— Эта компания «Ван Зандт», о которой мы говорили… Которую ограбил Майкл. Я вот подумал… вы упомянули, что это была семейная фирма?

— Совершенно верно.

— Остался в Амстердаме кто-то из Ван Зандтов? Вы не знаете?

— Один точно остался, — ответил Резерфорд. — Живет около Музейного квартала. Отшельник, иначе и не сказать.

— У вас есть его адрес?

— Я могу узнать. Но сомневаюсь, что вам от этого будет прок.

— Посмотрим. Может, он поговорит со мной. Хуже от этого не будет.

— Вы только потеряете время. Мне пойти с вами? Я знаю неподалеку отличный ресторан и…

— Нет, нет. Незачем вам лишний раз спускаться и подниматься по лестнице. Если снабдите меня адресом, этого будет достаточно.

— Я скажу секретарше. Она перезвонит вам, как только найдет адрес.

Как обычно, слова у него не разошлись с делами. Не прошло и десяти минут, как раздался звонок. Неведомая мне голландка нарочито деловым голосом продиктовала адрес и контактный телефон господина Нилса Ван Зандта, даже не полюбопытствовав, с кем говорит. Я хотел поблагодарить ее за хлопоты, но она положила трубку, прежде чем я успел вымолвить хоть одно слово. Тут вот что любопытно: голландцы прямолинейны, но не грубы. Зачем обрамлять конкретную информацию вежливыми вступлением и послесловием, спросят они. Нужно просто сообщить то, что человека интересует. Удивительно, но если моя рациональная часть полностью соглашается с таким подходом, то эмоциональная — всякий раз возмущена. Последний случай не стал исключением. Я изумленно покачивал головой, кладя трубку на рычаг. Мысли о голландском стиле общения не покидали меня, когда я отправился к Центральному вокзалу, чтобы там сесть на трамвай и доехать до Музейной площади.

Уже стемнело, когда я добрался до похожего на замок Рейксмюсеума, прошел через арку в средней части здания по освещенной декоративными фонарями дорожке. Миновав музей, я оказался на берегу подсвеченного пруда, над которым поднимался легкий туман. Рядом сияло неоном и гремело музыкой кафе-бар, но я им не соблазнился и повернул на север в поисках резиденции Ван Зандта.

Дом производил впечатление скорее не размерами, а тем, что стоял на отдельном участке с лужайкой. Лужайка была великолепной, чему поспособствовали дожди, обильно поливавшие город в последние месяцы. Сочную подстриженную траву освещали два фонаря у входа на участок и мягкий янтарный свет, льющийся из окон первого этажа. К парадной двери вела усыпанная мелким гравием дорожка, вдоль которой росли искусно подстриженные в виде конусов карликовые деревья. Я бы с удовольствием прошел по этой дорожке к декоративной латунной колотушке на двери, но путь преграждала золоченая калитка. Зато имелся аппарат внутренней связи. Я нажал кнопку и наклонился к микрофону.

— Добрый вечер, — начал я. — Господин Ван Зандт дома?

— Кто вы?

— Меня зовут Чарльз Ховард. Я бы хотел поговорить с господином Ван Зандтом.

— Вы не договаривались о встрече?

— Нет, — признался я. — Но я буду признателен, если он сможет уделить мне пять минут.

— Без предварительной договоренности это невозможно.

— И как мне договориться о встрече с ним?

— Позвоните утром по телефону.

— А сейчас договориться нельзя?

— Уже слишком поздно.

На этом связь оборвалась. Все та же голландская рациональность — я был возмущен до глубины души. Живущий во мне ребенок требовал устроить скандал, но умудренный опытом взрослый быстро взял верх. Сквозь прутья калитки я с тоской оглядел дом. Меня так и подмывало перемахнуть через забор и проникнуть в дом через окно, и все это исключительно для того, чтобы поговорить с Ван Зандтом, минуя даму, которая отвечала по домофону. Но, скорее всего, все закончилось бы вызовом полиции, что, учитывая недавние события, хорошего не сулило.

С неохотой я повернулся и зашагал по улице, застроенной такими же, как и у Ван Зандта, домами, хотя калитки перегораживали подход далеко не ко всем.

Фонари, мимо которых я проходил, служили для того, чтобы облегчить дорогу гостям, но не отпугивать воров. В другой вечер я бы, пожалуй, подумал о легкой добыче на этой улице, но сейчас меня занимало совсем другое — да и при наличии такого противника, как Бюрграве, мне было не до краж.

Я дошел до конца улицы, повернул налево, снова налево и оказался перед входом в музей Ван Гога. До закрытия оставались считаные минуты, и последние посетители спускались по бетонным ступеням, многие несли в руках тубусы. Несомненно, в большинстве лежали репродукции чертовых подсолнухов. Без них не обходится ни одна витрина сувенирных магазинов, они смотрят на тебя с открыток, футболок, полотенец, кофейных кружек. Они украшают коврики для мыши, бейсболки, коробки с пазлами. Как будто Ван Гог ничего больше не нарисовал!

От музея Ван Гога я дошел до трамвайной остановки и обнаружил, что стою напротив «Алмазного дома Костерса».[6] Я не из тех, кто верит в знамения, судьбу, космическое равновесие и все такое, но, честно говоря, мне не хватило здравомыслия, чтобы принять это за совпадение. А если не брать в расчет версию совпадения, то получалось, что мне предлагалось еще раз попытать счастья с домом Ван Зандта. Не следовало смиряться с поражением, к тому же настойчивость, это я знал по собственному опыту, обычно приводила к разрешению проблемы, пусть и не всегда удавалось добиться желаемого. Если мои шансы поговорить с Ван Зандтом равняются нулю, имело смысл выяснить это прямо сейчас, а не тратить утром время на телефонные разговоры.

Приняв решение, я пересек трамвайные пути и вновь направился к Ян-Лёйкенстрат. И когда уже подходил к нужному мне дому, знакомая калитка открылась (иначе быть не могло), и из нее деловой походкой вышла хорошо одетая женщина в бежевом плаще, светлых колготках, туфлях на высоком каблуке и с сумкой в руке. Ее волосы были собраны на затылке в тугой пучок. Я подождал, пока она закроет калитку за собой, потом — пока она свернет за угол. У меня не было ни малейших сомнений, что именно она разговаривала со мной по домофону, а теперь закончила работу и идет домой. Едва она скрылась из виду, я подошел к калитке и нажал кнопку домофона.

На этот раз ответа пришлось ждать долго, и я стал всматриваться в освещенные окна первого этажа, надеясь уловить в них какое-то движение, но тщетно. Возможно, в доме никого не было, но я все-таки предполагал обратное. Женщина, с которой я говорил, не подтвердила, что Ван Зандт дома, но что-то подсказывало мне: так оно и есть. Резерфорд назвал его затворником, а домоправительница, конечно, могла, чтобы отпугнуть воров, оставить свет в одной-двух комнатах, но не во всем же доме!

Я собрался было нажать кнопку вторично, когда мое терпение вознаградилось. Голоса из динамика я не услышал, зато послышалось короткое жужжание, и замок на калитке отомкнулся. Я ее открыл и по дорожке направился к двери. Мелкий гравий хрустел под ногами, словно с каждым шагом я давил тысячу маленьких жучков. Наконец я добрался до двери, поднял латунную колотушку и постучал по дереву.

Мне ответила тишина.

Я выждал какое-то время, постучал вновь. На этот раз из дома раздались крики. Мой голландский по-прежнему оставлял желать лучшего, но у меня создалось впечатление, что меня бранят на все лады. И что все это значило? Хозяин хотел, чтобы я воспользовался отмычками и вошел сам?

Я стукнул третий раз, и крики заметно приблизились. А кроме того, стали яростнее, словно человек, который кричал, двигался очень медленно, зато с каждым шагом раздражение его нарастало. Скоро голос вплотную приблизился к двери, и, наконец, повернулся барашек замка, дверь приоткрылась, и в проеме появилась злобная старческая физиономия.

Дело в том, что иногда внешность персонажей моих книг я «срисовываю» с людей, которых встречаю в жизни. Думаю, раз или два я просто вставил в романы моих знакомых. Гораздо чаще в моих героях смешиваются черты двух или трех людей — к примеру, старого родственника, кондуктора, встреченного накануне, и телевизионного комментатора. Иногда я описываю внешность человека, глядя на снимок в журнале, а черты его характера заимствую у исторической личности; кое-кому не везет, поскольку я награждаю его болезнью, о которой прочитал в справочнике. Но никогда раньше я не сталкивался с живым воплощением персонажа, который ранее существовал только в моем воображении. Невероятно, но я увидел перед собой дворецкого Артура, и сходство было столь велико, что я не буду описывать Нилса Ван Зандта, а просто приведу несколько строк, посвященных ему в моей книге.


«Кожа старика свидетельствовала о том, что жизнь у него выдалась не праздная. Сухая, съежившаяся, скукоженная, она собиралась морщинами на лбу и в уголках глаз. Там, где натягивалась, к примеру на переносице, она выглядела тонкой, как кисея, тогда как на шее скручивалась, превращаясь в истертые веревки. Его седые волосы заметно поредели, стали мягкими, как пух, из них торчали здоровенные уши, похожие на клоки ваты, какими затыкают горлышко в пузырьках с таблетками. Серые слезящиеся глаза напоминали гальку на морском берегу, и он смотрел сквозь меня, совсем как слепой. Спина у него согнулась, плечи ссутулились, и ходил он, опираясь на трость из темного дерева. Черный костюм дворецкого висел на нем, как на вешалке, белая рубашка пожелтела у воротника, а галстук-бабочку последний раз завязывали, должно быть, в том самом году, когда затонул „Титаник“».


Нет, конечно, открывший дверь старик не был одет в костюм дворецкого, но в остальном сходство оказалось просто невероятным. Как ни странно, но точно так же отреагировал и хозяин дома — правда, он сразу прижал руку к сердцу и привалился к дверному косяку; губы его беззвучно раскрывались и закрывались, как у выброшенной на берег рыбы. Потом он посмотрел на меня, печально покачал головой, зубы сжались, глаза блеснули. Затем он что-то залопотал на голландском.

— Подождите! — Я вскинул руки. — Видите ли, я — англичанин. Извините, если напугал вас.

Он замолчал, не закончив предложения. Потом перешел на слова, которые я мог понять.

— Кто вы? — Он прищурился.

— Меня зовут Чарли Ховард. Вы — господин Ван Зандт? Я бы хотел поговорить с вами, если не возражаете.

— Вы не договаривались о встрече со мной?

— Нет.

— Тогда вы должны уйти. Я подумал, что вернулась моя домоправительница. Я решил, что она забыла ключи.

— Она только что ушла.

— Тогда она подала вам хороший пример.

И он начал закрывать дверь. Рефлекторно я вставил ногу в щель между дверью и косяком. В глазах старика мелькнула тревога. Щеки затряслись. Я уверен, в тот момент он подумал, что я на него наброшусь.

— Я только хочу поговорить. Пожалуйста, дело важное.

Он покачал головой и вновь попытался захлопнуть дверь, и, если бы не моя нога, добился бы своего. Но дверь отскочила от моей туфли.

— Уберите ногу, — сказал он дребезжащим голосом.

— Я отниму у вас лишь несколько минут.

— Я вызову полицию.

— Послушайте, речь пойдет о Майкле Парке.

Имя произвело впечатление. Старик перестал нажимать на дверь. Настороженно смотрел на меня, и я понял, что должен сказать.

— Он мертв, господин Ван Зандт. Я пришел сюда, чтобы сообщить вам об этом.

Глава 19

Нилс Ван Зандт привел меня, как я понял, в библиотеку, Здесь стены от пола до потолка занимали стеллажи с книгами, многие с кожаными корешками — они напомнили мне футляры для видеокассет 1980-х годов. Возможно, он купил все это, чтобы заполнить полки и выглядеть в глазах гостей интеллектуалом, но я так не думал. У меня создалось ощущение, что он проводил в этой комнате много времени. У окна стоял заваленный книгами стол, на котором стояла пишущая машинка. Если Ван Зандт и предпочитал, как говорил Резерфорд, не выходить из дома, он не тратил время попусту.

Я подумал, что бар в углу — совсем не помеха работе с книгами. Ван Зандт указал мне на кресло у внушительных размеров камина, а сам направился к бару и налил в два стакана бурбон. Он не стал спрашивать, отдаю ли я предпочтение бурбону, просто решил, что я его пью. И не поставил под сомнение смерть Майкла, просто поверил мне на слово. Новость потрясла его, и я решил, что дрожь в руке, которой он держал щипцы для кубиков льда, вызвана не только возрастом.

— Как он умер? — спросил Ван Зандт, хищно посмотрев на меня. Щипцы с двумя кубиками льда зависли над одним из стаканов.

— Насильственной смертью. От побоев.

Брови Ван Зандта взлетели вверх, но не от удивления. Скорее, он этим показывал, что подтвердилось еще одно из его предположений.

— Это случилось в тюрьме?

— Нет, — ответил я. — В Амстердаме. Примерно через неделю после его освобождения.

Ван Зандт бросил кубики в стакан, поджал губы.

— Мне не сообщили.

— Полиция? Меня это не удивляет. Упущений у них много.

— Большинство из них — дураки. Они поймали убийцу?

— Еще нет.

— Они знают, кто он?

— Вопрос не по адресу.

Ван Зандт, опираясь на трость, дохромал до меня и протянул стакан. Какое-то время я не торопился с глотком, боясь, что бурбон обожжет горло. Крепкие напитки я не жалую. Пиво — да. Вино — в некоторых случаях. Но виски? Бурбон? Я так к ним и не пристрастился. Иногда мог выпить, но удовольствия не получал.

Ван Зандт осторожно опустился в кресло по другую сторону камина, потянулся к полену, бросил в огонь. Взметнулись искры. Он откинулся на спинку, пригубил бурбон.

— Вы, наверное, удивлены моим приходом.

Ван Зандт молча смотрел на меня. Языки пламени отражались бликами в содержимом его стакана.

— Дело в том, что я писатель, — продолжил я. — Майкл Парк хотел меня нанять.

— Нанять вас?

— Чтобы я написал его мемуары. На такие книги сейчас устойчивый спрос. Мемуары преступников прекрасно продаются и в Европе, и в Штатах. Он хотел, чтобы я написал его историю.

Ван Зандт опустил стакан на колено, склонил голову набок, сощурился.

— Для вас обычное дело — писать книги за убийцу?

— Он утверждал, что ни в чем не виновен.

Ван Зандт рассмеялся, но как-то неискренне. Картинный получился смех, какой-то лающий. Он словно давал мне понять, что утверждение это находит глубоко ошибочным, и удивляется, как я мог поверить в такую явную ложь.

— Невиновен, — слово Ван Зандт выплюнул, словно оно было вымочено в уксусе. — Он был убийцей.

— При всем уважении к вам, сэр, у меня такого впечатления не сложилось.

— Разумеется. — Ван Зандт махнул свободной рукой. — Он представился вором, так? А ведь он застрелил одного из наших охранников. И ради чего? Ради пригоршни дешевых алмазов. Бурбон в вашем стакане стоит дороже. Стакан стоит дороже.

Вот тут я попробовал бурбон. Сразу понял, что качество на высоте, и дал себе зарок: если уж расширять диапазон спиртного, которое пью, то всегда останавливать выбор на лучшем. Язык закололо тысячами иголок. Я осторожно проглотил бурбон и подавил кашель.

— Ходили слухи, — я чуть осип, — что унес он гораздо больше, чем несколько дешевых алмазов.

— Не было такого. — Ван Зандт расправил плечи. — Он солгал вам и в этом.

— Эту информацию я получил не от него, а узнал из газет. После того, как его избили. Видите ли, меня заинтересовала эта история.

— Журналисты, — пренебрежительно фыркнул Ван Зандт.

— Об этом написали не в одной газете.

— И что?

— Если это ложь, то, я подумал, что, возможно, вы скажете мне правду.

— Вы по-прежнему собираетесь написать эту книгу? — Он изогнул бровь.

— Я думаю об этом. И пока у меня два варианта. Я могу написать ее или располагая фактами, или исходя из того, что мне уже известно. Возможно, сведения эти далеки от действительности, но это все, что у меня есть.

Глаза Ван Зандта блеснули. По губам пробежала легкая улыбка.

— Вы призываете меня установить истину?

— Нет, я взываю к вашей любви к книгам, — я обвел рукой библиотеку, — к печатному слову.

— Ха! Думаю, эту вашу книгу не поставят на полку с Шекспиром.

Я пожал плечами.

— Само собой, она должна быть более понятна современному читателю.

— Это будет мусор.

— Возможно. Без вашей помощи.

Ван Зандт отпил бурбона, морщинистая шея подергивалась, когда он глотал напиток. Он посмотрел на меня, и в глазах появилось что-то новое, похожее на искорки веселья, — словно я сильно его забавлял. Очень уж он напоминал кота, играющего с беспомощной мышкой.

— В компании «Ван Зандт» не принято обсуждать вопросы обеспечения безопасности. Я это знаю, потому что был директором службы безопасности.

— Компании «Ван Зандт» уже нет. Так что о безопасности можно не беспокоиться.

Он задумался — никак не мог решить, как строить дальнейший разговор. Но я видел: выговориться ему хочется. Обычная проблема с хранением тайн — слишком велико искушение поделиться ими.

— Давайте забудем про алмазы, — предложил я. — Пусть о них говорят другие. Меня интересует, как развивались события в ту ночь, когда убили Роберта Волкерса. Вот что хотят знать мои читатели. Как происходило ограбление.

— И как произошло убийство?

— Возможно. Но почему бы не начать с более простого? Хуже ведь не будет? Я уверен, что у вас была первоклассная система обеспечения безопасности. Может быть, вы мне ее опишете?

Я сунул руку в карман пиджака, достал перекидной блокнот и ручку. Ван Зандт, втянув щеки, пристально следил за моими манипуляциями.

— У нас была лучшая система безопасности в Амстердаме, — изрек он.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Для меня это вопрос принципа. Я следил за тем, чтобы в нее вкладывались деньги. Вот почему у нас было так мало… происшествий.

— Понимаю. Но как она работала? У вас был сейф или что-то подобное?

Ван Зандт молча кивнул, словно подтверждая, что я двигаюсь в правильном направлении, но в пункт назначения еще не прибыл.

— Хранилище?

— Я сконструировал его сам, — ответил он. — Из очень хорошей стали. Толщина стен составляла двадцать сантиметров.

Он развел дрожащие руки на надлежащее расстояние.

— Ничего подобного нигде не было, так? — я подыгрывал ему.

— Пять стальных засовов. Как минимум три замка.

— Неужели? Три?

Он улыбнулся.

— Это важно для вашей книги.

— Не то слово, — ответил я, а в блокноте записал, что на самом деле замок был один, максимум два. — И где находилось хранилище?

— На фабрике.

— Где на фабрике?

— В центральной ее части. — Он выпрямился в кресле.

— Правда? Вы не стали размещать его в каком-нибудь укромном месте?

Ван Зандт просиял, словно я задал вопрос, которого он давно ждал.

— Хранилище было очень надежным. Мы хотели, чтобы люди знали об этом. В конце каждого дня туда свозились все алмазы и бриллианты.

— Все до единого? Вроде бы рискованно.

— Никакого риска. Построили хранилище на бетонном основании толщиной в несколько футов. Вокруг соорудили железобетонную стену. Была еще и клетка.

— Клетка?

— Из толстых стальных стержней. Вот таких. — Пальцами он показал диаметр каждого стержня.

— Их можно было разрезать ацетиленовым резаком?

Он отрицательно покачал головой:

— На это ушел бы не один час.

— Понятно. Разве замок не был слабым местом?

— Какой именно?

— Ах да, ведь их было несколько.

— Напишите — пять. — Он энергично указал на блокнот.

— Их было пять?

— Замков хватало, — ушел Ван Зандт от прямого ответа.

— Как я понимаю, охранников тоже хватало. Сколько их, кстати, работало в одну смену?

Ван Зандт сделал вид, что размышляет, отвечать или нет. Поднес стакан ко рту, отпил. Наконец решился.

— Четверо днем, двое — ночью.

— Всегда?

— Всегда.

— Вы помните, как звали охранника, который работал в паре с Робертом Волкерсом, когда того убили?

Ван Зандт замялся.

— Не помню.

— Вы уверены?

— Прошло столько лет.

— Но второй такой ночи не было. Вы действительно не помните?

— Нет. — Он решительно покачал головой.

Я поймал его взгляд — глаза были спокойны, как горное озеро. Я просмотрел свои записи: вроде бы получалось неплохо, почерпнуть из нашего разговора удалось немало — пусть мне и пришлось разыгрывать роль биографа. Но мои вопросы не вели к конкретной цели, и я чувствовал, что в какой-то момент разговор ушел куда-то в сторону. Ван Зандт рассказал мне больше, чем я ожидал, но все равно говорил лишь то, что считал нужным. Поэтому я решил оставить в стороне факты и нажать на эмоции. Вдруг он раскроется?

— Пожалуйста, скажите, что вы думаете о Майкле Парке.

— Он — убийца.

— Да, но что вы думаете о нем?

Ван Зандт пожал плечами, поднял трость.

— Какое это имеет значение? Он застрелил человека, у которого была семья — жена и дочь. Я испытывал те же чувства, что и все.

— Да, но какие именно. Злость?

Он поджал губы.

— Ненависть?

Он покачал головой.

— Несмотря на то, что он взял ваши алмазы?

Ван Зандт погрозил мне пальцем, клацнул языком.

— Вы меня оскорбляете! И ради чего? Из-за этого американца? Кто он вам? Он — ничто. Он — вот! — Старик достал со дна стакана тающий кубик льда.

— Он сказал, что никого не убивал.

— Он был вором.

— Это он признал. Но в убийстве сознаться не пожелал.

Ван Зандт хрипло хохотнул.

— Не хотел провести в тюрьме остаток жизни.

— В тюрьме он хотя бы жил, а на свободе его сразу убили.

— Меня это не волнует. А вот охранник волновал. И его семья. Я заботился о своих сотрудниках.

— Это благородно.

Ван Зандт кивнул, осушил стакан, закинул голову, и я увидел, как ходит вверх-вниз его адамово яблоко. Потом он указал на мой стакан.

— Вам не нравится?

— Нравится. — Я сделал маленький глоточек. На этот раз закололо меньше, словно первая порция бурбона вызвала онемение вкусовых сосочков. Горло опять обожгло, но к этому я был готов, так что обошлось без шока. Проглотив бурбон, я задал следующий вопрос:

— Интересно, если Майкл Парк убил охранника, почему он не взял все алмазы? Ведь он все равно уже перешел черту, терять-то ему было нечего.

— Но он не смог проникнуть в хранилище.

— Профессиональный взломщик?

— Он не смог его вскрыть.

— У кого были ключи или числовые коды к замкам? У вас?

— Числовые коды. Менялись каждый день. Я их, конечно, знал.

— Охранники тоже?

Ван Зандт покачал головой.

— То есть Майкл не мог заставить Роберта Волкерса сообщить код, прежде чем убил его?

— Разумеется, нет, — уверенно ответил он; по тону чувствовалось, что такого просто не могло быть.

Ван Зандт поднялся, направился к бару и налил себе бурбон, уже не предлагая наполнить и мой стакан.

Я понял, что ничего больше мне, скорее всего, не узнать, а если я продолжу задавать неприятные хозяину вопросы, меня попросят на выход.

— Мне хотелось бы узнать что-нибудь об истории компании «Ван Зандт», — нарушил я паузу. — Уверен, эта информация вызовет интерес моих читателей. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Глава 20

Наслушавшись рассказов Ван Зандта о великолепных достижениях семейной империи, я вернулся домой, набрал ванну, улегся в дымящуюся воду и принялся разглядывать белые кафельные плитки. Время от времени я соскальзывал по фаянсу и окунался с головой. В ушах раздавался металлический звон, а мои волосы плавали над головой, словно водоросли. Потом я медленно выныривал, выплевывал воду — приятно было ощущать, как влажный воздух покалывает лицо.

Ван Зандт мне, само собой, лгал, но я не знал, какую долю в его рассказе составляла ложь. Конечно, следовало предположить, что его память, в силу возраста, могла давать сбои, но я не сомневался, что иной раз он лгал сознательно. Я не имел права обижаться на него, потому что и сам не обошелся без вранья; к тому же было ясно, что дело не во мне: эти выдумки он рассказывал всем подряд более десяти лет. Самое забавное, что вывести его на чистую воду не составляло труда. Ван Зандт утверждал, что в ночь убийства Роберта Волкерса было украдено всего лишь несколько дешевых камней — тех самых, которые потом нашли в квартире Майкла. Я и раньше не сомневался, что это полнейшая чушь, а Ван Зандт, пусть и невольно, подтвердил мою правоту. Он сказал, что компания располагала только одним хранилищем, куда каждый вечер возвращались все алмазы — ограненные, находящиеся в работе и ждущие своей очереди. А если так, то в распоряжении американца, когда он проник в хранилище, оказались абсолютно все камни — и дешевые, и дорогие.

Я вылез из ванны, вытерся, обмотал полотенце вокруг талии и босиком направился к письменному столу. Снял трубку, набрал телефон Резерфорда и, пока включился автоответчик, изучал свое отражение в стекле на фоне темных ветвей дерева, которое росло на берегу канала. Отражение чем-то напоминало беглеца из потустороннего мира. Оно подняло руку с растопыренными пальцами, помахало мне, но как-то неуверенно — видно, сомневаясь, что я вижу его. Я кисло улыбнулся, хотел уже что-то сказать, но мои мысли прервал звуковой сигнал автоответчика Резерфорда, и вместо того, чтобы беседовать с собственным отражением, я надиктовал короткое сообщение.

Утром звонок Резерфорда вырвал меня из глубокого сна. Мне снилось, что у меня выпали зубы, все до единого, и есть только один способ вернуть их на место: доставить к стоматологу в стакане кока-колы. Телефон зазвонил в тот момент, когда я со всех ног мчался к стоматологу, дорогу мне постоянно преграждали заторможенные, похожие на зомби пешеходы, а зубы шипели, растворяясь в коричневой газировке. Звон прорвался в сон, и я предпринял попытку ответить на звонок мобильника, продолжая продираться сквозь толпу. Но в итоге мой мозг вырвался из тумана сна, дал команду руке, и я, разом проснувшись, схватил телефонную трубку.

— Алле? — выдавил я с трудом и тут же провел языком по зубам, чтобы убедиться, что они никуда не делись.

— Это Резерфорд, — раздался знакомый голос. — Получил ваше сообщение. Надеюсь, звоню не слишком рано?

— Нормально. — Я приподнялся на локте, потер лицо рукой. — Я переписывал главу, которая никак меня не устраивала. Чем могу помочь?

— Разве не мне следует задать этот вопрос? Вы просили позвонить, как только я получу ваше сообщение.

— Да, конечно. — Я почесал затылок и подавил зевок. — Это точно. Извините, Резерфорд, с головой ушел в свой роман. Так какие у вас планы на это утро?

— Один момент, — сказал он, и я легко представил себе, как адвокат изучает страничку ежедневника. — Думаю, могу какое-то время провести с вами. О чем пойдет речь?

— Сделайте еще одно одолжение. Хочу снова прибегнуть к помощи вашей секретарши и, кроме того, надеюсь, что вы пойдете со мной на одну встречу.

— Вы про Нилса Ван Зандта?

— Нет, я думаю об охраннике, который дежурил в ту ночь, когда убили Роберта Волкерса. Вы говорили, что его фамилия — Рейкер.

— У вас есть адрес?

— Вот насчет этого как раз и придется обратиться к вашей секретарше. В моем телефонном справочнике его нет.

— Посмотрим, что мне удастся выяснить. Я перезвоню.

И он перезвонил — не прошло и часа. Я надеялся услышать другие новости. Как выяснила секретарша Резерфорда, нам не суждено было поговорить с Лауисом Рейкером, поскольку он уже два года как умер; вот почему я и не нашел в справочнике номера его телефона. Это был удар, потому что я не знал никого другого, кто бы находился на фабрике «Ван Зандт» во время ограбления. Однако Резерфорд подсластил пилюлю: секретарша нашла адрес матери охранника.

— Она живет в Аполлолане. Это старый район на юге.

— Вы сможете поехать со мной?

— Шанс на это есть, и очень большой, — ответил он с живостью, невозможной без участия шести тысяч евро.



Я встретился с Резерфордом перед одноэтажным домом из красного кирпича. Нижняя половина окон была заклеена тонированной пленкой, чтобы прохожие не могли заглянуть в дом. Такое решение я не мог не одобрить, но тут же обратил внимание на кошачий лаз у основания парадной двери. Его размеры навевали мысли о суперкоте величиной с немецкую овчарку. То есть любой взрослый чуть ниже среднего роста (о подростках я и не говорю), включая и вашего покорного слугу, мог без всяких проблем всунуть в лаз голову и руку, схватиться за пластмассовую ручку и открыть дверь изнутри. А на случай, если она заперта, ключи наверняка висят поблизости, дожидаясь, когда их используют по прямому назначению.

Но все это не имело никакого значения, потому что ничего авантюрного от меня не требовалось: предстояло всего лишь подойти к двери и нажать кнопку звонка. После чего подождать. Потом снова подождать.

Я посмотрел на Резерфорда.

— Вы уверены, что адрес правильный?

— Конечно. Но, может быть, сначала стоило позвонить по телефону?

— Возможно. — Я повернулся к двери, начал притоптывать.

— А почему еще раз не позвонить? — спросил Резерфорд.

— Вам не кажется, что это невежливо?

— При чем тут вежливость? Она могла не услышать.

Я кивнул, соглашаясь с ним.

— Вы правы. Рискну.

И рискнул. На этот раз жал кнопку дольше, чтобы уже не думать, что звонок могли не услышать. Когда отпустил, воцарилась такая неестественная тишина, что захотелось нажать кнопку звонка в третий раз, лишь бы хоть чем-то ее заполнить. Но вместо этого я сцепил руки за спиной, покачался на каблуках и стал разглядывать этот чертов кошачий лаз. Даже Резерфорд мог забраться в дом через него, а это говорило о многом. В конце концов голова у адвоката была с метеорологический зонд.

— Пожалуй, нам придется заглянуть сюда в другой раз. — Он приподнял округлые плечи.

— Возможно, вы и правы.

Но Резерфорд ошибся. Потому что, когда мы уже собрались уйти, за панелями матового стекла мелькнула тень, и я услышал, что в замке поворачивается ключ. Дверь открылась, и мы увидели женщину средних лет, которая держала тарелку с едой в одной руке и вилку в другой. На женщине был яркий фартук, седеющие волосы она завязала в конский хвост.

— Что? — спросила она, затянув «о» до бесконечности.

— Мы… — начал я и посмотрел на Резерфорда.

— Goedemorgen,[7] — весело поздоровался он и продолжил в том же тоне. Я ничего не понимал, пока не услышал «Лауис Рейкер», после чего Резерфорд указал на меня, объяснил, что мы — «Engles», и, наконец, спросил, не говорит ли она на нашем языке.

— Да, — скучным голосом ответила женщина. — Но я — не госпожа Рейкер. Я — ее сиделка.

— Правда?

Она кивнула.

— Мы можем поговорить с госпожой Рейкер?

Женщина глубоко вздохнула, вскинула руки, при этом вилка и тарелка оказались на уровне плеч; выражение ее лица говорило, что она знает об этом не больше нашего.

— Вы, разумеется, можете попробовать, — обнадежила нас сиделка. — Но она не говорит на английском, думаю, не говорит.

— Мой друг сможет мне все перевести. — Я указал на Резерфорда.

Сиделка пожала плечами, попятилась от двери, приглашая нас войти взмахом вилки.

— Хорошо. Идите за мной.

Я глянул на Резерфорда. Потом первым переступил порог, и мои ноги сразу утонули в толстом ворсе темно-красного ковра. Едва я вошел, у меня защипало глаза, словно в них брызнули лимонным соком. В доме стоял невероятно сильный кошачий запах. У меня вообще аллергия на кошек, но здесь запахом кошек пропитался не только воздух, но и сам дом. Ковер в кошачьей шерсти и пятнах кошачьей мочи, провонявшие кошками обои, кошачья еда в миске у моих ног. Кошка, ничего, кроме кошки. Но я нигде не видел маленькой твари, ответственной за все это.

Я чихнул, поднял руку к лицу, отчего пропитанный кошачьими миазмами воздух ударил мне в нос, снова чихнул.

— Вы в порядке, дорогой мальчик? — спросил Резерфорд, входя следом и вытирая ноги.

— Отчасти. — Я держал палец под носом и крепко сжимал веки.

— У вас аллергия на кошек? — догадалась сиделка.

— На некоторых кошек, — ответил я и едва подавил очередной чих.

— Надо вот так. — Она положила вилку на тарелку, взялась за мою переносицу большим и указательным пальцем освободившейся руки, сильно сжала.

Я поморщился, опять хотел чихнуть, но вдруг понял, что не получается. Вероятно, отвлекала боль — женщина давила на переносицу очень сильно.

— Лучше? — спросила сиделка.

Я осторожно кивнул, пытаясь вырваться из ее цепких пальцев, но она вцепилась в меня мертвой хваткой. Спотыкаясь, я плелся за ней, ничего не видя за ее пальцами. Наконец мы оказались в тускло освещенной комнате, расположенной по левую руку от прихожей.

— Вот так, — повторила она, куда-то поставила тарелку и подняла к переносице мою безвольную руку. — Попробуйте.

— Хорошо, — выдавил я из себя.

— Сядьте, пожалуйста.

Она подтолкнула меня, и я плюхнулся на мягкий диван с шерстяным покрывалом, возможно, сотканным из кошачьей шерсти. Резерфорд бросил на меня сочувственный взгляд и опустился рядом, взвихрив наполненный аллергенами воздух. Я выхватил из кармана носовой платок, чихнул, а когда пришел в себя и огляделся, то увидел, что мы не одни.

У противоположной стены сидела женщина, давно перешагнувшая пенсионный возраст. Очень полная, с распухшими запястьями и лодыжками, — наверное, она давно разменяла девятый десяток. На ней было синее цветастое платье, на коленях лежало несколько одеял, а на одеялах — причина моих страданий, гигантская рыжая кошка с невероятно раздутым телом. Создавалось ощущение, что, когда она в последний раз покидала дом, ее поймали подростки и забавы ради надули гелием. Зверюга лениво подняла голову, глянула на нас, но тут же уткнулась мордой в передние лапы и закрыла глаза, довольная тем, что может отравлять воздух, даже не шевелясь.

Я опустил платок и попытался изобразить улыбку, но старуха не отреагировала, и мне не осталось ничего другого, как задаться вопросом, видит ли она нас вообще. Глаза у нее были очень маленькие, похожие на крошечные потускневшие от времени изумруды. Она смотрела в какую-то точку в паре футов над головой Резерфорда. Я тоже взглянул туда, а Резерфорд последовал моему примеру, но, кроме обоев, мы там ничего не увидели. Переглянулись и повернулись к сиделке.

— Карине, — нараспев обратилась сиделка к старухе, совсем как к ребенку, застеснявшемуся незнакомцев. — Карине, — повторила она, потом посмотрела на нас, показывая, что бессильна.

Старуха рассеянно поглаживала кошку. Она знала о нашем присутствии? У меня создалось впечатление, что она и бровью не повела, если бы я схлопнул у нее под ухом пакет из-под чипсов.

— Она глухая? — спросил я.

Сиделка покачала головой.

— А с кем-нибудь общается?

— Иногда, — сиделка натужно улыбнулась. — Но гости у нее бывают нечасто.

Я как раз подумал о том же. Старуха цеплялась за кошку, как за единственное близкое ей существо, и смотрела перед собой, сжав губы, с таким выражением лица, будто ее кресло приближалось к самой высокой точке «американских горок», чтобы потом рухнуть вниз.

— Вы давно у нее работаете? — полюбопытствовал Резерфорд у сиделки.

— Всего месяц, — ответила та, пожав плечами.

— Вы что-нибудь знаете о ее сыне? Она о нем говорит?

— Да. Вон он. — Обрадовавшись возможности хоть чем-то помочь, сиделка потянулась к небольшому столику у стены, на котором стояла фотография в рамке.

Мы принялись разглядывать запечатленного на ней мужчину. Возрастом и комплекцией Лауис Рейкер походил на Резерфорда, но волос у него было побольше — лысина только начала формироваться. Брови, сросшиеся между собой, черные дыры на месте выбитых или вырванных зубов, оставшиеся зубы — кривые, далекие от белизны. Самыми выразительными у него были глаза. Лауис смотрел прямо в объектив, и не вызывало сомнений, что при жизни умом он не блистал.