— Нам следует отнестись к этому иначе, — возразил Анхел. — Да, это резкое изменение, но это просто означает, что нам необходимы перемены, если мы хотим выстоять после этого вызова, брошенного нашей свободе.

— Да вы серьезно, Анхел. Что сталось с нашим великим ниспровергателем? С человеком, который острой иглой протыкал воздушные шарики политических амбиций?

— Возможно, мой цинизм тоже стал жертвой бомбы.

— Вы вечно жалуетесь, что ничего не происходит, — продолжал редактор, — а теперь… Вы верите в этого парня, а между тем ни слова о нем раньше не написали.

— Как вы только что отметили, главная цель моей колонки — прокалывание надутых «я», — ответил Анхел. — А у Хесуса Аларкона не было времени на то, чтобы выработать «я», которое нужно проколоть. Он без лишнего шума превратил «Фуэрса Андалусия» из организации с весьма небольшим капиталом в партию, чью кассу регулярно пополняют как ее члены, так и отдельные предприниматели. Пусть он и не харизматичен, но он проделал фантастическую работу.

— А почему вы думаете, что у него есть необходимые личностные качества?

— Я виделся с ним сегодня утром, — сказал Анхел. — Он многому научился…

— Но можно ли научиться харизме?

— Харизма — просто концентрированная форма веры в себя, — ответил Анхел. — А Хесус Аларкон всегда обладал уверенностью в себе. Он амбициозен. Жизнь не раз чинила ему препятствия, а поведение в таких испытаниях яснее характеризует мужчину, чем его способность заключать международные финансовые сделки. В нем есть внутренняя твердость и здравый смысл, которыми обладал наш предыдущий премьер. Вы знаете политику. В ней как в боксе. Замечательно, если у вас быстрые руки и ловкие ноги, но даже величайшие боксеры, случается, получают сильные удары, и если ты не умеешь держать удар — ты проиграл. Хесус Аларкон наделен всеми этими чертами, и я вижу, что после того, как он возглавил партию, в нем пробуждается и растет не выразимое словами качество, благодаря которому люди захотят идти за ним.

— Хорошо, — сказал редактор одобрительно. — Новое лицо для новой эпохи. Подготовьте мне его портрет. И, кстати, я согласен насчет харизмы: это действительно концентрированная форма веры в себя. Но в ней есть что-то ослепляющее и одновременно слепое. Харизма может легко породить коррупцию — если вы поверите, что можете совершать что угодно, не страшась наказания. Надеюсь, у Хесуса Аларкона нет задатков трагической фигуры подобного рода.

— Он — не полый человек, — ответил Анхел. — Он сам страдал и прошел через многое.

— Пусть запомнит эти страдания, — призвал редактор. — У каждого политика должны постоянно звучать в ушах слова Пилар Манхон, президента Ассоциации жертв терроризма. Когда-то она сказала о политиках: «Они думают только о себе».



Мадридская полиция и эксперты-криминалисты провели большую работу в квартире, которую недавно занимали Джамель Хаммад и Смаил Сауди. Они нашли прикрепленный клейкой лентой к днищу газового баллона набор украденных и подделанных удостоверений и паспортов, фотографии на которых соответствовали описаниям внешности, полученным от Трабелси Амара и севильского отдела расследования убийств. Кроме того, в трех свертках, спрятанных в разных местах квартиры, имелось в общей сложности 5875 евро мелкими купюрами. Найденные в ванной волосы, лобковые волоски и волоски с других участков кожи были отправлены на анализ ДНК. На кухонном столе был обнаружен чистый блокнот, где удалось разглядеть тайные пометки: вдавленные в бумагу значки, как выяснилось, представляли собой зашифрованный адрес строения, расположенного к юго-западу от Мадрида, близ деревни Вальмохадо. Уединенный дом у реки Гуадаррама был пуст, и в нем не нашлось никаких свидетельств того, что здесь недавно жили люди. Полиция заключила, что это была просто перевалочная база, место для хранения материалов. Дом был снят по поддельному паспорту на имя некоего вымышленного испанца. Владельцам заплатили за полгода вперед, и они не склонны были задавать лишние вопросы. Эксперты продолжали обследовать дом, но пока не обнаружили в нем следов взрывчатых веществ. Гражданская гвардия опросила ряд местных жителей, в том числе пастухов, и они сообщили, что за те четыре месяца, что дом сдавался внаем, сюда пять раз приезжал белый фургон. Три из этих приездов примерно совпадали по времени с теми днями и часами, когда Трабелси Амар одалживал «пежо-партнер» Хаммаду и Сауди.

Но у этой версии было свое слабое место: адрес дома, найденный в мадридской квартире, был недавно написан рукой Хаммада, а значит, вероятно, эти двое впервые совершили поездку в этот дом только в воскресенье днем. Из этого, в свою очередь, можно сделать вывод, что в двух других случаях, когда они брали фургон у Амара, они отдавали его напрокат кому-то еще, кто и ездил в дом под Мадридом. Более явное доказательство того, что этот дом посещали не только Хаммад и Сауди, было получено из показаний свидетелей, видевших, как туда приезжали по меньшей мере шесть разных людей, в том числе одна женщина. Эта информация подстегнула мадридское управление КХИ, где сделали вывод, что Хаммад и Сауди действовали в рамках значительно более крупной сети, чем предполагалось. Комитет связался с крупнейшими разведслужбами мира, но ни у кого не было никаких «перехватов» относительно планируемого теракта в Испании. Между тем появились опасения, что старания Хаммада и Сауди по материально-техническому обеспечению были частью более масштабной операции.

Теперь КХИ пытался с помощью Гражданской гвардии выяснить, по какому маршруту двигались Хаммад и Сауди, следуя из Мадрида в дом близ Вальмохадо и затем — в Севилью. В КХИ хотели узнать, не делали ли эти двое еще каких-нибудь остановок, например — для встреч в придорожных барах с якобы случайными знакомыми, для заезда в другие уединенные строения или, что было бы хуже всего, для доставки «груза» куда-то еще, например в другой крупный город Андалузии.

Таково было краткое содержание предварительного семистраничного отчета, составленного несколькими старшими офицерами антитеррористического отдела КХИ и направленного мадридским управлением КХИ комиссару Эльвире непосредственно в разрушенный детский сад в Севилье. К отчету прилагалось заключение, сделанное директором СНИ; оно было также направлено премьер-министру Сапатеро:

«На основании данных нашего собственного расследования, а также рапортов, полученных нами из различных подразделений КХИ, рассматриваемых совместно с первоначальными рапортами с места происшествия, составленными взрывотехниками и полицией на месте катастрофы, мы можем на данный момент заключить, что имеем дело с исламистской террористической сетью, планировавшей атаку или, что более вероятно, серию атак, направленных на дестабилизацию политической и социальной инфраструктуры региона Андалузия. Несмотря на то что следственные органы сумели обнаружить ряд отклонений от обычного образа действий радикальных исламистских групп, они не сообщили нам о подозрительной деятельности или даже о заявленном намерении какой-либо иной группы нанести ущерб мусульманскому населению Андалузии. Исходя из вышеизложенного, рекомендуем правительству принять все необходимые меры для защиты крупнейших городов региона».

Шум работ по разбору завалов вновь стал слышен в комнате, когда комиссар Эльвира закончил чтение доклада. Старший инспектор Фалькон и судья Кальдерон сидели за маленькими детскими партами, сложив руки и скрестив лодыжки, и смотрели в пол, с которого уже подмели стекло. Сквозь пластиковую пленку, натянутую на пустые оконные проемы, смутно проступал окружающий мир, который вздувался и раскачивался в такт горячему ветру, дувшему с юга.

— Похоже, они изменили свое мнение, вам не кажется? — произнес Кальдерон. — Призывали нас не увлекаться только одной линией расследования, а сами поступили именно так. Даже не упоминают ни о сайте ВОМИТ, ни о других антимусульманских группировках.

— Кто их упрекнет? — заметил Эльвира. — С учетом всего, что они нашли в мадридской квартире Хаммада и Сауди, и следов гексогена в кузове «пежо-партнера», и исламской атрибутики в его передней части.

— Да, сейчас многое указывает на исламских радикалов, — признал Фалькон. — Но взрывотехники еще не добрались до эпицентра взрыва. Кроме того, мы ждем важнейшую информацию от экспертов. Я говорил со специалистами, которые обследуют «пежо-партнер», и пока они обнаружили только, что недавно на машину была поставлена новая левая задняя покрышка, а на запасной имеется прокол.

А то, что они нашли в мадридской квартире, и существование этого сельского дома можно интерпретировать и как террористическую деятельность, и как деятельность в сфере нелегальной иммиграции. Нам сказали, что Хаммад и Сауди, как следует из их досье, были причастны к материально-техническому обеспечению террористических операций, но что это означает? Если бы они попались на чем-то конкретном, мы бы об этом знали. А если их имена просто называли другие, то это недостоверная информация.

— На мой взгляд, — проговорил Эльвира, несколько иронически похлопывая документом об стол, — это своего рода черновик, составленный для политиков, чтобы в дни кризиса они выглядели знающими и способными принимать решение. СНИ и КХИ придерживаются известных фактов. Они упомянули об «отклонениях», но предпочли не вдаваться в детали. ВОМИТ и другие группы не названы, потому что нет никаких подтверждений, что они в этом замешаны. О МИЛА тоже ничего не сказано, хотя о ней и говорилось в новостях. Потому что у них нет разведданных по этим группам.

— Разрешено ли нам говорить о КХИ? — с невинным видом поинтересовался Фалькон.

Внутренний радар Кальдерона, настроенный на всякого рода секретность, тут же включился. Эльвира предостерегающе поднял ладони.

— Незачем напоминать, что сказанное не должно выходить за пределы этой комнаты, — проговорил Эльвира, — но так как вы — судебный следователь, контролирующий ход этого расследования, вам будет небесполезно узнать, что существовали определенные опасения относительно благонадежности севильского управления КХИ. Наверху пока не приняли решения, которое бы позволило им в полной мере принять участие в нашем сражении. Их агенты поддерживают контакт со своей сетью информаторов и уже составили ряд черновых рапортов, но мы этих рапортов пока не видели. Доступ же к нашим отчетам им закрыт, поэтому они ничего не знают о некоторых вещественных доказательствах, например, о покрытом пометками издании Корана, о котором, насколько я понимаю, журналистам не сообщали.

— Это наносит серьезный удар по расследованию, — заметил Кальдерон. — Нам не могли поведать об этом раньше?

— Я не имею права рассказывать об этом ни вам, ни вам, — ответил Эльвира.

— И с этим покрытым пометками изданием Корана связано что-то важное? Что именно? — поинтересовался Кальдерон.

— Не знаю, но к нему с очень большим интересом отнеслись в СНИ, — сказал Эльвира. — Так или иначе, нас это сейчас не касается. Когда вам в последний раз докладывали ваши сотрудники? — обратился он к Фалькону.

— Сравнительно недавно. Можно сказать, сейчас у нас есть достаточно четкая картина того, что здесь происходило в последние сорок восемь часов. Некоторые из этих событий связаны с тем, что происходило здесь в течение недели перед взрывом.

Сейчас у Фалькона было по меньшей мере по два свидетеля каждого из важных событий, предшествовавших взрыву. Хаммада и Сауди впервые увидели в мечети тридцатого мая, во вторник, в 12.00. Они пришли пешком и беседовали с имамом до 13.30. Кроме того, на этой же неделе мечеть посетили инспекторы муниципалитета (второго июня, в пятницу, в десять утра), а вечером третьего июня, в субботу, произошло отключение электричества, когда имам был в мечети один.

В результате в понедельник, пятого июня, в 8.30 пришел электрик, чтобы оценить повреждения и понять, какие работы необходимо провести. В 10.30 он вернулся с двумя рабочими, чтобы сменить перегоревший предохранитель и сделать розетку в кладовой, граничащей с комнатой имама.

Второй визит электриков совпал по времени с приездом Хаммада и Сауди на «пежо-партнере» и выгрузкой двух больших пластиковых мешков, где, как полагают, был кускус. Эти двое оставались в мечети около часа. Электрики ушли перед обедом, около половины третьего. Хаммад и Сауди вернулись около 17.45 с четырьмя тяжелыми картонными коробками, содержавшими, по мнению очевидцев, сахар, и несколькими большими пакетами мяты. Все это было отнесено в кладовую. В семь вечера они еще не ушли; пока не удалось найти людей, которые бы видели, как они покидают помещение мечети.

— И что вас во всем этом больше всего интересует?

— У нас есть свидетели прибытия и отбытия почти всех, о ком я сказал, — ответил Фалькон. — Но мы пока не смогли связаться с электриком. Чтобы сделать это как можно быстрее, я попросил своих сотрудников, которые и без того перегружены опросами, обратиться к местной полиции, чтобы та посетила каждый электромагазин и электромастерскую в радиусе километра от места взрыва. Пока результат нулевой. Сейчас нам известно только, что эти трое приехали на синем грузовом фургоне без всяких надписей. Номера никто не запомнил.

— Хотите дать объявление в прессе? — спросил Эльвира.

— Пока нет. Продолжим опрашивать людей.

— Что-нибудь еще?

— Другие мои сотрудники беседуют с торговыми агентами «Информатикалидад». Пока мне не сообщили ничего существенного, но мне еще предстоит поговорить с моими людьми и восстановить всю картину.

— Это все?

— Больше всего меня сейчас беспокоит, кроме ненайденного электрика, тот факт, что в муниципалитете нет никаких записей о том, что они направляли инспекцию в мечеть, в какую-то другую часть этого здания и вообще в этот район — не только второго июня, в пятницу, но и, если уж на то пошло, в последние три месяца.

15

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 19.55



Перед тем как они ушли с места взрыва, чтобы вернуться туда утром, Кальдерон сообщил уточненные сведения о погибших и раненых. Четыре ребенка погибли в детском саду от травм головы и внутреннего кровотечения. Семь детей серьезно пострадали — кому-то оторвало ногу ниже колена, кто-то получил глубокие порезы лица. У восемнадцати детей были легкие ранения — в основном царапины от стекла. Два мужчины и женщина, проходившие мимо рушащегося здания на улице Лос-Ромерос, были убиты летящими обломками или падающими кусками строительного материала. Пожилая женщина, живущая через дорогу, умерла от сердечного приступа. Серьезные ранения получили тридцать два человека, находившиеся внутри или около строений, расположенных вблизи взорванного дома, легкие ранения — триста сорок три. Из завалов пока извлекли трупы двух мужчин и двух женщин, а также маленькую Лурдес Аланис, которая выжила. Список пропавших в мечети, включая и имама, состоял из тринадцати человек. Если не считать этих людей, пока общий итог был таким: двенадцать погибших, тридцать девять тяжелораненых и триста шестьдесят один легкораненый.

Группы по разбору завалов сейчас убирали куски бетона, некогда составлявшие пятый этаж. Площадка была залита светом прожекторов: они собирались работать всю ночь. На пустыре между детским садом и другим многоквартирным домом поставили кондиционированную палатку для хранения вещественных доказательств. Еще одна палатка была предназначена для работы с трупами и частями тел, которые рано или поздно извлекут из разрушенной мечети. Судьи, отдел расследования убийств, эксперты и спасательные службы выработали особое расписание, чтобы ночью на месте катастрофы постоянно присутствовал кто-то от каждой группы.

Было еще светло и очень тепло, когда Эльвира, Фалькон и Кальдерон незадолго до восьми вечера вышли из здания детского сада. В углу детской площадки собрались люди. На земле среди букетов цветов мерцали сотни свечей. К металлической сетке ограды были прикреплены лозунги и плакаты: «No mas muertes». «Paz». «Solo los inocentes han caido». «Роr el derecho de vivir sin violencia». «Хватит смертей». «Мир». «Пали лишь невинные». «За право жить без насилия». Но самый большой плакат был написан красным по белому: «Odio eterno al terrorismo». «Терроризму — вечная ненависть». В правом нижнем углу стояла подпись: «ВОМИТ». Фалькон спросил, не видел ли кто-нибудь, кто развернул этот плакат, но таких не нашлось. Именно большой плакат привлек людей в этот угол детской площадки, и, что вполне естественно, именно сюда стали приходить местные жители, чтобы отдать дань памяти погибшим.

Они стояли в лиловатом свете солнца этого рокового дня: оно уже садилось. Машины неумолимо ворочали своими железными челюстями, пробираясь по кучам обломков, а здесь было бормотание молитв, трепет пламени свечей и цветы, которые уже начали вянуть, и это было скорбное и трогательное зрелище, вызывающее жалость и сжимающее сердце, как все напрасные смерти всех человеческих существ — жертв чудовищного гротеска войны. Когда служители закона, пятясь, отступали от этого святилища, у Эльвиры зазвонил телефон. Он передал трубку Фалькону. Это был Хуан из СНИ: он сказал, что им надо встретиться сегодня вечером. Фалькон ответил, что будет дома через час.



После утренней бешеной суеты в больнице наступило затишье. В палате скорой помощи все еще вынимали осколки стекла, которые попали пострадавшим в лицо, и зашивали порезы. В приемной ожидали пациенты, но здесь больше не чувствовалось того ужаса, который охватывал людей при виде медсестры, определявшей, кому оказать помощь в первую очередь, с трудом пробиравшейся через поток жертв, оскальзывавшейся на пятнах крови, заглядывавшей в расширенные, потемневшие глаза раненых, полные безмолвной мольбы. Фалькон показал свое полицейское удостоверение и спросил о Лурдес Аланис. Она была в отделении интенсивной терапии на первом этаже.

Сквозь стеклянные стены отделения было видно, что Фернандо сидит у кровати дочери, держа ее за руку. Она была подключена к аппаратуре, но, кажется, дышала самостоятельно. Врач отделения сказал, что ее состояние улучшается. У нее сломана рука и раздроблена нога, но повреждений позвоночника нет. Больше всего их беспокоят черепные травмы. Она по-прежнему пребывала в коме, но сканирование не выявило повреждений мозга или внутричерепного кровотечения. Пока старший инспектор разговаривал с врачом, Фернандо вышел в туалет. Фалькон дал ему несколько минут, а потом вошел туда вслед за ним. Тот мыл руки и лицо.

— Кто вы? — с подозрением спросил он, глядя на Фалькона в зеркало и понимая, что это не врач.

— Мы встречались сегодня рядом с вашим домом. Меня зовут Хавьер Фалькон. Я старший инспектор отдела расследования убийств.

Фернандо нахмурился, покачал головой; он не мог вспомнить.

— Стало быть, вы поймали людей, которые разрушили мою семью?

— Нет, мы продолжаем над этим работать.

— Вам не надо далеко ходить. Эта крысиная нора ими просто кишит.

— Кем?

— Долбаными марокканцами, — ответил тот. — Паршивыми ублюдками. Мы за ними наблюдаем все это время, с одиннадцатого марта, и мы все думали… когда же следующий раз. Мы всегда знали, что он будет, следующий раз.

— Кто это — «мы»?

— Ну ладно, я. Я так думал, — сказал Фернандо. — Но я знаю, что я не один такой.

— Не думал, что между различными общинами такие плохие отношения, — заметил Фалькон.

— Потому что вы никогда не жили в таких «общинах», — бросил Фернандо. — Я смотрел новости. Там всякие милые люди утешают нас, говорят, что все в порядке, и про какой-то диалог мусульман и католиков, и про какой-то «процесс исцеления». Это все бред, вот что я вам скажу. Мы живем в страхе, все время всех подозреваем.

— Даже несмотря на то, что вы знаете, что среди мусульманского населения лишь очень немногие — террористы?

— Нам так говорят, но мы этого не знаем, — ответил Фернандо. — И потом, мы понятия не имеем, кто они. Может, кто-то из них стоит рядом со мной в баре, пьет пиво и ест хамон.[43] Да, некоторые из них даже это делают. Едят свинину и пьют спиртное. Но, похоже, они так же готовы себя взрывать, как те, кто всю жизнь елозит носом по полу в мечети.

— Я пришел не для того, чтобы вас разозлить, — произнес Фалькон. — Вам и без того есть о чем подумать.

— Вы не злите. Я сам злюсь. Я уже долго злюсь. Два года и три месяца. Глория, моя жена…

Он замолчал. Он отвернулся. Рот у него разбух от слюны. Ему пришлось ухватиться за раковину, чтобы справиться с физической болью. Прошло несколько минут, прежде чем он сумел собраться:

— Глория была хороший человек. Она верила, что в каждом есть что-то хорошее. Но ее вера не защитила ее и не защитила нашего сына. Ее убили те, за кого она заступалась, точно так же как они убивали тех, кого они ненавидели и кто ненавидел их. В общем, хватит. Мне надо вернуться к дочке. Я знаю, вы не нарочно пришли, чтобы меня тут застать. Вам и так есть чем заняться. Так что спасибо вам за… за вашу заботу. И удачи вам с вашим расследованием. Чтобы вы нашли убийц раньше, чем их найду я.

— Звоните мне, — сказал Фалькон, протягивая ему свою визитку. — В любое время, хоть днем, хоть ночью, по любому поводу. Если вы почувствуете злость, подавленность, агрессивность, одиночество или просто голод, позвоните мне.

— Я думал, вашим запрещены всякие личные контакты.

— А еще я хочу, чтобы вы сообщили мне, если на вас выйдут члены группировки, которая именует себя «ВОМИТ», так что нам будет вдвойне полезно поддерживать связь.

Выйдя из туалета, они пожали друг другу руки. По ту сторону стеклянной стены зеленые кривые на экранах измеряли жизнь девочки. Фернандо помедлил, прислонившись к двери.

— Только один политик со мной сегодня поговорил, — сказал он. — Я видел, как все они расхаживали перед камерами вместе с жертвами и их родными. Это было как раз когда Лурдес делали операцию на черепе, так что у меня было время посмотреть на их представление. Меня только один нашел.

— И кто же это был?

— Хесус Аларкон, — ответил Фернандо. — Никогда про него раньше не слышал. Новый вождь «Фуэрса Андалусия».

— Что он вам сказал?

— Он ничего не говорил. Он слушал. И я не заметил рядом ни одной камеры.



Небо над старым городом сгустилось до лиловости — как побледневшая было кожа вокруг свежей раны, начинающей по-настоящему болеть. Фалькон вел машину автоматически, его мысли были сосредоточены на неразрешимой проблеме: взрывается бомба, убивает, калечит, разрушает. После того как осядет пыль и уберут трупы, остается немыслимое политическое и социальное смятение, когда на поверхность выплескиваются эмоции и, подобно тому как ветер шевелит податливую траву равнин, то или иное влияние может направить умы людей в ту или иную сторону, превратив их из тех, кто мирно-потягивает пиво, в тех, кто яростно колотит себя кулаками в грудь.

Три человека из СНИ ожидали Фалькона возле его дома на улице Байлен. Он припарковал автомобиль перед дубовыми дверями. Все они пожали ему руку и направились вслед за ним в патио, которое выглядело в эти дни несколько запущенным: Энкарнасьон, экономка, была уже не так сноровиста, как раньше, а у Фалькона не было денег на ремонт. И вообще он привык получать удовольствие от того, что окружающее домашнее пространство делается все более обшарпанным.

Он расставил вокруг мраморного стола в патио несколько кресел, волоча их по полу, и на какое-то время оставил людей из СНИ слушать журчание воды в фонтане. Вернулся он с холодным пивом, маслинами, каперсами, маринованным чесноком, хрустящим картофелем, хлебом, сыром и хамоном. Они поели, попили, поговорили о шансах испанской сборной на чемпионате мира в Германии: вечно одно и то же — команда, состоящая из гениальных игроков, и надежды, которые никогда не сбываются.

— Вы понимаете, почему мы захотели с вами поговорить? — спросил Пабло, который казался теперь более расслабленным, не таким неусыпным наблюдателем.

— Это имеет отношение к моим марокканским связям, как мне сказали.

— Вы представляете для нас большой интерес, — сообщил Пабло. — Не станем скрывать, мы уже довольно долго за вами следим.

— Я не уверен, что у меня сейчас подходящее мировоззрение для работы в секретных службах. Если бы вы предложили мне это пять лет назад, тогда, может быть, вы бы нашли во мне идеального кандидата…

— А что такое, по-вашему, идеальный кандидат? — поинтересовался Хуан.

— Человек, который уже многое скрывает от мира, от семьи, от жены и от себя. Несколько государственных тайн в придачу не станут для него большим бременем.

— Мы не хотим делать из вас шпиона, — заметил Хуан.

— Вы хотите, чтобы я обманывал?

— Нет, мы считаем, что обман при данных обстоятельствах — очень плохой путь.

— Вы лучше поймете, чего мы хотим, когда ответите на несколько вопросов, — вклинился Пабло, перехватывая у шефа инициативу.

— Только не слишком сложных, — попросил Фалькон. — У меня был длинный день.

— Расскажите нам, как получилось так, что вы познакомились с Якобом Диури.

— Это займет некоторое время, — предупредил Фалькон.

— Мы никуда не спешим, — заверил его Пабло.

Словно по какому-то условному знаку, Хуан и Грегорио откинулись на спинки кресел, вытащили сигареты и закурили. В подобных случаях, после долгого дня, потребив некоторое количество пива и пищи, Фалькон начинал сожалеть, что бросил курить.

— Вы наверняка знаете, что чуть больше пяти лет назад, двенадцатого апреля две тысячи первого, я проводил расследование жестокого убийства одного предпринимателя, ставшего ресторатором. Его звали Рауль Хименес.

— У вас профессиональная полицейская память на даты, — отметил Хуан.

— Когда я умру, вы увидите, что эта дата выжжена в моем сердце, — произнес Фалькон. — К работе в полиции это не имеет отношения.

— Эта дата оказала большое влияние на вашу жизнь? — спросил Пабло.

Фалькон сделал еще один большой укрепляющий глоток «крускампо».[44]

— Эту историю знает вся Испания. О ней несколько недель трубили газеты, — ответил Фалькон, испытывая некоторое раздражение от демонстративного неведения, с которым они задавали свои вопросы.

— Нас тогда не было в Испании, — пояснил Хуан. — Мы ознакомились с материалами, но выслушать рассказ из первых уст — совсем другое дело.

— Я изучал прошлое Рауля Хименеса и установил, что он знал моего отца, художника Франсиско Фалькона. В Танжере они вместе создали бизнес, связанный с контрабандой, и занимались этими делами во время и после Второй мировой. Благодаря этому они смогли встать на ноги и обзавестись семьями, а Франсиско Фалькон к тому же сумел начать процесс превращения в художника.

— А Рауль Хименес? — спросил Пабло. — Кажется, он познакомился со своей будущей женой, когда она была очень молодой?

— У Рауля Хименеса была нездоровая тяга к молоденьким девушкам, — сказал Фалькон и сделал глубокий вдох: он знал, к чему они клонят. — В те годы в Танжере и Андалузии не было так уж необычно, чтобы девушка выходила замуж в тринадцать лет, но ее родители попросили Рауля подождать, пока ей не исполнится семнадцать. Потом у Рауля и его жены родилось двое детей, но роды были трудными, и врач посоветовал его жене больше не заводить детей.

В пятидесятые годы, во время борьбы за независимость Марокко, Рауль познакомился с предпринимателем Абдуллой Диури, у которого была молодая дочь. У Рауля был секс с этой девушкой и, насколько я знаю, она даже забеременела. Все было бы в порядке, если бы он, что называется, поступил как честный человек и женился на девушке. В мусульманском обществе он бы мог просто взять себе вторую жену — и все. Но для католика такое невозможно. Возникло и еще одно затруднение: несмотря на рекомендации врача, его жена забеременела в третий раз.

В конце концов Рауль предпочел поступить трусливо и бежал вместе со своей семьей. Когда Абдулла Диури об этом узнал, он впал в ярость и написал письмо Франсиско Фалькону, в котором рассказал о предательстве Рауля и выразил свою решимость отомстить. Это желание он осуществил пять лет спустя.

Третьего ребенка Рауля, мальчика Артуро, похитили, когда он возвращался домой из школы; дело было на юге Испании. Рауль Хименес отреагировал на эту чудовищную потерю так: он забыл о существовании ребенка. Это нанесло сокрушительный удар по его семье. Его жена покончила с собой, а его дети получили серьезную психическую травму, причем дочь — неизлечимую.

— Значит, именно эта печальная история побудила вас попытаться найти Артуро через тридцать семь лет после того, как он исчез? — спросил Пабло.

— Как вы знаете, расследуя убийство Рауля, я познакомился с его второй женой, Консуэло. Примерно через год после этого у нас начались близкие отношения. В этот период мы признались друг другу, что после убийства ее мужа и всего, что всплыло при его расследовании, нас обоих преследует мысль об исчезновении Артуро. Где-то у нас в душе постоянно обитал образ навсегда потерянного шестилетнего мальчика.

— Это было в июле две тысячи второго, — сказал Пабло. — Когда вы начали искать Артуро?

— В сентябре того же года, — ответил Фалькон. — Мы не могли поверить, что Абдулла Диури стал бы убивать ребенка. Мы считали, что он тем или иным способом включил его в собственную семью.

— Что вами двигало? — задал вопрос Хуан. — Что послужило причиной? Пропавший мальчик… или что-то еще?

— Я отлично понимал, что ищу сорокатрехлетнего мужчину.

— Может быть, в это время что-нибудь изменилось в ваших отношениях с Консуэло Хименес? — спросил Пабло.

— Они закончились, едва начавшись, но я не собираюсь это с вами обсуждать.

— Это Консуэло Хименес разорвала отношения? — осведомился Пабло.

— Их разорвала она, — подтвердил Фалькон, разведя руками. Он отлично понимал, что об этой истории знает все управление полиции. — Она не хотела в это погружаться.

— И вас это опечалило?

— Меня это очень опечалило.

— Что же вами руководило, когда вы искали Артуро? — спросил Хуан.

— Консуэло отказалась видеться со мной, говорить со мной. Она вычеркнула меня из своей жизни.

— То же самое Рауль пытался сделать с Артуро, — заметил Хуан.

— Если угодно.

Хуан взял зубчик маринованного чеснока и с легким хрустом откусил.

— Я понял, что единственный способ ее увидеть, если обстоятельства сложатся благоприятно, — это не стать безумцем, который ее преследует, а совершить нечто необыкновенное. Я знал, что если я найду Артуро, то ей придется со мной увидеться. Когда-то нас соединила подобная история, и я знал, что в душе у нее может что-то всколыхнуться.

— И как, это сработало? — спросил Хуан, зачарованно наблюдая за мучениями Фалькона.

16

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 20.45



Теплый ветерок облетел патио, взъерошив большое мертвое, высохшее растение в темном дальнем углу галереи.

— Думаю, лучше будет придерживаться хронологического порядка, — заметил Пабло. — Почему бы вам не рассказать, как вы нашли Артуро Хименеса?

Треск и шелест мертвых листьев заставили Фалькона посмотреть в иссохший угол. Давно надо было избавиться от этого растения.

— Поиск Артуро я связывал с надеждой на воссоединение с Консуэло, я представлял себе это как нечто вроде испытания. Но в действительности все оказалось несколько проще. Мне повезло: мне помогли, — сказал Фалькон. — Я поехал в Фес с одним из членов моей вновь обретенной марокканской семьи. Он нашел проводника, который привел нас к дому Абдуллы Диури где-то в глубине медины.[45] Дверь была украшена затейливой резьбой, в остальном же снаружи дом не представлял собой ничего особенного. Но за дверью оказался настоящий рай — несколько патио, бассейны, миниатюрные сады, которым позволили прийти в упадок, но которые еще хранили следы былого величия. Где-то не хватало черепицы, где-то растрескались полы, решетки вокруг галереи были кое-где сломаны. Слуга, впустивший нас, рассказал, что Абдулла Диури умер лет двадцать назад, но память о нем жива, ибо он был добрым и поистине великим человеком.

Мы хотели поговорить с кем-нибудь из его сыновей, но слуга сказал нам, что в доме живут только женщины, а сыновья рассеялись по Марокко и Ближнему Востоку. Тогда мы спросили, не согласится ли кто-то из женщин обсудить с нами деликатную историю, которая произошла около сорока лет назад. Он спросил наши имена и удалился. Через четверть часа он вернулся, попросил моего марокканского родственника остаться у дверей и повел меня в долгое путешествие по дому. Наконец мы оказались в одной из комнат второго этажа, откуда сквозь отремонтированные решетки открывался вид в сад. Он оставил меня там, и через какое-то время я обнаружил, что в комнате есть кто-то еще. Женщина в черном, с лицом полностью скрытым вуалью, указала, куда мне сесть, и я поведал ей свою историю.

По счастью, я поговорил с моими марокканскими родственниками о своем намерении, так что теперь я знал, что мне надо быть очень осторожным, излагая эту историю. Мне следовало придерживаться марокканской точки зрения.

— Что это означает? — спросил Хуан.

— Что Рауль Хименес — злодей, а Абдулла Диури — спаситель семейной чести. Если бы я хоть раз непочтительно отозвался о патриархе, если бы я выставил его преступником, похитителем детей, я бы ничего не добился. Это был хороший совет. Женщина выслушала меня молча, неподвижная, как статуя под черным покрывалом. Когда я закончил, из рукава одеяния показалась рука в перчатке и бросила карточку на низкий столик между нами. Затем она встала и вышла. На карточке был напечатан адрес в Рабате, номер телефона и имя: Якоб Диури. Еще через несколько минут слуга вернулся и проводил меня до дверей.

— Не совсем поиски Святого Грааля, — заметил Хуан, — но впечатляет.

— Марокканцы любят таинственность, — пояснил Фалькон. — Абдулла Диури был весьма ревностным мусульманином, и Якоб потом сказал мне, что в доме в Фесе специально ничего не меняют — в память о великом человеке. Никто из сыновей не смог оставаться в этом доме, они не вынесли этой атмосферы, вот почему он пришел в такое плачевное состояние. Им стали безраздельно владеть женщины этого семейства.

— Итак, вы получили адрес в Рабате… — напомнил Пабло.

— Я переночевал в Мекнесе[46] и позвонил Якобу оттуда. Он уже знал, кто я такой и чего хочу, и мы договорились встретиться на следующий день у него в Рабате. Как вы, наверное, знаете, он живет в громадном современном доме, который выстроен в арабском стиле и располагается на окраине города, в районе, отведенном для посольств. Там не меньше двух гектаров земли: апельсиновая роща, сады, теннисные корты, бассейны, — маленький дворец. Лакеи в ливреях, розовые лепестки в фонтанах и прочее в том же духе. Меня провели в огромную комнату с видом на один из бассейнов. Повсюду стояли кожаные диваны кремового цвета. Мне принесли мятного чая и оставили одного; я томился там полчаса, пока не появился Якоб.

— Он был похож на Рауля?

— Я видел танжерские снимки Рауля, когда он был молодым человеком, не таким потрепанным жизнью. Черты сходства были, но Якоб — животное совсем другой породы. Рауль разбогател, но, как ни старался, в душе так и остался андалузским крестьянином, а Якоб — человек очень утонченный, он много читает по-испански, по-французски и по-английски. Он говорит и по-немецки. Этого требует его бизнес. Он делает одежду для всех крупнейших европейских производителей. Среди его клиентов — Диор и Адольфо Домингес.[47] Якоб — как леопард, а Рауль — как ворчливый старый лев.

— И как же прошла ваша первая встреча? — спросил Пабло.

— У нас сразу все пошло как по маслу, а со мной такое нечасто случается, — ответил Фалькон. — Сейчас мне трудно общаться с людьми моего круга и воспитания, а вот со всякими неудачниками, с теми, кто не вписывается в свой слой, я схожусь быстро: похоже, у меня к этому особый талант.

— Почему так? — поинтересовался Хуан.

— Видимо, привычка сосуществовать с собственными страхами дала мне способность понимать комплексы других или, по крайней мере, не судить о человеке по первому впечатлению, — сказал Фалькон. — Так или иначе, уже при первой встрече мы с Якобом подружились — и, хотя мы мало видимся, мы остаемся друзьями. Собственно, он мне позвонил вчера вечером, сказал, что хотел бы встретиться со мной в Мадриде в ближайшие выходные.

— Якоб знал вашу историю?

— Он читал о ней в газетах, когда был скандал с Франсиско Фальконом. У них там было много шума, когда выяснилось, что знаменитых фальконовских обнаженных на самом деле нарисовал марокканский художник Тарик Чечауни.

— Удивляюсь, как это журналисты не попытались его выследить, — сказал Пабло.

— Они пытались, — ответил Фалькон. — Но не продвинулись дальше порога дома Абдуллы Диури в Фесе.

— Вы сказали, что Якоб не вписывается в свой слой, — подал голос Грегорио. — Но с первого взгляда так не кажется. Преуспевающий бизнесмен, женат, двое детей, правоверный мусульманин. Судя по всему, он отлично вписан в социум.

— Да, при взгляде со стороны кажется именно так, но, как только я с ним познакомился, я увидел его неприкаянность, — ответил Фалькон. — Он был доволен своим положением и при этом чувствовал, что находится не на своем месте. Его оторвали от собственной семьи, но Абдулла Диури ввел его в свою и даже дал ему свою фамилию. Его настоящий отец и не думал его разыскивать, но Диури обращался с ним точно так же, как с собственными сыновьями. Однажды он признался мне, что не только уважал Абдуллу Диури, своего похитителя, но и любил его, как отца. Но несмотря на то, что новая семья его приняла, он так и не избавился от ужасного ощущения, что собственная семья бросила его на произвол судьбы. Вот что я имел в виду, когда сказал, что он не вписывается в свой слой.

— Вы говорите, он женат, — сказал Пабло. — Сколько у него жен?

— Всего одна.

— Разве это в порядке вещей для такого человека, как Якоб Диури? — спросил Хуан.

— Может быть, вы лучше прямо зададите мне вопрос, вместо того чтобы ходить вокруг да около?..

— Нас интересует, насколько вы близкие друзья с Раулем, — объяснил Хуан. — Если он рассказывает вам интимные подробности о себе, значит, ваши отношения могут оказаться для нас полезными.

— Якоб Диури — гомосексуалист, — устало ответил Фалькон. — Его брак был вызван требованиями общества, в котором он вращается. Это одна из его обязанностей как мусульманина — жениться и завести детей. Но в сексуальном смысле его интересуют исключительно мужчины. И чтобы предвосхитить ваши вопросы: именно мужчины, а не мальчики.

— Почему вы считаете, что эта подробность может быть для нас важна? — полюбопытствовал Хуан.

— Вы — шпионы, и я просто хотел предупредить вас, что гомосексуальные связи не являются его уязвимым местом.

— Почему мы задаем вам вопросы о Якобе Диури? — спросил Хуан.

— Сначала мне хотелось бы узнать, каким образом Якоб признался вам, что он гомосексуалист, — проговорил Пабло.

— Обидно вас разочаровывать, Пабло, но он ко мне не приставал, — сказал Фалькон. — Как вы о нем это разузнали?

— В наши дни разведки многих стран мира тесно сотрудничают, — ответил Хуан. — Богатые, преуспевающие и ревностные в вере мусульмане… отслеживаются.

— Однажды мы с Якобом говорили о браке, и я сказал, что мой продержался недолго, что моя жена ушла от меня к известному судье, — объяснил Фалькон. — Я рассказал ему о Консуэло. А он сказал мне, что его собственный брак — только ширма, что он гей и что модельный бизнес ему очень подходит.

— Почему?

— Потому что в этой сфере много привлекательных мужчин, не ищущих постоянных отношений, которые он не может им предложить.

Молчание. Хуан всем своим видом показывал, что пора двигаться дальше.

— И что случилось после того, как вы подружились с Якобом? — спросил Пабло.

— В начале нашего знакомства я виделся с ним довольно часто — несколько раз за три-четыре месяца. Я начал изучать арабский и, когда мог, ездил к родственникам в Танжер. Якоб приглашал меня к себе. Мы беседовали, он помогал мне с арабским.

Люди из СНИ одновременно отхлебнули пива.

— А что стало с Консуэло? — поинтересовался Хуан, выпуская дым в вечерний воздух.

— Я уже упоминал, что рассказал Якобу о Консуэло и своем интересе к ней. Он только рад был приехать в Севилью, чтобы помочь мне. Ему понравилась идея стать посредником.

— Сколько тогда прошло времени после вашего разрыва с Консуэло?

— Около года.

— Вы не спешили.

— Такие вещи нельзя делать с налета.

— Как вы общались, — спросил Пабло, — если она с вами не разговаривала?

— Я написал ей письмо, спросил, не хочет ли она познакомиться с Якобом, — сказал Фалькон. — Она написала в ответ, что очень бы хотела, но что эта встреча должна пройти наедине.

— И вы так никогда больше и не увидели Консуэло? — изумился Хуан.

— Якоб делал для меня все возможное. Они друг другу понравились. Он пригласил ее на ужин от моего имени. Она отказалась. Он предложил сопровождать ее. Она отклонила это предложение. Объяснений она не давала, и на этом все закончилось, — сказал Фалькон. — Может быть, выпьем еще пива и вы мне объясните цель столь глубоко личных вопросов?

На кухне Фалькон поймал глазами свое прозрачное отражение в темном стекле. Он ни перед кем так не раскрывался с тех времен, когда побывал в руках Алисии Агуадо, а было это больше четырех лет назад. Собственно, с тех пор он ни с кем, кроме Якоба, не вел задушевных бесед. Не то чтобы он испытал облегчение, поговорив об этом с чужими людьми, но эта беседа вновь вызвала в нем прилив чувств к Консуэло. Глядя на свое отражение в окне, он заметил, что бессознательно поглаживает то место на руке, которым он вчера об нее случайно ударился. Он потряс головой и откупорил еще литр пива.

— Вы улыбаетесь, Хавьер, — заметил Хуан, когда Фалькон вернулся. — После таких страданий… Я поражен.

— Я одинок, но не подавлен, — заявил Фалькон.

— Не самое плохое состояние для детектива средних лет, который расследует убийства, — произнес Пабло.

— То, что я детектив по убийствам, не особенно осложняет мне жизнь. В Севилье случается не так уж много насильственных смертей, и большинство этих дел я раскрываю, так что работа в полиции дает мне иллюзию, что я решаю проблемы. А как вы знаете, иллюзии помогают жить, — сказал Фалькон. — Если бы я пытался что-нибудь сделать с глобальным потеплением или сокращением численности океанских рыб, тогда, вероятно, мое душевное состояние было бы куда хуже.

— А как насчет глобального терроризма? — поинтересовался Пабло. — Как вы собираетесь с этим справиться?

— Это не моя работа. Я расследую убийства людей, которые совершают террористы, — ответил Фалькон. — Я понимаю, что дело может оказаться сложным. Но, по крайней мере, у нас есть хоть какая-то возможность его распутать, к тому же трагедия пробуждает в большинстве людей их лучшие качества. Я бы не хотел оказаться на вашем месте: ваша работа — предвидеть и предотвращать теракты. В случае успеха вы становитесь безвестными героями. В случае неудачи на вашей совести оказываются жизни невинных жертв плюс проклятия прессы и наставления равнодушных политиков. Так что если вы собирались предложить мне работу — нет, спасибо.

— Не совсем работу, — уточнил Хуан. — Мы хотим знать, готовы ли вы предоставить кусочек-другой для заполнения одной разведывательной головоломки.

— Я уже говорил вам, что больше не гожусь в шпионы.

— На первых порах мы бы попросили вас послужить вербовщиком.

— Вы хотите, чтобы я завербовал Якоба Диури в информаторы разведки? — спросил Фалькон.

Люди из СНИ кивнули, отхлебнули пива, закурили.

— Во-первых, я не имею представления, о чем Якоб мог бы вам сообщать, а во-вторых, почему именно я? — спросил Фалькон. — Наверняка у вас есть опытные вербовщики, которые выполняют такие задания постоянно.

— Речь не идет о сведениях, которые он мог бы передать нам прямо сейчас. Он сможет кое-что нам сообщить, если сделает определенные вещи, — сказал Пабло. — Да, вы правы, у нас есть опытные сотрудники, но ни у одного из них нет с ним таких особых отношений, как у вас.

— Но в основе моих «особых отношений» с ним — дружба, душевная близость и доверие. Что от всего этого останется, если в один прекрасный день я спрошу у него: «Якоб, будешь шпионить в пользу Испании?»

— Ну, не только в пользу Испании, — заметил Грегорио. — В пользу всего человечества.

— Вот как, Грегорио? — произнес Фалькон. — Надо не забыть ему об этом сказать, когда я стану просить его предать родных и друзей и начать давать информацию человеку, которого он знает всего четыре года своей сложной жизни.

— Мы не делаем вид, будто это легко, — отозвался Хуан. — Кроме того, мы не склонны недооценивать важность такого контакта и понимаем, что в том, о чем мы вас просим, есть определенные моральные затруднения.

— Спасибо, Хуан, вы меня успокоили, — ответил Фалькон. — Вы сказали — «на первых порах». Значит ли это, что потом последует что-то еще? Лучше скажите мне сразу. Попытаюсь переварить это вместе с теми костями и хрящами, которые вы уже мне кинули.

Сотрудники СНИ переглянулись и пожали плечами.

— Нам только что сообщили, что антитеррористический отдел севильского управления КХИ собираются допустить к расследованию, — произнес Хуан. — Мы полагаем, что там имеет место утечка информации, и мы хотим знать, кто этот двойной агент и кому он передает информацию. Вам придется с ними тесно сотрудничать. Ваше мнение будет для нас неоценимым.

— Не понимаю, почему вы думаете, что я могу проделать такую работу.

— Вы набрали очень высокий балл в этом собеседовании, — объяснил Пабло.

— А по моральной шкале сколько у меня баллов?

Люди из СНИ хором рассмеялись. Не то чтобы они сочли сказанное смешным: это было просто облегчение от того, что неловкость удалось сгладить.

— Я получу что-нибудь в обмен на все это? — поинтересовался Фалькон.

— Деньги, если вы хотите именно этого, — озадаченно проговорил Хуан.

— Я думал не о количестве евро, а скорее о доверии, — сказал Фалькон.

— А конкретнее?

— Вы можете мне о чем-то рассказывать, — пояснил Фалькон. — Понимаете, сейчас я не говорю вам ни «да», ни «нет», но вы, вероятно, могли бы сказать мне, почему так важен оказался этот исписанный пометками Коран, который мы нашли в «пежо-партнере»…

— На данном этапе это невозможно, — отрезал Пабло.

— Мы начинаем склоняться к мысли, что наши севильские находки, — проговорил Хуан, перебив своего подчиненного, — отражают лишь фрагмент куда более масштабного террористического плана.

— Более масштабного, чем освобождение Андалузии? — спросил Фалькон.

— Мы склонны полагать, что в плане, о котором мы слишком мало знаем, что-то пошло не так, — ответил Хуан. — Мы считаем, что в нашем распоряжении оказалась представленная в форме Корана шифровальная книга террористической сети.

17

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 21.00



В ресторане был разгар ужина для первых вечерних туристов, перед тем как в десять вечера начнется наплыв местных жителей. Консуэло вышла из кабинета и отправилась на вторую беседу с Алисией Агуадо. Перед этим она сегодня выходила лишь один раз — пообедать у сестры. Они говорили исключительно о бомбе, и только на последних минутах трапезы Консуэло спросила ее, сможет ли она быть у нее дома, в Санта-Кларе, около половины одиннадцатого вечера. Сестра предположила, что возникли какие-то сложности с няней.

— Нет-нет, она будет приглядывать за мальчиками, — ответила Консуэло. — Мне просто сказали, что мне нужен какой-то близкий человек в доме, когда я вечером вернусь.

— Ты идешь к гинекологу?

— Нет. К психологу.

— Ты? — поразилась сестра.

— Да, Ана, твоя сестра Консуэло отправляется к целителю душ.

— Но я в жизни не видела человека в более здравом уме, чем ты, — заявила Ана. — Если уж спятила ты, тогда на что надеяться всем нам?

— Я не спятила, — ответила она, — но это возможно. Я сейчас словно хожу по лезвию ножа. Женщина, к которой я иду, поможет мне, но она говорит, что, когда я приду домой, мне нужна будет поддержка. Эта поддержка — ты.

На сестру эти слова произвели шокирующее действие, не в последнюю очередь потому, что обе с неудовольствием осознали: возможно, на самом деле они не так уж и близки, как им казалось.

Выйдя из кабинета, своей крепости, Консуэло почувствовала, как где-то у нее в животе нарастает чувство паники, и, словно по сигналу, она вспомнила слова Алисии Агуадо: «После работы сразу ко мне. Ни на что не отвлекайтесь». Это породило в ней какое-то смущение, внутренний голос спрашивал: «Зачем бы мне отвлекаться?» Когда она затягивала ремень безопасности, ее сознание отклонилось от первоначальной цели, и она подумала, не проехать ли ей мимо площади Пумарехо: может быть, он там? Сердце у нее учащенно забилось, и она мощно и долго жала на клаксон, так что один из официантов даже выбежал на улицу. Она отъехала от тротуара и пронеслась через площадь Пумарехо, глядя прямо перед собой.

Через пятнадцать минут она сидела в кресле в комнате с прохладно-голубыми стенами, обнажив запястье в ожидании, когда его коснутся испытующие пальцы Алисии Агуадо. Сначала они поговорили о бомбе. Консуэло не могла сосредоточиться. Она была занята попытками собрать воедино куски своего раздробленного «я». Разговор о разрушениях, причиненных взрывом, не помогал.

— Вы немного опоздали, — заметила Алисия, кладя пальцы ей на пульс. — Вы сразу приехали сюда?

— Задержалась на работе. Приехала, как только смогла вырваться.

— Ни на что не отвлекались?

— Нет.

— Попробуйте ответить на этот вопрос еще раз, Консуэло.

Она посмотрела на свое запястье. Неужели ее так выдает биение сердца? Она с трудом сглотнула. Ну почему это обязательно должно быть так трудно? У нее весь день не было никаких проблем. Глаза у нее увлажнились. Слеза скатилась к уголку рта.

— Почему вы плачете, Консуэло?

— Разве это не вы должны мне сказать?

— Нет, — ответила Агуадо, — наоборот. Я — всего лишь проводник.

— Я поборола внезапное желание отвлечься, — призналась Консуэло.

— Вы не хотели о нем рассказывать из-за его сексуального характера?

— Да. Я стыжусь этого.

— Чего именно стыдитесь? Нет ответа.

— Подумайте об этом перед нашей следующей встречей и решите, правда это или нет, — сказала Агуадо. — Расскажите мне об этом отвлечении.

Консуэло сообщила о том, что произошло ночью: это событие усилило ее потребность обратиться за помощью.

— Вы не знаете этого человека?

— Нет.

— Вы видели его раньше? Каким-то образом случайно сталкивались с ним?

— Он — из тех типов, которые проходят мимо женщин и шепчут им непристойности, — ответила она. — Я не выношу такого поведения и устраиваю скандал всякий раз, как это случается. Я хочу отучить их проделывать это с другими женщинами.

— Вы считаете это своим моральным долгом?

— Считаю. Женщины не должны подвергаться подобным случайным домогательствам. А этих мужчин нельзя поощрять, когда они предаются своим мерзким фантазиям. Это не имеет никакого отношения к сексу, речь тут идет о власти над другими, о злоупотреблении этой властью. Эти мужчины ненавидят женщин. Они хотят выразить эту ненависть на словесном уровне. Они шокируют и вызывают отвращение, и это доставляет им удовольствие. Если бы нашлись женщины, достаточно глупые для того, чтобы вступить с ними в связь, эти мужчины над ними бы физически издевались. Если такой человек становится чьим-то мужем, он избивает жену.

— Так почему же вас так очаровал этот мужчина? — поинтересовалась Агуадо.

Снова слезы, в сочетании со странным чувством схлопывания, словно все предметы проваливаются друг в друга, и вдруг, точно эти губительные гравитационные силы внутри нее придали вещам некую предельную скорость, она ощутила, как отдаляется, отплывает от той личности, которой, как ей казалось, она была. Это было похоже на крайнее проявление феномена, который она называла экзистенциальным маятником: внезапный взгляд на себя со стороны, когда вопрос о том, что мы делаем на этой планете, вращающейся в безбрежной пустоте, кажется невероятно важным и при этом не имеющим ответа. Обычно такое состояние проходило через мгновение и она вновь возвращалась в привычный мир, но на этот раз оно все длилось и длилось, и она не знала, сумеет ли вернуться назад. Она вскочила на ноги и обхватила себя руками, словно вот-вот могла разлететься на части.

— Все в порядке, — сказала Алисия, касаясь ее рукой. — Все в порядке, Консуэло. Вы по-прежнему здесь. Сядьте ко мне.

Кресло, так называемое «кресло для влюбленных», теперь больше напоминало пыточное сиденье. Место, где специальные инструменты всаживают в нервные узлы, вызывая невыносимую боль и терзающими движениями доводя человека до невиданных степеней агонии.

— Я не могу этого сделать, — услышала она собственный голос. — Не могу это сделать.

Она упала прямо в руки Алисии Агуадо. Ей нужно было человеческое прикосновение, чтобы вернуться. Она плакала, и хуже всего было то, что она понятия не имела, из-за чего страдает. Алисия усадила ее обратно в кресло. Они сидели, переплетя пальцы, словно теперь они действительно стали влюбленными.

— Я словно распадалась на части, — сказала Консуэло. — Я потеряла зрение… потеряла чувство того, кто я такая. Как космонавт, которого относит от корабля. Я была на грани помешательства.

— Что стало поводом для того, чтобы возникло это ощущение?

— Ваш вопрос. Я его не помню. Вы спрашивали о ком-то из моих друзей или, может быть, о моем отце?

— Наверное, мы уже достаточно поговорили о том, что вас беспокоит, — заметила Агуадо. — Давайте попробуем закончить на позитивной ноте. Расскажите мне о чем-нибудь, что вас радует.

— Меня радуют дети.