— Послушай, вот о чем я подумал. А если портфелей было два?

— Продолжай.

— Допустим, Фолкс достает второй портфель и подкладывает его в кабинет Николсона.

— Такой же портфель?

— Совершенно верно. Помнишь, Фолкс пытается открыть сейф, когда слышит шум и прячется в чулан? Но, допустим, на этот раз он оставил дверцу чуть приоткрытой и увидел, с каким портфелем приходит Николсон.

— Но ведь он увидит, кто убийца. То есть на десятой странице твоя книга заканчивается.

— Да, глупая идея. Тогда так: Фолкс узнает о портфеле от кого-то из сотрудников полиции, лучше от женщины, которую угощает обедом со стейком. Портфель из тех, что продаются в любом магазине, вот он идет и покупает такой же.

— Если настоящий портфель находится в полицейском участке и все, включая Николсона, знают об этом, они поймут, что это фальшивка.

— Черт!

— И портфель — только часть проблемы, Чарли. Тебе нужна кисть. Тебе нужно раскрыть этот портфель и швырнуть окровавленную кисть в лицо Николсону. И в лицо читателю тоже. Таким должен быть финальный аккорд.

— Значит, это будет другая рука.

— Другая рука? И как ты это сделаешь? Отрежешь Артуру левую кисть?

— Нет, разумеется, нет. Как насчет племянницы Артура, актрисы? Допустим, она не только актриса, но и разрабатывает спецэффекты.

— Ты хочешь ввести в сюжет протез?

— Не то чтобы хочу. Просто подумал, может, это сработает.

— Но у тебя еще нет второго портфеля, по крайней мере ты не знаешь, как Фолкс узнает, каков оригинал, чтобы добыть точную копию.

— Ты права, эту идею нужно довести до ума.

— И я про то же.

Я тяжело вздохнул.

— Знаешь, подбодрить меня ты могла бы и другими словами.

— Если на то пошло, ты так и не нашел удобоваримого решения, на что я надеялась. Так что, похоже, мы оба разочарованы.

— Гм-м.

— Хотя я рада твоему звонку. Я волновалась.

— Как мило.

— Правда. Скажи мне, как дела?

— Воровские?

— А какие еще?

— Все очень любопытно, полагаю. Или запутано, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть.

— Просвети меня.

Я выполнил ее просьбу. Рассказал о визите инспектора голландской полиции Бюрграве, о моих беседах с Марике и Пьером, о том, что узнал об американце. Словно говорил о сюжете детективного романа, за который собирался взяться.

— Так он — взломщик, как и ты, — сказала она, когда я закончил. — Странно, что он нанял тебя.

— Трудно с тобой не согласиться.

— Ты действительно думаешь, что он потерял уверенность в себе?

— На все сто утверждать не могу. А ты что думаешь?

— Трудно сказать, не зная его.

— Разумеется.

— Но вот что мне непонятно: спланировать кражу уверенности ему хватило, а совершить — уже нет.

— Ты читаешь мои мысли, Виктория. И учтем: он убил человека. Конечно, можно утверждать, что тюрьма перевоспитала его, но решивший начать новую жизнь преступник не берется за старое, едва выйдя за порог исправительного учреждения.

— Мне совершенно не нравится, что он убил человека. А если вспомнить пистолет, который ты нашел в квартире, получается, что в этой истории тебя окружают люди, способные на весьма опасные поступки.

— Скажем, сломать пальцы или проломить череп?

— Вроде того… А эта блондинка? — Последнее слово сочилось презрением. — Что она тебе рассказала?

— Ее, как тебе известно, зовут Марике. И по моему разумению, она рассказал мне не все, что могла.

— Они никогда не рассказывают всего.

— Блондинки?

— Femme fatales,[2] Чарли.

— Она не такая!

— Если и не такая, то очень похожа. Ты наверняка задаешься вопросом, как поступил бы Фолкс, оказавшись на твоем месте, не так ли?

— Фолкс на моем месте не оказался бы. Я перепишу начальные главы, чтобы добавить ниточек, за которые он может уцепиться. Подумай вот о чем: мужчина, который знает все, находится в коме, femme fatale, как ты ее называешь, держит меня на расстоянии вытянутой руки.

— Во всех смыслах.

— Как смешно. Что еще? Ах, да, Пьер, который втянул меня в эту историю, знает не больше моего, а может, и меньше. Есть еще человек, который вломился в квартиру следом за мной.

— Плюс Бритоголовый и Дохлый, которые, между прочим, с каждой минутой все больше напоминают комедийный дуэт.

— И, наконец, обезьяны.

— Бах-бах-бум!

— Это была одна из лучших реплик Дохлого.

— Из их самого удачного сезона в Блэкпуле?

— Несомненно, — Виктория вздохнула. — И что ты собираешься делать?

— Не понял?

— Твой следующий шаг.

— Следующий шаг к чему?

— Я подумала, что ты захочешь разобраться, что к чему. Воровская честь и все такое.

— Да. Конечно. Но дело в том, Вик, что мне желательно прикрыть свой зад. И я хорошо понимаю, что абсолютно лучший для меня вариант — держаться от всего этого подальше. Я закончу книгу, потом решу, где буду работать над новой, — и все.

— То есть ты думаешь уехать?

— Как только книга будет закончена, да.

— А ты не рассматривал Лондон? Мы бы хоть встретились.

— Чтобы лишить наши отношения ореола загадочности? Позволить моему имени обрести лицо?

— Чарли, — так обычно говорят со слабоумными, — я сотню раз видела твое лицо на обложке. Помнишь?

— Ну, конечно, — ответил я. — Забыл.

Глава 11

После разговора с Викторией я какое-то время раздумывал над сюжетными линиями, но не смог придумать ничего, чтобы разрешить проблему портфеля, — во всяком случае, ничего стоящего. По правде говоря, я форсировал события, пытаясь закончить книгу раньше мною же намеченного срока. Где-то глубоко в подсознании мой разум упорно трудился над возникшей накладкой, и со временем, я только не знал, когда именно, блестящая идея должна была сверкнуть в голове и промчаться по каналам сознания с той скоростью, с которой ребенок спешит к родителям, чтобы показать, как он справился с головоломкой. А пока мне не оставалось ничего другого, как ждать.

Поэтому я отложил карандаш, включил компьютер, вышел в Интернет, открыл «Википедию» и набрал в строке запроса: «Три мудрые обезьяны». Кликнул мышкой, и на экране появилась интересующая меня статья:


«Три мудрые обезьяны — правила поведения, выраженные графически; иллюстрация изречения: „Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле“. Эти три обезьяны — Мизару, закрывающая глаза, которая не видит зла; Киказару, закрывающая уши, которая не слышит зла, Ивазару, закрывающая рот, которая не говорит о зле. Иногда к трем обезьянам добавляют четвертую — Шизару, символизирующую принцип „не делай зла“…
Источник этой графической максимы — резное изображение семнадцатого века на воротах знаменитого храма Тосёгу в японском городе Никко. Само изречение, вероятно, попало в Японию с легендами тэндай-буддизма из Индии через Китай в восьмом веке (период Ямато)… Хотя учение, скорее всего, не имело никакого отношения к обезьянам, идея использования трех обезьян берет начало в игре слов: zaru (отрицательная форма глагола) и saru (обезьяна) в японском произносятся одинаково…
Трех обезьян часто связывают с шестируким Ваджракилайей, одним из самых устрашающих божеств Тибета, и, таким образом, поговорка отображает буддийское представление о том, что если мы не будем слышать зла, видеть зла и говорить о зле, то мы все избавимся от зла. Налицо сходство с английской поговоркой: „Помяни черта — он и появится“».


Другими словами, обезьяны настоятельно советовали держаться от всего плохого подальше. И кто бы с этим спорил? Во всяком случае, не я. Я выключил ноутбук, надел пальто и вышел из квартиры с намерением погулять по округе, найти уютный бар, выпить несколько стаканов пива, что-нибудь съесть, может, и поговорить с незнакомцем или незнакомкой.

Хороший намечался план, даже отличный, но все рухнуло в тот самый момент, когда я открыл дверь подъезда и увидел инспектора Бюрграве. Компанию ему составлял полицейский в форме, а у тротуара дожидался патрульный автомобиль.

— Господин Ховард, вы под арестом.

— Но, инспектор, — вырвалось у меня, — я даже не прошептал вашу фамилию.



Я сидел в наручниках на заднем сиденье патрульного автомобиля, едущего по улицам Амстердама. Водители и пешеходы таращились на меня, а я мучился вопросом, поправить мне Бюрграве или нет. Я не был под арестом. Не мог быть, пока он не посадил меня под арест. Но потом решил, что уличать в недостаточном знании английского человека, который, похоже, и без того сильно меня невзлюбил, большая ошибка. Это был тот случай, когда следовало семь раз отмерить, прежде чем отрезать. И полагаться я мог только на себя.

Полагаться пришлось достаточно продолжительное время, потому что Бюрграве прилагал все силы для того, чтобы воспрепятствовать моим контактам с адвокатом, а когда один все-таки прибыл в полицейский участок, куда меня доставили, выяснилось, что английским он владеет не лучше, чем я — голландским. Мы втроем уселись за стол в комнате для допросов и первым делом начали спорить (на голландском, изредка переходя на английский), когда мне будет дозволено посетить туалет. Наконец я заставил себя повернуться к Бюрграве и сказал, что могу какое-то время отвечать на его вопросы без присутствия адвоката. После этого мне предоставили возможность побывать в туалете.

Когда меня привели обратно, рядом с Бюрграве сидел полицейский в форме, который присутствовал при моем аресте. Инспектор протянул мне книгу, и я стал листать ее с таким видом, будто решил посвятить два следующих часа моей жизни чтению. Я уже знал, что за этим последует, — это был детективный роман Чарльза Э. Ховарда «Вор и пять пальцев», продающийся во всех приличных книжных магазинах, а если сказать проще, мой первый роман.

— Кому посвящать книгу? — невозмутимо спросил я и протянул руку полицейскому, дабы взять у него ручку. — Может, моему любимому голландцу?

Бюрграве перехватил ручку и злобно зыркнул на полицейского.

— Фотография! — сказал он. — Это не вы.

— Вы правы.

— Как такое может быть?

— Читательницы предпочитают видеть на обложке симпатягу. — Я пожал плечами. — Насколько мне известно, этот парень — модель.

— Но вы использовали свои настоящие имя и фамилию.

— Парадокс, согласен.

— Вы пишете детективы?

— Да, о взломщике.

Он изогнул бровь.

— И вы тоже — преступник.

— Если я не ошибаюсь, — я почесал голову, — вы говорите о прискорбном инциденте, случившемся, когда я был гораздо моложе.

— Вас осудили за воровство.

— Скорее, за пожертвование, хотя, признаю, до этого была кража. Меня приговорили к общественным работам. На короткий срок. Что с того?

Бюрграве пожевал губу, откинулся на спинку стула.

— Я думаю, это интересно: вы — преступник, пишете книги о преступнике и лжете о встрече с преступником.

— Видите ли, я не считаю себя преступником. А что касается лжи, то я даже не догадываюсь, о чем вы говорите.

Бюрграве картинно покачал головой, словно мой ответ крайне его удивил, снял очки, чтобы протереть линзы носовым платком. Покончив с этим, вернул очки на нос, моргнул, словно увидел меня впервые, может быть, протертые линзы приобрели сверхъестественные способности и позволили разглядеть, что находится за завесой моей лжи.

— Вы сказали мне, что не встречались с господином Парком.

— Должен признаться, что я не помню подробностей нашего разговора.

— Вы сказали, что не встречались с ним. Но у меня есть свидетели. Трое мужчин видели вас в среду вечером в «Кафе де Брюг».

— И как такое могло случиться? — спросил я. — Надеюсь, вы не показывали им фотографию с обложки моей книги? Этим вы могли их дезориентировать.

— Они описали вас.

— Должно быть, они очень наблюдательные.

— Если хотите, я могу организовать опознание.

Я задумался. Наверное, не стоило раздражать его еще сильнее.

— Полагаю, в этом нет необходимости.

— То есть вы признаете, что солгали мне прежде?

— Я встречался с господином Парком, да. Но еще раз повторю: я не помню подробностей нашего предыдущего разговора. Хотя точно знаю, что меня не предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний.

Бюрграве издал глухое рычание.

— Зачем встречались? — рявкнул он.

— Я бы предпочел об этом не говорить.

— Вы под арестом, — он нацелил на меня палец, — и должны отвечать на мои вопросы. Этот человек в больнице.

— Я за это ответственности не несу.

— Докажите это.

— Как?

— Отвечайте на мои вопросы!

— Я сомневаюсь, что вы мне поверите. Я думаю, что вы для себя уже все решили, инспектор. — Я повернулся к его безмолвному напарнику. — Он всегда у вас такой?

Полицейский окинул меня бессмысленным взглядом, потом покачал головой, как бы показывая, что ответить не смеет. Он что-то записывал в блокнот, но я не мог разобрать, что именно, поскольку писал он на голландском. Возможно, рецензию на мою книгу.

— Скажите мне, зачем вы встречались? — гнул свое Бюрграве.

— Хорошо. Скажу. Он хотел, чтобы я написал книгу.

— Книгу?

— Его мемуары. Он упомянул, что сидел в тюрьме, если не ошибаюсь, за кражу. Как я понимаю, он даже убил человека. И у него возникла мысль, что я могу написать историю его жизни, учитывая, что я пишу книги о ворах. Я ответил ему, что не получится. Я беллетрист, а не биограф.

— И вы рассчитываете, что я вам поверю?

— Верьте во что хотите, — пожал плечами я. — Это правда. Я не рассказал вам об этом раньше только по одной причине. По моему разумению, прошлое любого человека — его личное дело. Да и что бы это изменило?

Бюрграве недовольно покачал головой, потом жестом указал напарнику, что тот должен быть внимателен и точно записать последующие его вопросы и мои ответы.

— Когда вы ушли?

— Часов в девять.

— Вы встречались с ним следующим вечером?

— Нет.

— Где вы были, когда на него напали?

— Я понятия не имею, когда это произошло.

— В четверг вечером.

— Я работал. Заканчивал последнюю книгу.

— И вы не покидали свою квартиру?

Что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

— Подождите, кажется, я выходил на прогулку. Где-то часов в десять.

— Куда?

— Бродил по округе.

— На Сент-Якобсстрат?

— Возможно. Точно не помню.

Он встал, что-то сказал напарнику на голландском.

— Он отведет вас в камеру. — Инспектор повернулся ко мне. — Вас накормят.

— Вы меня не отпускаете?

— Вы под арестом. Не забывайте об этом.



Как я мог забыть? Надо отдать голландцам должное, они знают, как обустраивать камеры в полицейском участке. Стены выкрасили в два цвета, нижнюю часть — темно-бежевым, верхнюю — светло-бежевым. У одной стены стояла крепкая пластмассовая кровать с тонким, в пятнах, матрасом, у противоположной — металлические унитаз и раковина. Окна, из которого я мог бы с тоской смотреть на волю, не было. Свет поступал через стеклянную полоску, вделанную в одну из потолочных панелей, за которой находилась флуоресцентная лампа. На потолке была также решетка вентиляционной шахты, через которую в камеру поступал теплый воздух. Дверь сработали из какого-то металла повышенной прочности. Щель, чуть шире, чем в почтовом ящике, служила связующим звеном с коридором. Через эту щель мне передали поднос с едой, и каждый час кто-то из полицейских заглядывал в нее, чтобы убедиться, что я еще не начал рыть пластиковой ложкой тоннель в бетонном полу. Что-то хитрое они сделали и со стенами: из соседних камер до меня не долетало ни звука. При условии, разумеется, что в них кто-то сидел, потому что существовала вероятность, пусть и очень маленькая, что во всем Амстердаме по подозрению в совершении преступления задержан только я.

Эта камера сильно отличалась от той единственной, в которой я успел посидеть в Англии, когда меня первый раз арестовали за проникновение в чужое жилище. Случилось это в Бристоле, в субботу, и та камера наглядно показала, какие неприятные ощущения вызывает ограниченное пространство, из которого ты не можешь выйти по собственной воле. Я сидел вместе с пьяными футбольными хулиганами, которые матерились, орали, выкрикивали фанатские речевки, пинали решетку и металлические койки и унитазы, рычали и плевались друг в друга, постоянно затевали драки. Я был еще очень раним, и, наверное, не стоит этому удивляться, потому что мне только-только исполнилось шестнадцать. Я был интеллигентным мальчиком, в такое окружение попал впервые и, по правде говоря, насмерть перепугался.

Я понимаю, такие признания поклонников мне не прибавят, но воровать я начал в частной школе-интернате. По выходным, когда ученики, в большинстве своем, уезжали к родителям, я бродил по пустым коридорам школы, развлекаясь тем, что пробовал открыть те или иные двери. Их полагалось запирать, но обычно я все-таки находил открытую, заходил в класс, кружил по нему, потом садился и слушал тишину или крики других оставшихся в школе учеников, которые доносились со спортивных площадок. Поначалу этого мне хватало, чтобы становиться другим, — каким меня никто не знал, обретать в мире, где о человеке стремились вызнать все, нечто свое, глубоко личное.

Скоро, однако, мне перестало хватать пребывания в пустом классе, и я начал поглядывать: а что бы там взять. Я не искал ничего конкретного, но каждый шкафчик и ящик хранили свои секреты, а я был мальчишкой, которому нравилось эти секреты выведывать, пусть даже речь шла о нескольких карандашах или стопке бумаги. Почти всегда я находил карандаши и бумагу. И какая-то моя часть испытывала жгучее разочарование.

Поэтому я начал заходить в спальни учеников. Ждал, пока они опустеют (ожидание меня не тяготило), потом, не таясь, заходил в спальню, приближался к чьей-нибудь постели, выдвигал из тумбочки ящики, смотрел, что там лежит. Обычно видел письма от родителей, лекарства, книги, плееры, деньги. Изредка я брал какую-нибудь мелочевку, зная, что хозяин ее не хватится, ластик или старую поздравительную открытку, которые обязательно возвращал неделей позже. Однажды нашел презерватив.

Презервативы в школе ценились дорого, и этот я положил в ящик с запором. У каждого из нас имелся один такой ящик. Ясно, что именно там ученики держали самое ценное. Некоторые свои ящики не запирали — их содержимое интереса у меня не вызывало. Но запертые интриговали, и очень скоро я начал спрашивать себя, каким образом в них можно забраться?

Ответ напрашивался сам собой: открывать замки. То обстоятельство, что открывать замки я не умел, не представлялось мне серьезным препятствием. Я вооружился маленькой отверткой из кабинета труда и длинной спицей с металлической ручкой из научной лаборатории и начал практиковаться. Я проводил все свободное время, терзая замок своего шкафчика, чтобы заставить цилиндр повернуться. Эксперименты заняли многие недели, может быть, даже половину семестра. Однажды замок взял и открылся. Я запер его ключом, попробовал открыть без ключа еще раз, и опять все у меня получилось. С каждым разом времени на это у меня уходило все меньше — сказывался навык. Через несколько дней я попробовал открыть шкафчик мальчика, который спал на соседней кровати. Это не составило никакого труда. А потом, уж не знаю почему, я попытался открыть его шкафчик своим ключом и обнаружил, что мой ключ подходит! Как потом выяснилось, мой ключ подходил к каждому восьмому замку. С ключом открыть шкафчик получалось быстрее, так что в дальнейшем я использовал именно этот метод. Однако и то, чему научился, тоже не забыл.

Потом наступили пасхальные каникулы, и я отправился домой, в Клифтон. В родительском доме большую часть дня я был предоставлен самому себе. И однажды утром, изнывая от скуки, почувствовал в пальцах знакомый зуд, вытащил свой чемодан из-под кровати и достал отвертку и отмычку. Потом спустился вниз и занялся цилиндрическим замком входной двери. К моему удивлению, этот замок принципиально не отличался от замка шкафчика, так что справиться с ним оказалось не так уж и сложно. Я открыл и закрыл дверь несколько раз, прежде чем решил расширить зону деятельности.

Наши соседи Бейли как раз улетели на свою виллу в Испании. Я бывал в их доме, но один — никогда, и решил это исправить. После короткой разведки я открыл замок с защелкой в их двери черного хода с помощью чековой карточки родителей, потом потратил час на знакомство с врезным замком. В конце концов он открылся (и что-то внутри меня не сомневалось, что так оно и будет), после чего мне осталось только повернуть ручку, чтобы войти.

Порог я переступал с таким чувством, что роста во мне — метров сто. Дом соседей сейчас принадлежал мне, я мог устанавливать здесь собственные правила. Первым делом я, естественно, пошел в спальню, где, как я надеялся, меня ждали самые волнующие находки. И спальня меня не разочаровала. В глубине одного из ящиков я нашел резиновый фаллоимитатор и тюбик со смазкой. Какое-то время я разглядывал фаллоимитатор со всех сторон, потом положил на место и отправился на экскурсию по дому. Посетил большую ванную цвета авокадо, спальни для гостей с мягкой мебелью, обтянутой веселым ситчиком, кабинет господина Бейли, тренажерную комнату госпожи Бейли, спустился вниз, обошел кухню-столовую, гостиную, гардеробную. Скоро проголодался и вернулся на кухню, чтобы посмотреть, чего бы съесть. Сунулся в жестянку с печеньем и обнаружил почти пятьдесят фунтов наличными. Вернул деньги назад, взял пакетик чипсов из буфета и ушел, закрыв дверь на замок с защелкой.

В последующую неделю я влезал в дома нескольких наших соседей, всегда через черный ход, дверь которого обычно запиралась только на замок с защелкой, а уж он теперь точно не мог меня остановить. Некоторые не вызвали у меня никакого интереса — я получал удовольствие только от того, что очутился в чужом доме. Но я взял за правило что-то там съедать; раз или два, когда я слышал шум на улице, или начинал рычать холодильник, или гудела труба, у меня возникало желание где-нибудь спрятаться, и однажды пришлось срочно воспользоваться туалетом.

Вечерами я прокручивал в голове свои приключения, вспоминал комнаты и вещи, которые видел, замки, которые открывал, секреты, которые выведывал. Очень скоро мои мысли вернулись к пятидесяти фунтам, которые лежали в жестянке из-под печенья. Просто лежали, никому не могли принести пользы до возвращения Бейли из Испании, а если бы деньги исчезли, Бейли могли бы этого и не заметить, могли предположить, что сами потратили их до отъезда. Я решил взять эти деньги и в субботу утром опять открыл замок двери черного хода их дома. Взял еще пакетик чипсов, достал деньги из жестянки и положил в карман. На этот раз, уходя, я запер дверь на оба замка, потому что больше возвращаться сюда не собирался. Пошел я, однако, не домой, а в ближайший микрорайон, застроенный муниципальными домами, что располагался в двух кварталах от нас. Какое-то время побродил по замусоренным переулкам, пока не нашел подходящий дом, и только тут понял, зачем вообще сюда пришел. Домик был убогий, с запыленными окнами, по двору валялись детские игрушки. Я прошел через калитку, заглянул внутрь через стеклянную дверь кухни и не увидел ни света, ни признаков жизни. Достал из кармана свой инструмент, без труда вскрыл простенький замок с защелкой, проник в дом.

Осмотр много времени не занял. Две спальни наверху, шкаф с бельем, маленькая ванная. Внизу гостиная (парадная дверь открывалась прямо в нее) и примыкающая к ней кухня-столовая. На кухне я нашел печенье «Вагон вилс», пожевал его и вернулся в гостиную, чтобы найти удобное место, где оставить деньги. Подумал, а не оставить ли и записку, но решил, что это глупая идея. Лучше сразу смотаться. И уже собрался это сделать, когда внезапно дверь на кухню распахнулась, в нее ворвались двое полицейских и уложили меня на пол. Как потом выяснилось, я допустил ошибку, выбрав дом в районе, где кражи случались постоянно, — здесь действовала ячейка организации «Присмотр за соседями». Нет нужды говорить, что полиция осталась глуха к моим робингудовским мотивам. На меня надели наручники, бросили на заднее сиденье патрульного автомобиля и отвезли в участок в центре города, где я просидел самые длинные в моей жизни вторую половину дня и вечер, пока не прибыл отец. Он внес за меня залог и одарил таким взглядом, что второго подобного мне увидеть уже не доведется.

Если на то пошло, те, кто читал мой второй роман о Фолксе «Вор в театре», могут узнать многое из описанного — этой историей я объяснял то, что Фолкс стал взломщиком. Разумеется, в романе не было упоминания о частной школе-интернате: мне хотелось, чтобы читатели видели в Фолксе простого парня, с которым могли ассоциировать себя. К тому же Фолкс хотел оставить не только деньги, но и новые детские игрушки. Опять же Фолкс не разрыдался, как ребенок, когда полицейские надели на него наручники. Как бы то ни было, с того дня я установил правило, незыблемое и для меня, и для Фолкса: всегда оставлять себе все, что удалось украсть.

Часы над дверью моей камеры показывали десять вечера, и я уже понял, что мне не удастся провести ночь в собственной кровати. Я устал, настроение упало, внезапно из всех желаний осталось только одно: закрыть глаза, чтобы какое-то время не видеть этих бежевых стен. Я снял туфли, лег на тонкий матрас, накрылся с головой единственной простыней и попытался ни о чем не думать, медленно дышать. Выключать свет в камере я просить не стал. Знал, что уснуть мне все равно не удастся.

Глава 12

На следующее утро я ковырялся в яичнице, которую мне принесли на завтрак, когда загремели замки, дверь распахнулась, и на пороге возник Бюрграве, сопровождаемый полицейским в форме.

— Американец умер, — возвестил инспектор.

— Тогда найдите мне адвоката, — ответил я. — Предпочтительно того, кто знает английский.

И когда адвокат наконец-то прибыл, выяснилось, что на этот раз он — англичанин. Звали его Генри Резерфорд, и приехал он по поручению посольства Великобритании. Невысокий, с животом-арбузом, толстыми щеками напоминающий бурундука, лысый, лишь с венчиком волос, падающих на воротник рубашки, который врезался в складки шеи. Он протянул пухлую руку, а после того, как я рассказал ему об аресте и изложил свою, не слишком достоверную версию событий, адвокат задал важный вопрос:

— А где вы учились, дорогой мальчик?

Я ответил, что в Кингсе,[3] и мы поговорили об этом славном учебном заведении. Потом он вернулся к более насущным проблемам и спросил, получал ли я юридическую помощь после ареста.

— Они мне дали какого-то голландца, — ответил я. — Но он практически не говорил на английском.

— Хорошо, — кивнул он и после моего вопросительного взгляда добавил. — Нам это может помочь. Такой выбор адвоката, во всяком случае, здесь, в Нидерландах, предполагает некий злой умысел. Далее, сколько у вас денег?

— С собой? При аресте было порядка шести тысяч евро.

— Шести тысяч! Господи, да разве можно носить такие деньги? Но я говорю о залоге, дорогой мальчик.

— А-а-а… Наверное, денег мне хватит. Хотя потребуется какое-то время, чтобы собрать нужную сумму.

— Отлично. Теперь, думаю, нам нужно обсудить нашу тактику. Скажите, что вы им рассказали?

— Только то, что и вам. Мой рассказ их не интересовал.

— Какая-то ерунда. — Резерфорд достал клетчатый носовой платок, вытер блестящий от пота лоб. — Есть что-то еще?

Я только смотрел на него.

— Хорошо, вы не должны мне рассказывать. Вы не похожи на убийцу, это и дураку ясно. Но не отвечать на их вопросы… Из-за этого могут возникнуть проблемы.

— Могу я сослаться на Пятую поправку[4] или что-то подобное?

— Разумеется, можете. Но вы должны задаться вопросом, зачем вам это? Ваша цель — убедить их, что вы не убивали американца.

— Но если они не смогут выдвинуть против меня улик…

— Да, да, но зачем настраивать их против себя? — Он махнул рукой. — Этот Бюрграве — типичный служака, такой дотошный. Именно на таких делах и создал себе репутацию, знаете ли.

— Вы говорите, он просто так не отстанет?

— Я говорю, что нужно как следует подумать насчет того, что вы можете ему сказать. И насчет того, что вы ему еще не сказали.

— Вы хотите сказать, что нужно соглашаться еще на один допрос?

— Вам придется на это пойти, молодой человек. Никуда не деться. Вопрос лишь в том, что вы собираетесь ему рассказать.



Как выяснилось, особого значения это не имело. По собственному опыту я знаю: наличие адвоката не означает, что ты обязан прибегать к его советам. Резерфорд не один час просидел рядом со мной, что-то записывая в блокнот превосходной перьевой ручкой, пока Бюрграве пытался заставить меня говорить. Угрозы, ложь, обещания — в ход шло все. И с каждым вопросом, на которые я отвечал гримасой или не отвечал вовсе, лицо инспектора делалось все более мрачным. Иногда Резерфорд перебивал Бюрграве уместным замечанием, и тогда инспектор сжимал правую руку в кулак, да так, что ногти впивались в ладонь, считал до десяти (или до tien)[5] и пробовал зайти с другой стороны. Ничего у него не получалось, и, право, стоило посмотреть, как это бесило инспектора.

— Скажите мне правду, — в какой-то момент потребовал он, грохнув кулаком по столу. — Отвечайте.

— Я не знаю, какую правду вы хотите услышать, — ответил я.

Он злобно глянул на меня, но я не отвел глаз. И тут Резерфорд предложил прерваться. На лице Бюрграве появилось выражение легкого презрения, потом он резко встал и вышел, не оглянувшись. Поднялся и я, потянулся, повертел головой, разминая шею. Пахло от меня не очень. Благоухал, можно сказать, потом. Я посмотрел на Резерфорда. Тот откинулся на спинку стула, почесал ручкой висок.

— И как долго, по-вашему, все это будет продолжаться?

— Еще не вечер. Очень он настойчивый, да?

— Более чем.

— Вы действительно не хотите рассказать ему все? Мы могли бы оформить протокол и через час покинуть это заведение.

— Опаздываете на обед?

— Думаю о вас, дорогой мальчик.

— Само собой. А как мне попасть в туалет?

Как выяснилось, попасть я туда мог только в сопровождении полицейского, которому пришлось стоять, переминаясь с ноги на ногу, и слушать плеск моей мочи в писсуаре. Потом он смотрел в потолок, дожидаясь, пока я вымою руки и умоюсь. Когда я вернулся в комнату для допросов, Бюрграве уже сидел за столом, глядя на Резерфорда поверх пластиковой чашки с кофе.

Кофе оказался на удивление хорошим. Я смаковал каждый глоток, пока Бюрграве повторял те же вопросы, что и раньше. Почему я встречался с Майклом Парком? О чем шел разговор? Что я делал в ту ночь, когда ему проломили череп?

Мне хотелось наорать на него, потребовать, чтобы он перестал задавать глупые вопросы. Марике рассказала ему о Бритоголовом и Дохлом, так почему он не ищет их? Да, в юности я нарушил закон. А теперь вот солгал ему насчет встречи с американцем. Но из-за этих мелочей Бюрграве не должен закрывать глаза на факты, из которых следовало, что в тот вечер бедолага-американец ужинал с двумя мужчинами и ушел вместе с ними. Бюрграве ничего не знал про статуэтки — это ясно, но почему он не хотел видеть очевидного?

Я думал о том, как перевести разговор на эту животрепещущую тему, но любой из приходящих в голову вариантов служил признанием того, что мне известно гораздо больше, чем я хотел показать. Я представлял себе, какие новые вопросы обрушит на меня Бюрграве. Как ты узнал об этих мужчинах? Мне сказала Марике. О чем ты говорил с Марике — и с чего тебе вообще пришло в голову говорить с ней? О жизни в двадцать первом столетии. Почему ты не сказал про этих двоих раньше? Только что вспомнил. Что связывало их с Майклом Парком? Понятия не имею.

Вскоре, однако, я перестал воспринимать вопросы Бюрграве, они словно отскакивали от меня, в голове завертелись мысли о том, что я буду делать, когда выйду из полицейского участка. Наверное, я сразу покину Амстердам, но куда отправлюсь? Наверное, в Италию. Подальше от этого бесконечного мелкого дождя и пронизывающего ветра, в яркий зимний солнечный свет, к широким равнинам, кафе на верандах, черному эспрессо. Рим — этот вариант мне определенно нравился. Я буквально видел себя прогуливающимся у Колизея во второй половине дня, обедающим ранним вечером где-нибудь неподалеку от фонтанов Тиволи. Флоренция тоже смотрелась весьма неплохо, и Венеция — тоже. Насчет каналов, правда, уверенности не было, каналами я уже наелся. А Флоренция — центр мировой культуры, там полным-полно картин и произведений искусства, которые могли набить мои карманы лирами. Или, точнее, евро. Но, возможно, не стоило зацикливаться на Италии. Почему бы не взглянуть на проблему шире? Может…

Дверь в комнату для допросов открылась, и, нарушив ход моих мыслей, вошла женщина в синем брючном костюме. Ее седеющие волосы были собраны на затылке в пучок, а лицо выражало крайнюю решительность. Женщина коротко кивнула Резерфорду, потом наклонилась к Бюрграве и что-то прошептала. Неудовольствие на лице инспектора сменилось обидой и смирением. Он поднялся и следом за женщиной вышел в коридор.

— Вы поняли, что она ему сказала? — спросил я Резерфорда.

— К сожалению, не расслышал ни слова.

— Она не выглядела счастливой. Может, они поймали настоящего убийцу?

— Как знать. Приятно уже то, что можно сделать перерыв в ответах на одни и те же вопросы.

— Я не заметил, чтобы вы на них отвечали.

— Я уже подумывал об этом. Лишь бы заставить его замолчать.

— Я не уверен, что вы добились бы желаемого эффекта.

— Наверное, нет. — Я посмотрел на блокнот Резерфорда. — Вы много чего записали.

Резерфорд показал мне верхний лист, заполненный аккуратными спиральками, кружочками, крестиками.

Мы посидели молча. Я наблюдал, как Резерфорд умножает свою коллекцию завитушек. Сам не отказался бы от ручки и листа бумаги. Особенно такой хорошей ручки, как у Резерфорда. Возможно, я тоже смог бы нарисовать много завитушек, и Бюрграве по возвращении оценил бы наши старания. Может, лучший из нас получил бы в награду леденец на палочке и шанс вернуться домой.

Я поднялся из-за стола, расправил плечи, принялся кружить по периметру комнаты и быстро выяснил, что она квадратная. На одну стену у меня уходило двенадцать шагов. Измерить точнее длину стены я не успел, потому что Бюрграве и женщина вернулись.

— Господин Ховард, — начала женщина, уперев руки в бока, — я детектив-инспектор Ример. Госпожа Ван Клеф дала нам письменные показания под присягой. Согласно им, в четверг вечером вы были с ней в «Кафе де Брюг». Она говорит, вы были с ней весь вечер. Это правда?

Бюрграве начал что-то говорить, но детектив остановила его взмахом руки. Вновь повернулась ко мне в ожидании ответа. Я на мгновение задумался, потом осторожно кивнул.

— Тогда вы можете идти. Амстердам-амстелландская полиция благодарит вас за содействие.



На автостоянке мы с Резерфордом на прощание обменялись рукопожатием.

— Если вас не затруднит, просветите меня. — Резерфорд поправил узел галстука. — Кто такая госпожа Ван Клеф?

— Если б я знал.

— Не…

— Не волнуйтесь об этом. — Я похлопал адвоката по плечу и смахнул с лацкана пиджака пушинку. — Вы отлично поработали, Резерфорд. Таких, как вы, нужно ставить в пример.

— Я рад, что вы так думаете.

— Более того, в знак признательности хочу вас отблагодарить.

Из кармана пальто я достал конверт из плотной, коричневой бумаги, который вернул мне дежурный. Вытащил из конверта шесть тысяч евро и сунул ему в руку.

— Но в этом нет необходимости. — Он жадно смотрел на деньги. — Вы же знаете, ничего особенного я не сделал.

— Ерунда. — Я оставил банкноты у него на ладони. — Вы сделали больше чем достаточно. Но если вам неловко, как насчет того, чтобы назвать эти деньги задатком? У меня есть ощущение, что еще придется пользоваться вашими услугами.

Резерфорд облизал мясистые губы.

— Ну, я всегда найду, как воспользоваться наличными, дорогой мальчик. Но вы должны пообещать, что позвоните, если я вам понадоблюсь. У нас есть мой номер?

— Да. Всего хорошего вам, Резерфорд.

— И вам, дорогой мой мальчик. И вам.

Глава 13

Расставшись с Резерфордом, я первым делом заглянул в табачный магазин, купил пачку сигарет, тут же распечатал и выкурил две подряд до самого фильтра. После этого зашел в газетный павильон и купил трамвайные билеты. Остановка находилась рядом с павильоном, и я подождал несколько минут, пока не подъехал трехвагонный трамвай. Поднялся в вагон, прокомпостировал два билета и доехал до площади Лейдсеплейн. Затем направился на восток, мимо забитых туристами баров и ресторанов, мимо казино у канала, к входу в Вонделпарк.

И пусть на дворе стояла зима, и шла вторая половина рабочего дня, народу в парке хватало. Мимо меня проносились люди на роликах и велосипедах, парочки шагали рука об руку. Группы туристов сидели на рюкзаках, курили самокрутки, до моих ноздрей долетал сладковатый дымок. Иногда встречались и чудики, вроде девушки с лицом в бесчисленных металлических клепках и ее спутника, которого оберегали от холода только чулки в сеточку да кожаный суспензорий.

Я доплелся до «Синего чайного домика», сел за столик на открытой веранде, заказал кофе с молоком. Курил, пил кофе, предоставляя возможность кофеину, никотину и ледяному ветру побороть усталость и резь в глазах. Еще пил кофе и еще курил, пока холод все-таки не заставил меня встать. Я сунул руки в карманы и продолжил прогулку.

Парк по периметру я обошел примерно за час. Пальцы ног замерзли, а нос начал неметь. Зато в голове прояснилось, сонливость удалось побороть. Я направился к одному из боковых выходов и сел на другой трамвай. Прокомпостировал еще два билетика и поехал к «Кафе де Брюг».

Марике не удивилась, увидев меня. Без единого слова она оставила бар на попечение женщины средних лет и повела меня в квартиру на втором этаже. Там села на плетеный диван, скрутила сигарету — как вскоре выяснилось, с марихуаной. Предложила затянуться и мне, а когда я покачал головой, выпустила в мою сторону длинную струю сладковатого дыма. Я махнул рукой, отгоняя его, так что если и вдохнул, то чуть-чуть.

Марике была в джинсах с низкой талией без пояса и ярко-розовом свитере, который заканчивался выше пупка. Так что я видел загорелый живот, а судя по тому, как свитер облегал грудь, бюстгальтер Марике в этот день не надела. Я подождал, пока она сделает еще одну затяжку и, как только она набрала полный рот дыма, перешел к делу.

— Ты сильно рисковала, давая такие показания. А если бы я уже сказал им правду?

— Я не думала, что ты им что-то скажешь. — Синеватый дымок выходил вместе со словами. — Ты мне не советовал говорить правду, когда мы нашли Майкла.

— Там было по-другому. Решала каждая секунда.

Марике посмотрела на меня, ее зрачки чуть расширились, а лицо смягчилось.

— Допустим, я рискнула… — Она начала тянуть слова. — Ты же не убивал Майкла. Я это знаю.

— Сожалею, что он умер.

Она кивнула, вновь затянулась.

— Ты ему понравился, — сказала она сдавленным голосом.

— Мы говорили с ним лишь один раз.

— Все равно. Он сказал мне, что ты умен.

— Чтобы избежать ареста, ума все равно не хватило.

— Но ты же не сказал им о том, что просил сделать Майкл? О краже?

Я покачал головой:

— Я сказал, что Майкл предложил мне написать о нем книгу. Вот и все.

— Они в это поверили?

— Нет. Но потом появились твои показания, и им пришлось меня отпустить. Бюрграве это не понравилось, очень не понравилось.

Она с удовольствием затянулась еще раз. Напряженность уходила с лица, глаза становились мечтательными. Я задался вопросом, сколько косяков она выкурила после смерти Майкла. И еще подумал о том, в каком она пребывала состоянии, когда давала показания.

— Ты сказала им, что мы вместе курили травку?

— Я сказала им, что мы — любовники, — буднично ответила Марике, стряхнув пепел в кружку, которая стояла на кофейном столике.

— Но они же знали, что ты спала с Майклом.

— Да, но им не составило труда поверить, что я спала и с тобой. — Она выпрямилась. — Как и в то, что ты об этом полиции не скажешь.

Я заставил себя оторвать взгляд от ее груди и посмотреть ей в глаза.

— Я мог бы сказать им после того, как он умер.

Марике нахмурилась.

— Но я сказала им это вчера.

— Вчера? В какое время?

— Довольно поздно, часов в одиннадцать. Пошла в полицейский участок, к этой женщине. Ример, так?

— А Бюрграве продержал меня сегодня до второй половины дня. Неудивительно, что она разозлилась на него.