Не было смысла тратить свое время на лежание в кровати.

Она встала и включила свет. Три ее соседки по комнате на лето уехали домой, поэтому комната была в распоряжении Клэр, и она могла приходить и уходить, никем не замеченная. В считанные секунды она оделась и выскользнула в коридор.

Тогда она и заметила неприятную записку, приклеенную к ее двери: «Мовреждение позга!»[49]

«Снова эта сучка Бриана», — подумала она. Бриана, которая каждый раз шептала вслед Клэр «дебилка», когда та проходила мимо; которая истерично хохотала на уроке, когда Клэр споткнулась о чью-то выставленную в проход ногу. Клэр отомстила, подбросив несколько дождевых червей в постель Брианы. О, ее вопли того стоили!

Клэр сорвала с двери записку, вернулась в свою комнату за ручкой и написала: «Лучше проверяй свои простыни». Пройдя по коридору, она прилепила послание на дверь комнаты Брианы и пошла дальше, мимо комнат, где спали другие одноклассники. Пока она спускалась по лестнице, ее тень мелькала на стене, словно рядом с Клэр шел призрак-близнец. Она открыла входную дверь и вышла наружу в лунный свет.

Ночь была до странного теплой, и ветер пах сухой травой, будто прилетел издалека и принес с собой запах прерий, пустынь и мест, в которых ей никогда не бывать. Клэр глубоко вдохнула и впервые за весь день почувствовала себя свободной. Свободной от занятий, от учителей, наблюдающих за ней, от насмешек Брианы.

Она спустилась вниз по каменным ступеням, уверенно шагая в лунном свете. Вперед, к озеру, где подернутая рябью вода сверкала словно блестки, маня Клэр. Она начала стягивать футболку, желая поскорее скользнуть в эту шелковистую воду.

— Снова ты, — произнес голос.

Клэр обернулась, чтобы увидеть фигуру, отделившуюся от тени деревьев. Она мгновенно узнала его по упитанному силуэту. Уилл Яблонски вышел на свет, в котором она увидела его пухлощекое лицо. Она задалась вопросом, знает ли мальчик, что Бриана прошептала ему в спину «большой белый кит». «У меня с Уиллом много общего, — подумала Клэр. — Мы некрутые дети».

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Смотрю в свой телескоп. Но теперь появилась луна, поэтому придется его сложить, — он указал на озеро. — Здесь у воды действительно отличное место. То, что надо для наблюдения за небом.

— А что ты высматриваешь?

— Комету.

— Ты видел ее?

— Нет, я имею в виду новую комету. Ту, которую еще никто не обнаружил. Непрофессионалы постоянно открывают новые. Один парень, Дон Макхольц, обнаружил целых одиннадцать, а он простой любитель вроде меня. Если я найду одну, то дам ей имя. Как комета Когоутека. Или Галлея, или Шумейкер-Леви[50].

— А как бы ты назвал свою?

— Комета Нила Яблонски.

Она рассмеялась.

— Словно хочешь продеть ей в нос кольцо[51].

— Мне не кажется, что это так уж плохо звучит, — тихо произнес Уилл. — Это в память о моем отце.

Она услышала печаль в его голосе и пожалела, что засмеялась.

— Ага, думаю, это было бы довольно круто. Дать ей имя твоего отца, — исправилась Клэр. «Даже если комета Яблонски и звучала глупо».

— Я видел тебя несколько ночей назад, — признался он. — Что ты здесь делаешь?

— Не могу уснуть, — она повернулась, чтобы взглянуть на воду и представить себя проплывающей через озера и океаны. Темная вода не пугала ее, заставляла почувствовать себя живой, некоей русалкой, вернувшейся домой. — Я плохо сплю. С тех пор, как…

— Тебя тоже мучают кошмары? — спросил он.

— Я не могу уснуть. Это потому что мои мозги повреждены.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть шрам на голове, там, где ее распилили врачи, чтобы открыть череп. Они вынули частички пули, и это повредило что-то внутри. Поэтому я не сплю.

— Люди должны спать, иначе они умрут. Как ты можешь обходиться без сна?

— Просто я сплю не так много, как остальные. Несколько часов, вот и все, — она вдохнула ветер, пахнущий летом. — Так или иначе, я люблю ночь. Люблю ее тишину. Животных, которых не увидишь днем, вроде сов или скунсов. Иногда я гуляю по лесу, наблюдаю и вижу их глаза.

— Ты помнишь меня, Клэр?

Вопрос, заданный еле слышно, заставил ее обернуться и в замешательстве уставиться на Уилла.

— Я каждый день вижу тебя в классе, Уилл.

— Нет, я о том, помнишь ли ты меня откуда-то еще? До того, как мы оказались в «Ивенсонге»?

— Прежде я тебя не знала.

— Ты уверена?

Она оглядела его в лунном свете. Увидела большую голову с круглым лицом. Это была отличительная черта Уилла — у него все было большое, от головы до огромных ног. Большое и мягкое, как зефир.

— О чем ты говоришь?

— Когда я впервые попал сюда, когда увидел тебя в столовой, у меня возникло это странное чувство. Словно я встречал тебя раньше.

— Я жила в Итаке. А ты где?

— В Нью-Гемпшире.[52] С моими дядей и тетей.

— Я никогда не была в Нью-Гемпшире.

Он подошел ближе, так близко, что его большая голова закрыла восходящую луну.

— А еще я жил в Мэриленде. Это о чем-нибудь тебе говорит?

Она помотала головой.

— Не помню. Я даже собственных отца и мать с трудом вспоминаю. Как звучали их голоса. Или как они смеялись и чем пахли.

— Это и впрямь грустно. То, что ты не помнишь их.

— У меня есть фотоальбомы, но мне тяжело их смотреть. Словно разглядываешь снимки незнакомцев.

Его прикосновение испугало Клэр, заставив вздрогнуть. Она не любила, когда люди ее касались. С тех самых пор, когда она очнулась в той лондонской больнице, где прикосновение обычно подразумевало под собой очередной укол иглы; очередного человека, причиняющего боль, пусть и с благими намерениями.

— Подразумевается, что теперь наша семья — «Ивенсонг», — сказал Уилл.

— Ага, — фыркнула она. — Это то, о чем толкует доктор Уэлливер. Что все мы — одна большая счастливая семья.

— Приятно верить в это, тебе не кажется? В то, что все мы присматриваем друг за другом?

— Конечно. А я верю в зубную фею[53]. Люди не приглядывают друг за другом. Они заботятся лишь о самих себе.

Луч света мелькнул среди деревьев. Клэр обернулась, увидела приближающийся автомобиль и сразу бросилась к ближайшим кустам. Уилл последовал за ней, шумно как лось, перебирая своими гигантскими ногами. Он упал рядом с ней.

— Кто может приехать посреди ночи? — прошептал мальчик.

Темный седан выкатился на стоянку в школьном дворе, и оттуда вышел мужчина, высокий и поджарый, точно пантера.

Он остановился возле своего автомобиля и принялся вглядываться в ночь, словно рассматривая в темноте то, чего больше никто не видел. На одно безумное мгновение Клэр показалось, что он уставился прямо на нее, и девочка вжалась в кусты, пытаясь укрыться от его всевидящего ока.

Входная дверь школы распахнулась, залив светом двор, и в дверном проеме появился директор Готтфрид Бом[54].

— Энтони! — окликнул Бом. — Благодарю, что так быстро приехал.

— Это тревожные события.

— Так и есть. Идем, идем. Твоя комната готова, и еда уже ждет.

— Я поел в самолете. Мы немедленно должны заняться этим вопросом.

— Конечно. Доктор Уэлливер следит за ситуацией в Бостоне. Она готова вмешаться в случае необходимости.

Входная дверь захлопнулась. Клэр поднялась на ноги, размышляя, кем был этот странный посетитель. И почему голос директора Бома звучал так встревожено.

— Я проверю его машину, — сказала она.

— Клэр, нет, — прошептал Уилл.

Но она уже двигалась в сторону седана. Капот все еще был теплым после езды, отполированная поверхность сверкала в лунном свете. Она обошла автомобиль, поглаживая его рукой. По логотипу на капоте Клэр поняла, что это «Мерседес». Черный, гладкий, дорогой. Машина богача.

Запертая, само собой.

— Кто он? — спросил Уилл. Он наконец-то набрался мужества, вылез из кустов и теперь стоял рядом с ней.

Девочка взглянула на западное крыло, где в освещенном окне ненадолго показался силуэт. Затем шторы задернулись, отрезав ей обзор.

— Мы знаем, что его зовут Энтони.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Этой ночью Маура плохо спала.

Возможно, причиной была незнакомая кровать или тишина этого места, настолько глубокая, что, казалось, сама ночь затаила дыхание в ожидании. Когда она проснулась в третий раз, луна уже взошла и светила прямо в окно. Маура не задернула шторы, чтобы впустить свежий воздух, но теперь она поднялась с постели, чтобы закрыть ими яркий свет. Остановившись у окна, она взглянула на сад внизу. В лунном свете он сиял, а каменные статуи мерцали точно призраки.

Одна из них пошевелилась?

Она застыла, вцепившись в занавеску и вглядываясь в статуи, расставленные как шахматные фигуры среди подстриженной живой изгороди. Через этот призрачный пейзаж двигалась гибкая фигурка с длинными отливающими серебром волосами и стройными ногами, изящная точно нимфа. Это была девочка, гуляющая по саду.

В коридоре за дверью, заскрипели чьи-то шаги. Маура услышала мужские голоса.

— …мы не уверены, воображаемая или реальная эта угроза, но, кажется, у доктора Уэлливер нет сомнений.

— Похоже, полиция взяла дело в свои руки. Все, что нам остается — ждать и наблюдать.

«Я знаю этот голос». Маура накинула халат и открыла дверь.

— Энтони, — позвала она.

Энтони Сансоне повернулся к ней лицом. Одетый в черное и стоящий рядом с низкорослым Готтфридом Бомом, Сансоне казался величественной и почти зловещей личностью в этом тускло освещенном коридоре. Она заметила его помятую одежду, усталость в глазах, и догадалась, что дорога сюда выдалась долгой.

— Прости, если мы разбудили тебя, Маура, — сказал он. — Я понятия не имел, что ты приехала в школу.

— Нужно было прояснить пару вопросов.

Он недоверчиво улыбнулся, но глаза оставались серьезными. Она ощутила тревожное напряжение, повисшее в коридоре. Маура видела его в лице Готтфрида Бома и в подчеркнуто холодном расстоянии, с которого Сансоне сейчас смотрел на нее. Энтони никогда не был открытым и приветливым человеком, и временами Мауре даже казалось, что он ее недолюбливает. Сегодня эта замкнутость выглядела более непроницаемой, чем когда-либо.

— Мне нужно поговорить с тобой, — произнесла она. — Речь о Джулиане.

— Конечно. Как насчет первой половины дня? Я пробуду здесь до полудня.

— Ты приехал совсем ненадолго?

Он виновато пожал плечами.

— Я бы хотел задержаться подольше. Но ты всегда можешь обсудить с Готтфридом любые вопросы.

— У Вас возникли вопросы, доктор Айлз? — спросил Готтфрид.

— Да, возникли. Насчет того, почему Джулиан попал сюда. «Ивенсонг» — это не просто школа-интернат, ведь так?

Она заметила взгляд, которым обменялись мужчины.

— Эту тему лучше отложить до завтра, — ответил Сансоне.

— Я должна поговорить об этом. До того, как ты снова исчезнешь.

— Мы поговорим, обещаю, — он отрывисто кивнул. — Спокойной ночи, Маура.

Она закрыла дверь, обеспокоенная его холодностью. В последний раз они общались всего два месяца назад, когда он остановился у ее дома, привезя Джулиана в гости. Они стояли на крыльце, улыбались друг другу и, казалось, ему не хотелось уходить. «Или я все это себе напридумывала? Разве я когда-нибудь отличалась проницательностью в выборе мужчин?»

Ее послужной список был достаточно невеселым. Последние два года она была поглощена романом с мужчиной, которого никогда не смогла бы получить. Маура знала, что все это плохо закончится, но не могла противостоять ему, как наркоман игле. Вот что в действительности представляет собой любовь — мозг подсаживается на нее как на наркотик. Адреналин и дофамин, окситоцин и серотонин[55]. Химическое безумие, воспетое поэтами.

«Клянусь, на этот раз я буду умнее».

Она вернулась к окну, чтобы задернуть шторы и укрыться от света луны. Говорят, это еще один источник безумия, который прославляют все те же безмозглые поэты. Только когда она потянулась к занавесям, то вспомнила о замеченной ранее фигурке. Взглянув на сад, Маура увидела неясные очертания статуй в посеребренном пейзаже и лунный свет. Никто не двигался. Девочка исчезла.

«А она вообще там была?» — задала себе вопрос Маура следующим утром, когда опять взглянула в это окно и увидела садовника, который на корточках подстригал живую изгородь. Громко и с наслаждением пропел петух, заявляя о своем существовании. Утро казалось совершенно нормальным, светило солнце, вновь и вновь кричал петух. Но вчера вечером, при свете луны, все выглядело каким-то потусторонним.

Кто-то постучал в дверь. Это была Лили Сол, радостно поприветствовавшая ее.

— Доброе утро! Мы собираемся в комнате диковинок, если у Вас есть желание присоединиться.

— По какому поводу собрание?

— Обсудить Ваши вопросы насчет «Ивенсонга». Энтони сказал, что у вас они есть, и мы готовы на них ответить, — она махнула рукой в сторону лестницы. — Это внизу, напротив библиотеки. Нас там будет ждать кофе.

Маура обнаружила, что ее ждало нечто большее, чем просто кофе, когда она вошла в комнату диковинок. Стеклянные шкафы вдоль стены были заполнены экспонатами: резные статуэтки и первобытные каменные орудия, наконечники стрел и кости животных. Пожелтевшие ярлыки сказали ей о том, что коллекция старая, вероятно, собранная еще Сирилом Магнусом. В любое другое время она бы задержалась у этих сокровищ, но пять человек уже сидели за массивным дубовым столом, ожидая ее.

Сансоне поднялся со стула и произнес:

— Доброе утро, Маура. Ты уже знакома с нашим директором Готтфридом Бомом. Рядом с ним мисс Дюплесси, которая преподает литературу. Наш профессор ботаники Дэвид Паскуантонио. А это доктор Анна Уэлливер, наш школьный психолог, — он указал на улыбающуюся ширококостную женщину справа от себя. Немного за шестьдесят, седина в непослушной распущенной копне волос, закрытое длинное платье — все это придавало доктору Уэлливер вид стареющей хиппи.

— Прошу, доктор Айлз, — засуетился Готтфрид, указывая на кофейник и поднос с круассанами и джемом. — Угощайтесь.

Пока Маура усаживалась рядом с директором Бомом, Лили уже поставила перед ней дымящуюся чашку кофе. Круассаны выглядели мягкими и аппетитными, но Маура сделала лишь глоток кофе и сосредоточилась на Сансоне, который смотрел на нее с другого конца стола.

— У тебя возникли вопросы насчет нашей школы и учеников, — сказал он. — У этих людей есть ответы.

Он кивнул своим союзникам, сидящим за столом.

— Позволь нам услышать твои вопросы, Маура.

Его непривычная формальность привела ее в замешательство; зачем делать это в подобной обстановке, среди диковинок в витринах и людей, которых она едва знала.

Она ответила ему с такой же формальностью:

— Мне не кажется, что «Ивенсонг» — подходящая школа для Джулиана.

— Неужели он говорил Вам, что несчастен, доктор Айлз? — удивленно поднял брови Готтфрид.

— Нет.

— Вы сами считаете, что он несчастен?

Она помолчала.

— Нет.

— Тогда в чем причина Вашего беспокойства?

— Джулиан рассказал мне о своих одноклассниках. Он упомянул, что семьи многих из них были убиты. Это правда?

— Некоторых наших учеников, — кивнул Готтфрид.

— Некоторых или большинства?

— Большинства, — примирительно пожал он плечами.

— Итак, это школа для жертв.

— Бог мой, не для жертв, — вмешалась доктор Уэлливер. — Мы предпочитаем считать их выжившими. И определенно знаем, как им помочь.

— Так вот зачем Вы здесь, доктор Уэлливер? Чтобы удовлетворять их эмоциональные потребности?

— В большинстве школ есть консультанты, — снисходительно улыбнулась она Мауре.

— Но среди их персонала нет психологов.

— Так и есть, — психолог обвела взглядом коллег, сидящих за столом. — Мы с гордостью можем сказать, что уникальны в этом плане.

— Уникальны, потому что специализируетесь на травмированных детях, — она оглядела окружающих. — На деле, вы вербуете их.

— Маура, — произнес Сансоне, — агентства по защите детей со всей страны отправляют своих детей к нам, потому что мы предлагаем то, чего не могут дать другие школы. Ощущение безопасности. Чувство покоя.

— И целеустремленность? Вот, что вы на самом деле пытаетесь им привить? — она обвела глазами стол с шестью лицами, наблюдавшими за ней. — Все вы члены общества «Мефисто»[56]. Так ведь?

— Может быть, стоит закрыть эту тему? — предложила доктор Уэлливер. — И сосредоточиться на том, чем мы занимаемся здесь, в «Ивенсонге»?

— Я и говорю об «Ивенсонге». О том, как вы используете эту школу, чтобы вербовать солдат для параноидальной миссии вашей организации.

— Параноидальной? — доктор Уэлливер издала удивленный смешок. — Я вряд ли поставила бы такой диагноз кому-нибудь в этой комнате.

— Общество «Мефисто» считает, что зло реально. Вы верите, что человечество под угрозой, и ваша миссия — защитить его.

— Вы полагаете, мы этим здесь занимаемся? Обучаем охотников на демонов? — Уэлливер, явно развеселившись, покачала головой. — Поверьте, нашу роль вряд ли можно назвать метафизической[57]. Мы помогаем детям оправиться от насилия и трагедии. Мы даем им опору, безопасность и превосходное образование. Мы готовим их к поступлению в университет или к тому, чего они хотят. Вы вчера посетили урок профессора Паскуантонио. Вы видели, как школьники увлечены даже таким предметом, как ботаника.

— Он показывал им ядовитые растения.

— Именно поэтому им и было интересно, — ответил Паскуантонио.

— Потому что подтекстом было убийство? То, какие растения можно использовать, чтобы убить?

— Это Ваше объяснение. Другие бы назвали это уроком по безопасности. Как распознать и избежать того, что может принести им вред.

— Что еще вы здесь преподаете? Баллистику? Брызги крови?

— Ничего, что не входит в занятия по физике. С чем Вы не согласны?

— Я не согласна с тем, что вы используете этих детей для достижения своих целей.

— Борьбы с насилием? Борьбы со злом, которое люди причиняют друг другу? — фыркнул Паскуантонио. — Вы так говорите, словно мы толкаем наркоту или тренируем бандитов.

— Мы помогаем им исцелиться, доктор Айлз, — сказала Лили. — Мы знаем, каково это — стать жертвой преступления. Помогаем им победить свою боль. Вот, что мы делаем.

Мы знаем, каково это. Да, Лили Сол это знала, потому что ее семью убили. И отец Сансоне тоже был убит.

Маура посмотрела на шесть лиц и ощутила отрезвляющее чувство понимания.

— Вы все кого-то потеряли, — проговорила она.

Готтфрид печально кивнул.

— Мою жену, — ответил он. — Ограбление в Берлине.

— Мою сестру, — сказала мисс Дюплесси. — Изнасилована и задушена в Детройте.

— Моего мужа, — тихо произнесла доктор Уэлливер, опустив голову. — Похищен и убит в Буэнос-Айресе.

Маура повернулась к Паскуантонио, который уставился себе под ноги во внезапно воцарившейся за столом тишине. Он не ответил на вопрос, просто не смог. Ответ и так читался на его лице. Она внезапно вспомнила о своей сестре-близняшке, убитой всего несколько лет назад. И Маура осознала: «Я принадлежу к этому кругу. Как и они, я оплакиваю кого-то, кого потеряла в результате убийства».

— Мы понимаем этих детей, — сказала доктор Уэлливер. — Вот почему «Ивенсонг» — лучшее место для них. Возможно, даже единственное. Потому что они — одни из нас. Все мы — одна семья.

— Жертвы.

— Не жертвы. Мы те, кто выжил.

— Ваши ученики могут быть выжившими, — парировала Маура, — но при этом они всего лишь дети. Они не могут выбирать за себя. Не могут возразить.

— Возразить чему? — спросила доктор Уэлливер.

— Вступлению в эту вашу армию. Ту, что вы считаете армией праведников. Вы собираете раненых и превращаете их в воинов.

— Мы заботимся о них. Даем им возможность забыть о невзгодах.

— Нет, вы держите их в месте, где они никогда не смогут забыть. Окружая их другими жертвами, вы уничтожаете все шансы увидеть мир таким, каким его видят другие дети. Вместо света они видят тьму. Они видят зло.

— Потому что оно существует. Зло, — прошептал Паскуантонио.

Он, сгорбившись, сидел на стуле, по-прежнему не поднимая головы.

— Доказательством этому служат их собственные жизни. Они всего-навсего видят то, в существовании чего уже смогли убедиться, — он медленно поднял голову и посмотрел на нее своими выцветшими слезящимися глазами. — Как и Вы сама.

— Нет, — заявила она. — То, с чем я сталкиваюсь в своей работе — результат жестокости. А то, что вы называете злом — всего лишь философский термин.

— Называйте его как пожелаете. Эти дети знают правду. Она выжжена в их воспоминаниях.

Готтфрид рассудительно произнес:

— Мы предоставляем им знания и навыки, позволяющие изменить что-то вокруг себя. Мы вдохновляем их на поступки, как и другие частные школы. Военные академии учат дисциплине. Религиозные школы обучают благочестию. Колледж делает упор на успеваемость.

— А «Ивенсонг»?

— Мы учим стойкости, доктор Айлз, — ответил Готтфрид.

Маура оглядела лица вокруг стола, всех этих апологетов. Их рекруты были ранеными и уязвимыми детьми, которым не дали выбора.

Она поднялась на ноги.

— Джулиану здесь не место. Я найду для него другую школу.

— Боюсь, это не Вам решать, — возразила доктор Уэлливер. — У Вас нет права опеки над мальчиком.

— Я подам прошение в штат Вайоминг.

— Как я понимаю, у Вас был шанс сделать это еще полгода назад. Вы отказались.

— Потому что посчитала эту школу подходящим местом для него.

— Это и есть подходящее для него место, Маура, — ответил Сансоне. — Забрать его из «Ивенсонга» было бы ошибкой. Той, о которой ты станешь сожалеть.

В его голосе и впрямь прозвучало предупреждение? Она пыталась прочесть его лицо, но, как и много раз прежде, ей это не удалось.

— Это решать Джулиану, Вы так не считаете? — спросила доктор Уэлливер.

— Да, разумеется, — ответила Маура. — Но я намерена рассказать ему, что обо всем этом думаю.

— Тогда я предлагаю Вам подождать, чтобы понять, чем мы здесь занимаемся.

— Я уже поняла.

— Вы только вчера приехали, доктор Айлз, — возразила Лили. — Вы еще не видели, что мы предлагаем детям. Вы не гуляли по нашему лесу, не видели наших конюшен и фермы, не наблюдали за навыками, которые они здесь приобрели. Все, начиная со стрельбы из лука, чтобы добыть себе пищу и до умения выживать в пустыне. Я знаю, что Вы — ученый. Разве Ваше решение не должно основываться на фактах, а не на эмоциях?

Это заставило Мауру замолчать, потому что слова Лили были справедливы. Она еще не изучила «Ивенсонг». Она понятия не имела, была ли эта школа лучшей альтернативой для Джулиана.

— Дайте нам шанс, — попросила Лили. — Уделите немного времени, встретьтесь с учениками, и Вы поймете, почему «Ивенсонг» — единственное место, которое может им помочь. Например, мы только что приняли двух новых детей. Оба они выжили в двух массовых убийствах. Сначала убили их настоящих родителей, а затем и приемных. Представьте, насколько глубокими должны быть их раны, после того, как они дважды стали сиротами и дважды смогли выжить?

Лили покачала головой.

— Я не знаю другой школы, где могли бы понять их боль, так как можем мы.

Дважды осиротели. Дважды выжили.

— Эти дети, — тихо проговорила Маура. — Кто они?

— Имена не имеют значения, — ответила доктор Уэлливер. — Важно то, что им нужен «Ивенсонг».

— Я хочу знать, кто они.

Настойчивая просьба Мауры, казалось, поразила их всех.

Некоторое время все молчали, пока Лили не поинтересовалась:

— Почему их имена имеют значение?

— Вы сказали, их было двое.

— Мальчик и девочка.

— Их дела связаны?

— Нет. Уилл приехал к нам из Нью-Гемпшира. Клэр из Итаки, штат Нью-Йорк. Почему Вы спрашиваете?

— Потому что я совсем недавно проводила вскрытие одной семьи из Бостона, убитой в собственном доме. Выжил лишь один — их приемный ребенок. Четырнадцатилетний мальчик. Мальчик, который стал сиротой два года назад, когда всю его настоящую семью убили.

Она обвела взглядом ошеломленные лица за столом.

— Он такой же, как и эти два ваших ученика. Дважды осиротевший. Дважды выживший.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Это было странным местом для встречи.

Джейн стояла на тротуаре, разглядывая темные окна, над которыми облезлыми золотыми буквами была выведена надпись «ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ» и изображена фигура пышной женщины в шароварах. Внезапно дверь распахнулась, и из нее вывалился мужчина. Он мгновение поколебался, щурясь от дневного света, и нетвердой походкой направился по улице, разнося вокруг кислый запах выпивки.

Когда Джейн вошла в здание, в лицо ударил еще более сильный запах алкоголя. Внутри было настолько темно, что ей едва удалось разглядеть силуэты двух мужчин, которые согнулись над барной стойкой и потягивали свои напитки. Цветастые подушки и бежевая бахрома украшали обитые бархатом кабинки, и она почти ожидала увидеть исполнительницу танца живота, которая позвякивает подносом, полным коктейлей.

— Чем-то помочь, мисс? — окликнул бармен, и два посетителя обернулись, чтобы посмотреть на нее.

— Я должна здесь кое с кем встретиться, — ответила она.

— Предполагаю, что Вам нужен тот парень в задней кабинке.

— Я здесь, Джейн, — раздался голос.

Она кивнула бармену и направилась в заднюю кабинку, где восседал ее отец, почти невидимый среди бархатных пышных подушек. Стакан с чем-то, похожим на виски, стоял на столе перед ним. Еще не было и пяти, а он уже пил, такого Джейн раньше за ним не замечала. С другой стороны, Фрэнк Риццоли недавно совершил много таких вещей, которых она от него не ожидала.

Например, бросил жену.

Она скользнула на скамью напротив него и чихнула, опустившись на пыльный бархат.

— Какого черта мы встречаемся здесь, пап? — спросила она.

— Тут тихо. Хорошее место для разговоров.

— Вот где ты проводишь досуг?

— В последнее время да. Хочешь выпить?

— Нет.

Она посмотрела на стакан перед ним.

— Что это?

— Виски.

— Нет, я о том, с чего это ты пьешь еще до пяти?

— Да кто, черт побери, придумал эти правила? Что такого магического в пяти вечера? Ты же знаешь, как поется в песне. Сейчас около пяти. Умный мужик этот Джимми Баффетт[58].

— Разве ты не должен быть на работе?

— Я сказался больным. Пусть подадут на меня в суд.

Он сделал глоток виски, но, казалось, не получил от этого удовольствия, и поставил стакан назад.

— В последнее время ты не часто со мной говоришь, Джейн. Мне обидно.

— Я больше не знаю, кто ты.

— Я твой отец. Это не изменилось.

— Ага, но ты непредсказуем. Ты творишь вещи, который мой папа — мой прежний папа — никогда бы не сделал.

— Безумие, — вздохнул он.

— Это похоже на правду.

— Нет, я серьезно. Безумие похоти. Гребаные гормоны.

— Мой прежний папа никогда бы не произнес это слово.

— Твой прежний папа был куда мудрее меня.

— Ах, вот оно что! — она откинулась назад, в горле першило от пыли, поднявшейся из бархатной обивки. — Так вот почему ты пытаешься восстановить со мной отношения?

— Я никогда их не обрывал. Ты сама это сделала.

— Трудновато поддерживать отношения, когда ты сожительствуешь с другой женщиной. Ты неделями не утруждался позвонить хотя бы разок. Не интересовался, как поживает любой из нас.

— Я не осмеливался. Ты была слишком зла на меня. И встала на сторону матери.

— Ты меня обвиняешь?

— У тебя двое родителей, Джейн.

— И один из них ушел. Разбил сердце мамы и сбежал с бимбо[59].

— Твоя мама не особо-то по мне и убивалась.

— Да ты хотя бы представляешь, сколько месяцев ей понадобилось, чтобы это пережить? Сколько ночей, за которые она все глаза выплакала? Пока ты развлекался с этой, как там ее, мама пыталась понять, как жить дальше. И ей это удалось. Отдаю ей должное, она поднялась на ноги и отлично себя чувствует. Вообще-то, просто замечательно.

Казалось, эти слова задели отца так сильно, как если бы Джейн действительно врезала ему. Даже в полумраке коктейль-бара она заметила, как исказилось его лицо и опустились плечи. Он закрыл лицо руками, и она услышала звук, похожий на всхлип.

— Папа? Папа.

— Ты должна остановить ее. Она не может выйти замуж за этого человека, она не может.

— Пап, я…, — Джейн посмотрела на мобильный, завибрировавший на ее поясе. Беглый взгляд сказал ей, что это был телефонный код штата Мэн, и номер незнакомый. Она решила позже прослушать голосовую почту и переключилась на отца. — Пап, что происходит?

— Это была ошибка. Если бы я мог повернуть время вспять…

— Мне казалось, ты помолвлен с этой, как ее там.

Он тяжело вздохнул.

— Ее зовут Сэнди. И она выгнала меня.

Джейн не произнесла ни слова. Некоторое время единственными звуками вокруг были позвякивание кубиков льда и стук шейкера в баре.

Опустив голову, он пробормотал себе в грудь:

— Я остановился в дешевом отеле за углом отсюда. Вот почему я и попросил тебя встретиться здесь, так как теперь обитаю поблизости, — он недоверчиво хохотнул. — Гребаный коктейль-бар «Тысяча и одна ночь»!

— Что между вами произошло?

Он поднял на нее глаза:

— Жизнь. Скука. Я не знаю. Она сказала, что я не подхожу ей. Что веду себя, как старый пердун, который ждет каждый вечер приготовленного ужина, а она мне горничная, что ли?

— Возможно, теперь ты оценил маму по достоинству.

— Ага, ну, никто не сравнится с готовкой твоей мамы, это уж чертовски верно. Так что, возможно, я был неправ, ожидая от Сэнди того же уровня. Но она усугубляла ситуацию, представляешь? Называла меня старым.

— Ой-ой. Должно быть, это обидно.

— Мне всего лишь шестьдесят два! То, что она моложе меня на каких-то четырнадцать лет, не делает ее юной девочкой. Но я кажусь ей именно таким, слишком старым для нее. Слишком старым, чтобы на что-то еще сгодиться…

Он снова закрыл лицо руками.

Страсть проходит, и затем вы видите нового и возбуждающего любовника в беспощадном дневном свете. Должно быть, Сэнди Хаффингтон проснулась однажды утром, посмотрела на Фрэнка Риццоли и заметила морщины на его лице и обвислые щеки. Когда гормоны испарились, тому, что осталось было шестьдесят два года, и оно одрябло и полысело. Она подцепила чужого мужа, а теперь захотела избавиться от улова.

— Ты должна мне помочь, — потребовал он.

— Тебе нужны деньги, пап?