать что захотим, — проговорил он.

— А что ты хочешь? — не унималась Вальгерд. — Ты проявил столько терпения, что я даже иногда задумываюсь, терпение ли это или совсем наоборот… и ты просто не хотел впутываться в мои истории.

Эрленд не ответил на вопрос, и в воздухе повисло молчание.

Что ты хочешь?

Он осушил свой бокал. Этот вопрос он задавал самому себе со дня их первой встречи. Эрленд не был уверен в том, что он терпеливый человек. Он вообще не знал, что он за человек, он просто старался поддержать Вальгерд. Может быть, он не выказал достаточно ясно свой интерес по отношению к ней или не проявил достаточно тепла. Он не знал.

— Ты не хотела торопить события, — сказал Эрленд. — Я тоже. В моей жизни уже давно не было женщин.

Он замолчал. Ему хотелось рассказать ей, что большую часть времени он проводит в полном одиночестве в своей квартире среди книг и то, что она сидит у него в комнате на диване, уже большая радость для него. Она, будто запах ушедшего лета, отличается от всего, к чему он привык, и он не знает, как ему следует поступать. Как сказать ей, что все, чего он хочет, о чем мечтает с того момента, как увидел ее, — это быть с ней.

— Мне не хотелось быть навязчивым, — наконец проговорил Эрленд. — А такие отношения требуют времени, особенно для меня. К тому же ты… я имею в виду, что нелегко пережить развод.

Вальгерд заметила, что ему неловко говорить на эту тему. Каждый раз, когда речь заходила о них, он становился неразговорчив, мялся и чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, он всегда говорил мало, возможно, поэтому ей было легко в его присутствии. В нем не было никакого франтовства. Он никогда не притворялся. Ему было совершенно все равно, как себя преподнести, в какой бы ситуации он ни оказался. Этот мужчина был предельно честен во всем, что делал и говорил, и она ощущала это. В нем чувствовалась надежность, которой ей так долго недоставало. Она была убеждена в том, что этому человеку можно довериться.

— Прости меня, — сказала Вальгерд. — Я не собиралась усложнять нашу беседу. Просто хочется знать, что мы имеем. Понимаешь меня?

— Отлично понимаю, — согласился Эрленд, почувствовав, что напряжение немного спало.

— Нам обоим требуется время, посмотрим, что выйдет, — добавила она.

— Вот это разумно, — поддержал ее Эрленд.

— Отлично.

Вальгерд встала, Эрленд последовал ее примеру. Она что-то объяснила про то, что должна встретиться с сыновьями, но он пропустил это мимо ушей. Его мысли были заняты другим. Она пошла к двери. Он помог ей надеть плащ. Вальгерд ощущала, что он чем-то озабочен. Она открыла входную дверь и спросила, все ли в порядке.

Эрленд взглянул на нее и проговорил:

— Не уходи.

Вальгерд застыла в дверях.

— Останься со мной, — попросил он.

Вальгерд пребывала в замешательстве.

— Ты уверен? — спросила она.

— Да. Не уходи.

Не двигаясь с места, Вальгерд посмотрела на него долгим взглядом. Эрленд подошел к ней и завел обратно в квартиру. Потом закрыл дверь и стал снимать с нее плащ. Она не сопротивлялась.

Их прикосновения были мягкими и заботливыми, лишенными всякой поспешности. Оба были немного смущены и неловки поначалу. Но постепенно застенчивость прошла. Вальгерд призналась, что до этого никогда не ложилась в постель ни с каким мужчиной, кроме своего мужа.

Они лежали рядом, и Эрленд, глядя в потолок, рассказывал ей, что иногда ездит в Восточные фьорды, где прошло его детство, и ночует в старом доме. От него не осталось ничего, кроме голых стен и наполовину снесенной кровли, и теперь с трудом верится, что его семья когда-то жила там. Но кое-какие следы исчезнувшей жизни все еще заметны. Например, обрывки пестрого линолеума, он хорошо его помнил. Сломанные шкафы на кухне. Подоконники, за которые цеплялись маленькие ручонки. Эрленд признался, что с удовольствием ездит туда, ложится спать среди своих воспоминаний. То место для него наполнено светом и покоем.

Вальгерд сжала его руку.

Он принялся рассказывать ей историю одной девочки, которая убегала от матери в неизвестном направлении и терялась. Не отличаясь крепким здоровьем, она испытывала большие трудности в жизни, и ей хотелось все изменить. Наверное, это закономерно, потому что она никогда не получала того, о чем мечтала. Ее жизнь казалась ей неполной, точно ее обманывали. Она выбрала странный способ преобразить свое существование. Упорствуя в желании погибнуть, она с каждым разом убегала все дальше и дальше, изнуряя себя и причиняя себе боль, так что уже больше не могла идти. Но ее возвращали домой, лечили и выхаживали, а как только девочка набиралась сил, она снова исчезала, никому ничего не сказав. Она бродила в непогоду, временами ища защиты в жилище своего отца. Он пытался сделать для нее все, что мог, удержать во время бури, но ее невозможно было ни уговорить, ни остановить, точно у нее больше не было никакого другого выбора, кроме саморазрушения.

Вальгерд посмотрела на Эрленда.

— Никто не знает, где она сейчас. Она все еще жива, раз у меня нет известий о том, что она умерла. Я все время жду такую новость. Я искал ее в недобрые дни, находил и приносил домой, пытался помочь ей, но сомневаюсь, что ей можно помочь.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, — проговорила Вальгерд после долгого молчания.

На тумбочке зазвонил телефон. Эрленд взглянул на него, не желая отвечать. Но Вальгерд сказала, что звонок в такой поздний час, должно быть, важен. Эрленд предположил, что наверняка звонит Сигурд Оли со своими глупостями, но все же взял трубку.

Только через некоторое время он понял, что это Харальд из дома престарелых. Старик сообщил, что сидит в кабинете врача и что ему нужно встретиться с Эрлендом.

— Зачем? — удивился инспектор.

— Хочу рассказать тебе, что произошло, — проскрипел Харальд.

— С чего это?

— Хочешь услышать или нет? — Харальд начал злиться. — А потом забудем всю эту историю.

— Эй, спокойно, — осадил его Эрленд. — Приеду завтра утром. Хорошо?

— Давай приезжай, — прошамкал Харальд и повесил трубку.

33

Он вложил исписанные страницы в большой конверт, подписал его и оставил на письменном столе. Проведя рукой по конверту, Томас подумал еще раз о рассказанной там истории. В нем происходила внутренняя борьба по поводу того, должен ли он вообще был говорить о произошедших событиях, но он чувствовал, что по-другому ему не избавиться от них. В озере нашли останки. Рано или поздно следы приведут к нему. Хотя, если говорить по правде, нет практически никаких улик, которые указывали бы на его связь с человеком из озера, и полиция вряд ли докопается до истины без его помощи. Но лгать не хотелось. Если он что-то и оставит после себя, то только правду. Этого уже достаточно.



Было приятно повидаться с Ханнесом. Несмотря на частые разногласия, Ханнес понравился ему с первой же их встречи. Он всегда приходил на помощь. Вот и сейчас пролил свет на отношения, которые связывали Эмиля и Лотара, рассказал о знакомстве Эмиля и Илоны до его приезда в Лейпциг, хотя все казалось очень непонятным. Возможно, здесь и стоит искать разгадку тому, что произошло. А может быть, дело стало только еще более запутанным. Как же относиться к такому повороту событий?

В конце концов Томас пришел к заключению, что не мешает потолковать с Эмилем. Спросить его об Илоне и Лотаре и о тайных разговорах в Лейпциге. Хотя нет никаких оснований полагать, что Эмиль ответит на все вопросы, надо попробовать вытянуть из него то, что он знает. Однако караулить около сарая не хотелось. Неблагородно. Томас не испытывал никакого желания играть в прятки.

Однако было и еще кое-что, побуждающее его к действиям. Нечто, не выходящее у него из головы после разговора с Ханнесом. Какова его собственная роль во всем этом несчастье? К чему привели его неискушенность, доверчивость и инфантилизм? То, что произошло, все равно рано или поздно случилось бы, но в какой-то мере он сам оказался соучастником трагедии. Ему нужно было узнать, как развивались события.

Поэтому на следующий день после хождений за Лотаром он снова отправился на Валовую улицу и стал осматривать пристройку. Он пошел к Эмилю сразу после работы. Уже смеркалось, и было холодно. Чувствовалось приближение зимы.

Он вышел на задний двор, где находился сарай. Подойдя ближе, Томас увидел, что дверь не заперта. Висячий замок был открыт. Томас повернул ручку и заглянул внутрь. Эмиль сидел, наклонившись над столом. Томас осторожно вошел. В помещении хранилась всякая рухлядь, с трудом различимая в темноте. Одна-единственная голая лампочка висела над столом.

Эмиль заметил его, только когда Томас подошел к нему вплотную. На спинке стула висела его куртка, которая была порвана, возможно, после драки. Эмиль что-то сердито бормотал себе под нос. Вдруг он ощутил присутствие другого человека за своей спиной. Оторвавшись от карты, Эмиль медленно повернул голову и уставился на Томаса. Он не сразу понял, кто стоит перед ним в его убежище.

— Томас! — вырвалось у него наконец. — Это ты?

— Здравствуй, Эмиль, — ответил незваный гость. — Дверь была открыта.

— Что ты тут делаешь? Как… — недоумевал Эмиль, от удивления лишившись дара речи. — Каким образом ты узнал?..

— Я следил за Лотаром, — ответил Томас. — Я шел за ним от Приморской набережной.

— Следил за Лотаром? — недоверчиво переспросил Эмиль. Он встал со стула, не сводя взгляда с Томаса. — Что ты тут делаешь? — повторил он. — Почему ты следил за Лотаром? — Он посмотрел на дверь, точно ожидал увидеть и других непрошеных гостей. — Ты один?

— Да, я один.

— Что тебе нужно?

— Помнишь Илону? — спросил Томас. — В Лейпциге.

— Илону?

— Мы были вместе, я и Илона.

— Конечно, я помню Илону. Так что с ней?

— Может быть, это ты мне скажешь, что с ней случилось? — проговорил Томас. — Ответь мне после стольких лет! Ты знаешь, что случилось?

Он старался скрыть волнение, пытался оставаться спокойным, но у него это плохо получалось, ведь он был измучен за долгие годы потерей любимой женщины, и его чувства были как на ладони.

— О чем ты болтаешь? — огрызнулся Эмиль.

— Я говорю об Илоне.

— Ты все еще сохнешь по ней? После всех этих лет?

— Тебе известно, что с ней случилось?

— Я ничего не знаю. Не понимаю, о чем ты говоришь, и никогда этого не понимал. Тебе тут нечего делать. Уходи.

Томас оглядел помещение.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он. — Что это за сарай? Когда ты вернулся в Исландию?

— Ты должен уйти отсюда, — повторил Эмиль, бросив встревоженный взгляд на дверь. — Кто еще знает о моем возвращении? Кому известно, что я здесь?

— Ты ответишь на мой вопрос? — твердил свое Томас. — Что случилось с Илоной?

Эмиль посмотрел на него и вдруг вышел из себя:

— Выметайся вон, говорю тебе! Убирайся восвояси! Мне нечем тебе помочь с твоими глупостями!

Эмиль толкнул его, но он не двинулся с места.

— Что ты получил за донос на Илону? — спросил Томас. — Что же они тебе посулили за твое геройство? Деньги? Высокие оценки? Или ты получил хорошую работу у них?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — повторил Эмиль, до этого говоривший чуть ли не шепотом и вдруг повысивший тон.

Эмиль сильно изменился со времени их дружбы в Лейпциге, подумал Томас. Он был все такой же тощий, как раньше, но имел более болезненный вид. Вокруг глаз залегли темные круги. Волосы поредели. Пальцы пожелтели от курения, а голос охрип. Когда он говорил, выпирающий кадык так и ходил вверх-вниз. Томас не видел Эмиля очень долго, и в его воспоминаниях тот оставался молодым человеком. Теперь бывший приятель показался ему утомленным и подавленным. Щетина несколько дней не брита, и Томасу пришло в голову, что Эмиль частенько закладывает за воротник.

— Я сам виноват, не так ли? — гнул свое Томас.

— Ты прекратишь наконец молоть всякий вздор? — негодовал Эмиль, пытаясь вытолкнуть его вон. — Уходи! И забудь всю эту историю!

Томас отодвинулся.

— Это я рассказал тебе о том, чем занимается Илона, ведь так? Я сам навел тебя на след. Если бы я тебе ничего не рассказал, может быть, она бы и выпуталась. Они бы ничего не узнали о собраниях. И не смогли бы нас сфотографировать.

— Убирайся вон!