Внезапно Виктория повернула налево по отходящей от тротуара пешеходной дорожке, вымощенной каменными, блестящими от дождя плитами.

— Нам сюда. — Она указала на здание из темного камня.

— Умница, — одобрил я ее выбор, за что был удостоен мрачного взгляда.

Виктория привела меня к церкви Нотр-Дам-де-Виктуар — приземистой, скромной, так не похожей на одноименный собор, который находился в нескольких километрах. Большие парадные двери мы нашли незапертыми, и Виктория вошла первой. Внутри царили полумрак и прохлада. Пол был вымощен плитами известняка, от которых гулко отдавался каждый шаг. Я поднял голову к сводчатому каменному потолку, вода капала с бровей и носа.

Виктория повела меня по центральному проходу нефа к алтарю внушительных размеров, из белого мрамора, со статуей Иисуса, распятого на кресте, и фресками с изображением верующих, поднявших глаза к небесам. Церковь пустовала. На темных деревянных скамьях не было ни души.

Виктория повернула налево, я — за ней. Бочком мы протиснулись вдоль скамьи. У самого края, рядом с приделом, где я заметил множество мраморных табличек с надписями, Виктория села, положила папку для картин рядом с собой. Я опустился на скамью с другой стороны папки.

— Хочешь, чтобы я отгадал, что внутри? — спросил я.

— Просто открой папку. — Она стряхнула воду с плеча. — Может, к этой истории содержимое папки отношения не имеет.

Если вы задаетесь вопросом, откуда взялась папка, то ответ прост: из депозитного ящика Катрины Ам в хранилище отделения «Банк Сентраль», которое находилось рядом с улицей Кенкампуа. Как мы добыли папку? Что ж, это надо объяснить. Прежде всего нам требовалась магнитная карточка, выданная банком Катрине, вот почему прошлой ночью мне пришлось еще раз побывать в ее квартире. И где я нашел карточку? Пришлось пораскинуть мозгами. Я упоминал однажды, что уже видел предмет, в котором Катрина спрятала карточку, только не сразу это сообразил. Обнаружил я ее под фотографией Катрины и мужчины с забранными в конский хвост волосами, которая лежала лицевой стороной вниз в туалетном столике. Побывав в квартире Катрины во второй раз, я решил, что фотографию убрали по каким-то личным причинам — скорее всего, потому, что мужчина сильно огорчил Катрину. Но, вернувшись в третий раз, я уже знал, что женщина предпочитает прятать ценные вещи под картоном рамок. Только не сразу это вспомнил и потратил час на бесполезные поиски. Я нашел карточку с магнитной полосой в зазоре между обратной стороной фотографии и картонкой.

После этого мне оставалось только убедить Викторию посетить отделение «Банк Сентраль». Ах, да — и прикинуться Катриной Ам. Поначалу она отказывалась, и понятно почему, но после того, как я связался с Бруно по телефону и он подтвердил, что проблем не возникнет, начала сдавать позиции. В конце концов, привел я еще один аргумент: Бруно — точно не убийца, раз согласился нам помочь. А я никоим образом не мог пойти в банк, потому что даже те редкие моменты, когда я максимально схож с метросексуалом, никто и никогда не принял бы меня за француженку. Единственная опасность подстерегала Викторию у входа в коридор, ведущий к хранилищу, где охранник мог попросить Викторию предъявить документы. Но как мы и договаривались с Бруно, он подошел к охраннику за пару минут до появления Виктории и занял его разговором, когда Виктория появилась у столика в начале коридора. Поэтому она лишь помахала водительским удостоверением, прежде чем написать «Катрина Ам» в регистрационной книге.

Честно говоря, в ожидании нашей встречи я немного сомневался, что Виктория все-таки пойдет в банк и мы реализуем намеченный план. Наверное, мне следовало больше верить в себя и Викторию, потому что все прошло без сучка и задоринки и теперь папка лежала на скамье между нами.

Я открыл защелки, откинул клапан и начал доставать лежащий в папке предмет — как оказалось, картину, написанную маслом, — и после первого взгляда у меня чуть не снесло крышу.

— Черт побери! — вырвалось у меня.

— Ш-ш-ш! — Виктория ткнула меня в бок и посмотрела на статую Марии Магдалины справа от нас.

Я сглотнул слюну, кивнул и уже полностью вытащил картину. Поставил пустую папку на пол, показал картину Виктории. Поскольку она не врубалась, прошептал на ухо фамилию художника.

— С ума сойти! — Виктория прикрыла рот рукой.

Я улыбнулся.

— Теперь ты понимаешь?

У Виктории округлились глаза. И губы под рукой образовали большую букву «О». Она покачала головой, изумленная донельзя.

— Она не настоящая.

— Ты думаешь?

— Не может быть настоящей.

Мы переглянулись, ни один не знал, что и сказать. Я коснулся пальцами холста, почувствовал нанесенные на него слои масляной краски. Картина принадлежала кисти Пикассо, она входила в число его наиболее известных работ кубистского периода.

— В последний раз я видел ее в Музее современного искусства в Центре Помпиду, — нарушил я паузу.

— И как она называется?

— «Гитарист».

Виктория повернулась ко мне, скорчила гримаску.

— И где гитара?

— Разве ты не видишь? Вот… это — дырка в центре гитары. А это рука гитариста. По крайней мере я всегда думал, что это рука.

— Трудно все это разглядеть.

— В этом смысл. Ты можешь проводить у этой картины долгие дни и находить в ней все новое и новое.

Виктория вновь посмотрела на картину, вздохнула.

— Ты любитель живописи, Чарли. И сколько она стоит?

— Трудно сказать. На открытом рынке при подтверждении подлинности… не знаю, наверное, десятки миллионов.

— Миллионов, — театрально прошептала Виктория, пожалуй, слишком громко.

Я огляделся, кивнул, поднял руку, призывая не реагировать столь эмоционально.

— Но мы говорим не об открытом рынке. Продать что-то такое… если произведение искусства краденое, нелегко. Кража такой картины привлекает пристальное внимание. А если продавать из-под полы… ну, не знаю… сто тысяч, максимум двести.

— Такая разница?

— Ничего не поделаешь.

— И каковы шансы, что это — подлинник?

Я покачал головой.

— Думаю, мы должны исходить из того, что это подделка. Я ничего не слышал о краже этой картины. Мне представляется, что это хорошая копия, но без сравнения с оригиналом трудно что-либо утверждать.

Виктория кивнула, обдумывая мои слова. Я потянулся к папке, чтобы вернуть в нее картину.

— Одно мы знаем точно, — продолжил я, — из-за этой картины убили женщину.

— Ты думаешь, это та самая картина, за которой все гоняются? Может, тут какая-то путаница?

— Нет. — Я покачал головой. — Пьер показывал мне фотографию картины, которую хотел заполучить его клиент, и это была та сцена на Монмартре.

— Но эта картина наверняка как-то связана с той.

— Согласен. Я только не знаю, как. И есть один нюанс, о котором я тебе не успел сказать. Ситуация осложнилась.

— В каком смысле?

— Пьера арестовали.

Лицо Виктории застыло. Она коснулась меня рукой.

— Арестовали?

— Боюсь, что да. Он не пришел. Вместо него там оказался другой человек.

И я рассказал Виктории о встрече с Натаном Фармером — что он мне сказал, чем угрожал; кроме того, я упомянул, что и ему срочно потребовалась картина с монмартрской сценкой. Поначалу Виктория совсем запуталась, мне пришлось повторить все, а уж когда до нее дошло, нам не осталось ничего другого, как вздыхать и покачивать головами.

— Ты думаешь, этот человек действительно может осуществить свои угрозы? — спросила Виктория.

— Да, — я пожал плечами, — или нет. Но считаю, лучше исходить из того, что может.

— Раньше тебе приходилось встречаться с такими, как он?

— К счастью, нет. Он посредник, решает проблемы. Люди с деньгами платят ему, чтобы получить желаемый результат. Судя по одежде и автомобилю, дела у него идут очень хорошо.

— Он манипулирует людьми? Такая у него профессия?

— Ты попала в точку.

— Так он — преступник?

— Цивилизованный преступник. С самыми разными интересами.

— В число которых входят и картины.

— Вероятно. — Я выдохнул. — Скажи мне, какое впечатление произвел на тебя Бруно?

Виктория всплеснула руками, словно не знала, что и сказать.

— Нервный. Молодой. Чуть запутавшийся, но честный.

— Не убийца?

— Трудно сказать. Но я склоняюсь к тому, что нет.

— И он не пытался заглянуть в папку?

— Ни разу. А когда я вернула ему деньги, очень обрадовался.

— Значит, о ростовщике он говорил правду. Как я понимаю, мой гребешок он тебе не отдал?

— Как ни странно, нет. И, предупреждая твой следующий вопрос, я не поинтересовалась, сколько у него ушло времени на открывание второго наручника. — Виктория ухватилась за спинку скамьи, изучающе посмотрела на меня. — Чарли, знаешь, о чем я подумала? Об ограблении банка можно забыть. Документы, которые мы нашли спрятанными в картине… ты не думаешь, что они могут быть связаны с кражей произведений искусства?

— Ты говоришь про детальный план кражи картины Пикассо из известного на весь мир музея в центре Парижа?

Виктория кивнула.

— Если на то пошло, именно так я и думаю.

ГЛАВА 21

Площадь Жоржа Помпиду — большущая бетонная плита, обжитая голубями, уличными артистами и карманниками. Мы торопливо пересекли ее, наклонив головы. Меня, конечно, больше всего заботила пластиковая папка, которую я нес в руке. Очень не хотелось, чтобы картина промокла. Впереди возвышалась громада из стали и стекла — Центр Помпиду. Здание это словно вывернули наизнанку: разноцветные трубы, короба, тоннели разместили снаружи. По ним сливалась дождевая вода, проходили электрические и другие кабели, подавался воздух. В больших прозрачных тоннелях размещались эскалаторы, по которым посетители поднимались или спускались с этажа на этаж. Когда я впервые увидел это здание, у меня возникло ощущение, что в реальный мир перенесли декорации из мультфильма «Семья Джетсонов».[16]

— Какой он огромный, — выдохнула Виктория, шагая рядом со мной.

— То ли еще будет, когда ты увидишь его изнутри.

Действительно, размеры потрясали. Вынеся все системы жизнеобеспечения здания и эскалаторы за стены, архитекторы создали огромное внутреннее пространство. Потолок фойе находился на высоте третьего или четвертого этажа, а пол был вымощен плитами гладкого, прочного материала, сейчас выпачканного множеством следов. На стенах разместились огромные, яркие неоновые вывески, большущие плакаты и плоские экраны. Войдя, мы увидели ряд билетных стоек. Предусмотрели в фойе и место для магазинчиков и кафе.

— Мы не можем сразу идти в музей, — сказала Виктория, практически не шевеля губами.

— Это еще почему?

— Картина… — Она скосила глаза на папку в моей руке. — Нельзя нам с ней ходить.

— Во-первых, перестань паниковать. Это выглядит подозрительно. И, во-вторых, почему бы тебе не купить нам билеты в Музей современного искусства, пока я разберусь с картиной?

— Но…

— Доверься мне. Я знаю, что делаю.

Уж не знаю почему, но Виктория спорить не стала. Я оставил ее у касс с тем, чтобы она вновь пустила в ход свой французский, а сам зашагал к гардеробу. Изящно одетая женщина, стоявшая за перегородкой красного цвета, жестами предложила отдать ей промокший пиджак, но я покачал головой и протянул пластиковую папку. Она взяла ее не сразу, и у меня возникла ужасная мысль, что она собирается проверить содержимое папки, но, как выяснилось, она лишь прикидывала, куда ее поставить. Уверенность разом вернулась ко мне. Я подумал, что такое случалось очень часто. Возможно, художники, которые приходили в музей, приносили с собой незаконченные картины, чтобы почерпнуть здесь вдохновение. Наверное, точно так же поступала и Катрина. Ее квартира находилась в десяти минутах ходьбы от Центра Помпиду, а отделение банка, где она хранила картину, еще ближе.

— Voila,[17] — женщина протянула мне пластиковый кружок с номером серого цвета, размером с монетку в один евро, но тоньше. Я поблагодарил ее, сунул номерок в карман брюк, повернулся и увидел, что Виктория идет ко мне, одной рукой откидывая с лица мокрые волосы. В другой она держала два билета и буклет.

— Я взяла карту. Пикассо на пятом этаже.

— Отлично. Папка пристроена. — Я указал на гардероб, и на лице Виктории отразилось сомнение. — Лучшее место, — заверил я ее.

— Ты не боишься, что они заглянут в папку?

— Никогда. Пошли.

По внешним эскалаторам мы поднялись на четвертый этаж, где начиналась экспозиция современного искусства, а потом, по лестнице внутри здания, на пятый, где размещалась постоянная экспозиция. Виктория сверилась с картой и у полотна Ротко,[18] которое висело перед нами, повернула налево, выведя меня на застекленную террасу. Здесь стояло несколько скульптур, а за ними я увидел крыши Парижа, силуэт музея д\'Орсе, вдали — Большую арку,[19] небоскребы квартала Дефанс и, конечно же, проглядывающую сквозь пелену дождя Эйфелеву башню. Стены галереи были выкрашены в ослепительно белый цвет, разительно контрастирующий с медовыми тонами деревянного пола. Повсюду стояли скамейки, приглашающие присесть и полюбоваться шедеврами искусства.

«Гитариста» мы нашли во второй галерее, среди коллекции кубистских работ Пикассо и Жоржа Брака.[20] Остановились в нескольких метрах от картины, застыли в благоговейном молчании. Конечно же, я не мог приставить картину из пластиковой папки к оригиналу, чтобы сравнить их, но поразительное сходство сомнений не вызывало. И, судя по всему, о том же подумала Виктория, когда цокнула языком.

— Господи… — едва слышно прошептала она.

— Похоже, не правда ли?

— Очень даже. Только подумать, эта стоит миллионы. А сколько можно выручить за ту, что внизу?

— Проданную как репродукция? Честно говоря, не знаю. Само имя Пикассо стоит очень дорого.

— Знаешь, я вроде бы уже понимаю, почему картина так называется. Если стоять на расстоянии, замечаешь все новые подробности.

— Ты про знаки фунта стерлинга?

Виктория улыбнулась.

— Пикассо был клевым парнем. — Я сцепил руки за спиной.

— В смысле дамским угодником.

— И это тоже. Но дело в том, что он вызывает у меня самые теплые чувства.

— Родственные души?

Я искоса глянул на нее.

— Просто ты ничего не знаешь. Хочешь услышать мою любимую цитату от Пикассо? «Если есть, что украсть, я украду».

Виктория закатила глаза.

— Я очень сомневаюсь, что его слова надо понимать буквально.

— А как еще их можно понимать?

Она покачала головой, словно я рассердил ее, а я подошел поближе и хорошенько разглядел картину, и не только ее. Рама без каких бы то ни было завитушек, изготовленная из качественного дерева, выглядела очень тяжелой. Похоже, ее регулярно полировали. Защитное стекло прикрывало картину спереди и, возможно, сзади. Я не мог посмотреть, как картина крепилась к стене. Если бы ее держали тросы, спускающиеся с потолка, я бы, наверное, точно сказал, снабжена картина датчиками охранной сигнализации или нет. Но место крепления находилось на обратной стороне — то ли крюк, то ли болты. Я попытался заглянуть за край рамы, но, конечно же, ничего не увидел. Наверное, я получил бы большее представление о том, как крепится картина, если бы прижался щекой к белой стене и посветил в щель фонариком, но подумал, что тем самым привлеку к себе внимание сотрудницы музея, которая сидела на черном пластиковом стуле у входа в галерею.

Я отошел от картины и вновь всмотрелся в нее. Приглушенные коричневые, серые, черные тона, резкие, четко выписанные углы. Сам по себе каждый индивидуальный «куб» казался бессмыслицей, но как только глаз охватывал картину в целом, сразу же начинал проступать общий замысел. Словно складывались элементы головоломки.

Повернувшись, я увидел, что Виктория вскинула голову и оглядывает потолок. Потом принялась жевать губу, одновременно поворачиваясь вокруг своей оси. Наконец, она подошла к арке, которая вела в коридор. А когда вернулась, глаза ее возбужденно поблескивали.

— Забыла тебе сказать, — заговорила она нарочито небрежно, словно собиралась упомянуть о каком-то пустячке. — Мне сделали эти фотографии.

— С негативов, которые лежали в конверте?

— Да, я по пути в банк отдала их в лабораторию. Думаю, теперь тебе будет интересно на них взглянуть.

— Правда?

— Я так думаю.

Она наклонила голову, полезла в сумочку и рылась в ней, пока не вытащила конверт из желтой глянцевой бумаги. Откинула клапан, достала из конверта шесть цветных фотографий. Я не взял фотографии, потому что не смог оторвать глаз от другого предмета, который увидел в сумочке.

— Коричневый конверт! — Мой голос осип от напряжения. — Скажи мне, это конверт из картины?

— А что?

— Виктория, — меня передернуло, — тебе следовало оставить его в гостинице.

— Я подумала, что он нам понадобится. И потом мне кажется, что в моей сумочке он будет в большой безопасности.

— А если бы сумочку выдернули у тебя из рук?

— Никогда в жизни у меня не выдергивали сумочку. Так почему такое могло случиться сегодня?

Я посмотрел на нее, не зная, что и сказать. Ситуация мне совершенно не нравилась, однако не хотелось привлекать внимание наблюдавшей за залом сотрудницы музея.

— Послушай, надеюсь, ты не обидишься, но я бы предпочел, чтобы конверт ты отдала мне.

Виктория насупилась.

— Послушай, если я его потеряю, вина будет моя, ладно? Всю ответственность я беру на себя, — продолжил я.

— Как скажешь. — В голосе звучала детская обида, но она достала из сумочки уже изрядно помятый конверт, протянула мне. Я сунул его во внутренний карман пиджака и ослепительно улыбнулся Виктории.

— А теперь я хочу взглянуть на фотографии.

— Пожалуйста.

Я взял фотографии, просмотрел их. Через несколько мгновений поднял голову и встретился с Викторией взглядом. Мы оба улыбнулись.

— Спасибо, что сделала их. Я забыл напомнить тебе и…

— Да ладно… Мне можно доверять, знаешь ли.

Я это знал. А кроме того, я знал, что разглядываю сейчас фотографии зала, в котором мы стояли. Но вместо того чтобы незаконно фотографировать картины, фотограф сосредоточился на верхней его части, где стены смыкались с потолком. И запечатлел лампы, распылители воды, вентиляционные решетки и… камеры наблюдения.

Я прошел к арке, повторив маршрут Виктории, заглянул в узкий коридор. На стенах в рамках висели забранные под стекло газетные статьи о Пикассо и Браке. Справа от пола до потолка были стеклянные панели. Чуть дальше по коридору нашлось место огнетушителю, пожарному шлангу, красному ведру с песком. Позади уголка средств пожаротушения находились стеклянные двери запасного выхода, которые вели на лестницу. Повешенная над дверьми камера наблюдения смотрела прямо на меня. Все это я уже видел на одной из фотографий. Я собрался поделиться своими наблюдениями с Викторией, когда заметил, что сотрудница музея, хмуря брови, пристально смотрит на меня.

Я доброжелательно ей улыбнулся, сунул фотографии в карман пиджака, по соседству с коричневым конвертом. Потом взял Викторию под руку и повел мимо сотрудницы музея в центральный зал. Не остановился, чтобы полюбоваться бронзовой скульптурой лошади, перегородившей нам дорогу, или огромной абстракцией Пикабиа[21] на стене, и повел Викторию направо, мимо зала Матисса.

— Давай выпьем кофе, — предложил я. — Там и поговорим.

Виктория ответила недоуменным взглядом; в ответ я подмигнул ей и сквозь толпу посетителей направился к выходу из музея. На эскалаторе, помещенном в стеклянный тоннель, мы поднялись на шестой этаж. По пути к застекленной террасе я объяснил, что сотрудница музея обратила на нас внимание, а мы не должны вызывать подозрений, помня о фотографиях и документах, которые лежат у меня в кармане.

— То есть мы исходим из того, что эти документы — часть плана кражи «Гитариста»? — спросила меня Виктория.

— Полагаю, что да. Хотя план этот не представляется мне детально проработанным.

— Но, если добавить картину из хранилища в банке Катрины, все становится более-менее понятным. Оригинал собирались заменить подделкой.

— Согласен. Непонятно другое — почему все пытаются добраться до этих документов? — Я похлопал себя по пиджаку. — Без подделки толку от них никакого.

— Наверное, толк все-таки есть. Всегда можно украсть картину и не пытаясь скрыть кражу.

— Можно. Но, если бы ставилась задача просто украсть, не уверен, что потребовались бы чертежи зала и электрические схемы.

Я подвел Викторию к столику на краю террасы, у стекла, за которым простирался город. Виктория села на стул из белого пластика, я остался стоять, изучая меню.

— Закажи мне, пожалуйста, эспрессо, — попросил я. — Мне нужно в туалет.

— А поесть?

— Сейчас не хочу. Еще найди мне пепельницу, и я буду счастлив.

Она сощурилась.

— Тебе нужно поесть, Чарли. Ты такой бледный.

— Пожалуй, позже. Сейчас хочу умыться холодной водой. Никак не могу окончательно проснуться.

Я улыбнулся Виктории, вышел из кафе, прошел мимо какой-то временной экспозиции, следуя указателям.

Выглядел туалет очень стильно. Серые стены и красные полы подчеркивали белоснежность раковин и писсуаров. Все кабинки пустовали. Туалет принадлежал только мне.

Я стоял перед писсуаром в глубокой задумчивости. Странное это ощущение: находиться в знаменитом музее, восхищаться знаменитой картиной, зная при этом, что разработан план ее кражи. Такое обычно происходило в книгах, а не в реальной жизни. Если на то пошло, что-то похожее имело место быть в моем первом романе о Майкле Фолксе.

Назывался он «Фолкс и пять пальцев». Моего героя наняли, чтобы украсть картину из художественной галереи в центре Берлина, но, разумеется, его план детализацией намного превосходил тот, что нашел я. Фолкс проникает в галерею днем, прячется чуть ли не до самого вечера, потом залезает в вентиляционную систему и ползет по коробам, пока не оказывается над той частью галереи, где вывешена картина. Ждет закрытия, спускается на высокопрочной проволоке и перенацеливает лучи лазерных датчиков с помощью карманных зеркал, чтобы они не могли зафиксировать его присутствие. Потом нейтрализует датчики давления, подсоединенные к картине, и задействует миниатюрную лебедку, которая поднимает его и картину к люку вентиляционного короба. Хотя подделкой он оригинал не заменяет. Я задался вопросом, а почему не додумался до этого? И тут же ответил. Фолкс совершал кражу ночью, когда галерея не работала, и узнать о ней могли лишь через несколько часов, когда его уже и след простынет.

Выходит, Пикассо намеревались украсть днем? Для этого и понадобилась подделка?

Справив нужду, я переместился к раковине. Махнул рукой перед датчиком, вмонтированным под краном, намылил и вымыл руки. Включил воду еще раз и ополоснул лицо. Провел руками по волосам, протер шею. И уже потянулся к контейнеру с бумажными полотенцами, чтобы вытереть лицо и руки, когда дверь туалета открылась.

Вошли двое мужчин, которых я сразу узнал. Майк, манчестерский хиппи с косичками (и все в том же красном свитере), что работал в «Парижских огнях», и итальянец с блестящими, завитыми волосами, к которому так прижималась Пейдж в баре после моей встречи с читателями. Как его звали? Марио? Луиджи? Нет, Паоло.

— Привет, — поздоровался я, протягивая только что вымытую руку.

Манчестерец руку мне не пожал. Вместо этого достал из-под свитера револьвер и нацелил мне в грудь. Очень большой и старый, словно из фильма о Первой мировой войне. Кисть манчестерца в сравнении с ним казалась совсем маленькой, ствол выглядел пушечным. Я обратил внимание, что он без перчаток, из чего сделал вывод, что стрелять в меня манчестерец не собирается. Но, поскольку я забыл надеть кевларовый бронежилет, когда отправлялся в музей, мне не хотелось проверять правильность собственной версии.

— Что происходит?

— Обыщи его, — приказал манчестерец итальянцу, указав на мой пиджак свободной рукой.

Итальянец направился ко мне расслабленной походкой, словно природные суставы ему заменили на эластичные. При этом он жевал жвачку, всем своим видом показывая, что занимается обысками по три раза на дню. Ленивым жестом велел мне поднять руки, начал обыскивать. Нашел и очешник с отмычками и микроотвертками, и конверт из коричневой бумаги, и фотографии. Передал находки манчестерцу, который их припрятал, продолжая держать меня на мушке.

В туалет вошел пожилой господин. Замер на пороге, увидев нас троих, почувствовал: что-то не так.

— Bonjour, — поздоровался с ним итальянец, чмокнув жевательной резинкой, хлопнул меня по спине, сжал плечо.

— Bonjour, — механически повторил я.

Пожилой господин кивнул, не отреагировав на мой молящий взгляд. Он проследовал в одну из кабинок и, как только за ним закрылась дверь, манчестерец вновь наставил на меня револьвер. Я опять поднял руки, скрывая между пальцами гардеробный номерок, который успел достать из кармана брюк. Не хотел, чтобы они заполучили и номерок, но не знал, куда его спрятать. Я подумал о том, чтобы незаметно уронить его в рукав, но тогда он мог выпасть в любой момент, да еще незаметно для меня.

Итальянец продолжил обыск, забрал у меня бумажник, сигареты, визитную карточку Натана Фармера. Передал все это манчестерцу, потом опустил мои руки и подтолкнул к двери. И манчестерец тут же оказался рядом.

— Пойдешь с нами. И никаких выкрутасов.

Я уже собрался сострить, но предпочел промолчать. Ствол уперся мне в спину чуть пониже почки. Я подумал о том, чтобы бросить номерок, но он бы стукнулся об пол. И в карман вернуть его не мог, потому что такое движение руки привлекло бы их внимание.

— Будешь вести себя как положено? — спросил манчестерец.

— Слово скаута.

— Хорошо. Выходим отсюда.

Я подчинился и первым вышел за дверь. Втроем, я — впереди, они — чуть сзади, мы пересекли магазин, миновали вращающуюся стеклянную дверь. Тут большинство посетителей музея поворачивали налево, к эскалаторам. Манчестерец направил меня направо, к лифтам. Кабины находились на других этажах, но дожидаться, пока хотя бы одна остановится на шестом, мне не пришлось. Меня повели к двери, выходящей на металлическую лестницу и предназначенной для использования в аварийных ситуациях. Ручки на половинках двери — алюминиевые трубки — находились в горизонтальном положении. На обеих ручках висели таблички с надписью на французском и английском: «Пользоваться только при эвакуации здания». На подходе к двери итальянец выступил вперед и протянул руку к одной из алюминиевых трубок.

— Не трогай, — предупредил его я.

Он повернулся, во взгляде читалось сдержанное любопытство. Я указал на датчик, установленный над дверью.

— Он подсоединен к системе сигнализации. Если вы хотите вывести меня без шума, нам придется воспользоваться эскалатором.

Итальянец вроде бы обдумал мои слова, пренебрежительно усмехнулся. Между зубов мелькнула жвачка. Он повернул трубку в вертикальное положение, и дверь открылась. Я уже приготовился услышать вой сирены, но шумовой фон не изменился. Подняв голову, я увидел свинцовую пластинку, установленную между датчиком и дверью. Ловкость рук, что тут скажешь.

Манчестерец вновь ткнул мне в спину стволом, выталкивая на лестничную площадку. Повернувшись, я увидел, как итальянец закрыл за нами дверь, в самый последний момент острогубцами сняв свинцовую пластинку, и замкнул цепь, не подняв тревоги.

— Виртуоз, — похвалил я. — Думаю, второй раз вижу твою работу. Первый видел у себя дома. Это же ты вскрыл замки, правда?

Итальянец не ответил. Он жевал резинку и смотрел вниз, на лестничные пролеты. Поднял голову, кивнул манчестерцу: все чисто. Манчестерец подтолкнул меня. Не так чтобы сильно, но я споткнулся, замахал руками, чуть не покатился по лестнице. Нет, я не собирался бежать. Просто мне требовался предлог, чтобы поднести руку к лицу. На ногах удержаться удалось, я выпрямился и при этом проглотил уже отправленный в рот номерок.

Он легко скользнул в горло.

ГЛАВА 22

— Перестань кашлять, — фыркнул манчестерец.

— Не могу, — прохрипел я. — У вас нет воды?

Он сощурился.

— Ты что-то задумал?

— Ничего я не задумал, — ответил я и вновь закашлялся.

Номерок вроде бы застрял, хотя… я точно знал, что не застрял. Не сомневался, что он уже у меня в желудке. Но создавалось ощущение, будто застрял, и меня это тревожило. Я представил себе, что номерок перегородил пищевод, как запорный клапан. Возможно, это была чушь, но я хотел чего-нибудь выпить, чтобы убедиться, что путь по пищеводу открыт.

— Передай нам вон ту банку, — попросил манчестерец итальянца.

Итальянец вел автомобиль. Мы с манчестерцем сидели на заднем сиденье «Пежо» с форсированным двигателем. Револьвер уперся мне в бедро. И как быстро мы ехали! Хотите услышать мое определение опасности? Борьба с удушьем в тот самый момент, когда на тебя направлено дуло револьвера, а ты сидишь в машине, которая мчится по забитым автомобилями улицам Парижа.

Итальянец обогнул такси, выехав на встречную. Ускорился, вернулся на свою полосу и при этом потянулся за банкой с колой, на которую указывал манчестерец.

Я принял банку, открыл. И тут мое положение стало еще более опасным. Я не мог знать, сколь долго банка пролежала в автомобиле, но купили ее определенно не вчера. Сладкая, вязкая, без единого пузырька жидкость медленно потекла в горло, и я едва сумел подавить рвотный рефлекс.

— Куда вы меня везете? — спросил я, все-таки переправив колу в желудок.

— Не волнуйся, — ответил манчестерец. — Скоро приедем.



Как выяснилось, привезли они меня в книжный магазин. Мне следовало это предположить, но я уже представлял себе, как мы приезжаем в заброшенный дом на окраине города, где меня связывают, в рот вставляют кляп, а потом избивают до полусмерти. Несомненно, именно так обошлись бы с Фолксом, если бы эту сцену писал я. К счастью для меня, авторство на этот раз принадлежало другому, и в результате я очутился в комнате наверху, в углу которой стоял ни к чему не подключенный унитаз, а одна из дверей (я еще открыл ее по просьбе Пейдж) вела в кабинет Франчески.

Сигареты мне вернули. Я получил их от манчестерца вместе с пепельницей, чашкой чая с молоком и стулом с высокой спинкой. Сел и закурил, решив, что буду курить до тех пор, пока не изгоню изо рта привкус протухшей колы. Конечно, события развивались не по самому экстремальному сценарию, который я мог бы себе представить, но меня привезли не на званый обед. Револьвер перешел к итальянцу, и он, усевшись на унитаз, целился не то чтобы в меня, но определенно в мою сторону. И я против своей воли то и дело заглядывал в ствол. Дыра на срезе казалась мне такой большой и черной, что я, наверное, смог бы в нее заползти. Словно зарядили револьвер не пулями, а неуправляемыми ракетными снарядами.

Я не заметил никаких следов Пейдж. Ее не было в комнатах, мимо которых мы проходили, а из торгового зала не доносился ее голос. Я не мог понять, имеет ли она отношение к этой истории. Она солгала мне насчет Бруно, но это не означало, что она играла какую-то роль в происходящем. А что, кстати, происходило? У меня создалось ощущение, что мы кого-то ждем, но полной уверенности в этом не было. Может, итальянец собирался держать меня на мушке, пока я не обкурюсь до смерти.

— Скажите хоть, почему я здесь? — спросил я.

Манчестерец поднял голову, посмотрел на меня, лицо его оставалось бесстрастным. Он сидел на полу у окна, просматривал содержимое конверта из коричневой бумаги. Я молча наблюдал, как он поднимает пленки, просматривает их на фоне окна, водит пальцем по электрическим схемам. Его совершенно не удивляло, что все это лежало в конверте, не шокировали манчестерца и фотографии камер наблюдения в зале музея. Создавалось впечатление, что именно это он и надеялся найти.

— Хоть намекните, — добавил я, не услышав ответа.

— Подожди. Скоро все узнаешь.

Неужели? Мне очень хотелось ему поверить, но я сильно сомневался, что так оно и будет. Я уже начал опасаться, что относительно главного навсегда останусь в неведении. Я постоянно продолжал узнавать что-то новое, загадок только прибавлялось, и я все дальше отдалялся от ответа на интересующие меня вопросы: кто убил женщину в моей квартире и как мне обелить свое имя? Более того, меня затягивало в ограбление века. А мне ничего этого не хотелось. Прежняя простая и спокойная жизнь полностью меня устраивала.

Я с сожалением вздохнул, вспомнив эту прежнюю жизнь, и вытянул ноги перед собой. Впервые обратил внимание на ковер: толстый, красивый, наверняка дорогой. Я бы сказал, показушный, если бы он не обтрепался по краям, из-за чего часть досок была открыта. И кто знал, когда его в последний раз пылесосили? Я бы поставил на никогда. Грязь и пыль просто въелись в него. Поэтому пепельница, которую принес мне манчестерец, казалась насмешкой. Начни я стряхивать пепел на ковер, грязнее он бы не стал.

Я вновь поднес сигарету ко рту. С каждой затяжкой дрожь, сотрясавшая мое тело, затихала, хотя успокоиться я никак не мог. Смотрел на клубы дыма над головой и мечтал о том, чтобы отделаться от всего этого. Достали меня загадки, которые постоянно приходилось решать, да устал я до крайности. Более всего хотелось заснуть, а выспавшись, открыть глаза и увидеть, что все трудности волшебным образом рассосались сами собой.

И что сейчас поделывает Виктория, подумал я. Решила, что я сбежал от нее или поняла: что-то не так? Я склонялся к первому варианту и очень об этом сожалел. Только-только наши отношения начали налаживаться, и тут такое. Я надеялся, что мне удастся оправдаться — правда, не знал, когда выпадет такой шанс. Если выпадет вообще.

Мои размышления прервали шаги. Скрипнул ключ в замке, я увидел, как поворачивается ручка. А через мгновение оказался лицом к лицу с весьма экзотической личностью.

— Судя по всему, ты ожидал увидеть мужчину, — услышал я.

И, откровенно говоря, поначалу мне показалось, что передо мной мужчина. Может, из-за одежды: все черное — сапоги, джинсы, рубашка. Потом, правда, я заметил, что рубашка на груди чуть округляется в двух местах, а на правой руке поблескивает тоненький золотой браслет. Свои каштановые волосы дама не расчесывала и, возможно, не мыла с того самого дня, когда в этой комнате на пол постелили ковер. Они более всего напоминали спутанную гриву. Косметикой она не пользовалась, так что кожу покрывала сеть морщин и морщинок. И выглядела болезненно худой — возможно потому, что носила очень уж обтягивающую одежду, более всего напоминая укротительницу львов, разве что без хлыста. Поначалу я подумал, что ей под семьдесят, но когда она заговорила густым, рыкающим баритоном, накинул еще несколько годков.

— Так ты — Чарли Ховард, — начала она.

— Виновен! — Я затушил окурок в пепельницу.

Она всмотрелась в меня из-под тяжелых век, потом из заднего кармана достала сигареты. Сунула одну в рот, закурила, заполнила легкие едва ли не третью кубометра дыма.

— Моложе, чем я ожидала. — В голосе слышалась легкая хрипотца.

Я пожал плечами. А что следовало сказать?

Женщина вышла на центр комнаты, встала прямо передо мной. Одну руку она прижимала к животу, поддерживая ладонью локоть другой, в которой держала сигарету у самых губ. Еще раз глубоко затянулась.

— Я — Франческа, — продолжила она, протягивая руку с обгрызенными, ненакрашенными ногтями.

— Привет, Франческа. — Я пожал руку, найдя, что она шершавая и безжизненная. — Вы хозяйка этого магазина, так?

Франческа выдохнула дым, по широкой дуге обвела комнату рукой. Я заметил, как в дыре под мышкой сверкнула белая кожа.

— С тысяча девятьсот шестьдесят первого года, — уточнила она. — Многие великие писатели заглядывали сюда. И некоторые прекрасные книги написаны в этих стенах.

— Под дулом револьвера? — спросил я, указав на итальянца.

Франческа повернулась, ее плечи поникли.

— Паоло, — гласные звуки у нее звенели, как и положено уроженке Италии, — мы не варвары.

Итальянец опустил глаза, положил револьвер на ковер. Мы, конечно, еще не вели разговор на равных, но я решил, что это шаг в правильном направлении.

— Я велела им не причинять тебе вреда, особо это подчеркнула.

— Это хорошо. Вы их выдрессировали.

— Ха! — Франческа откинула голову и громко расхохоталась, совсем как пират в детском фильме. Правда, отсмеявшись, не хлопнула рукой по бедру, хотя жест этот не показался бы неуместным.

— Я знала, что ты меня повеселишь. Поняла это по книге.

— Так вы ее прочитали?

— Я читаю все, что выкладывается на стол. Это нерушимое правило.

— Я польщен.

— Я не сказала, что книга мне понравилась.

Она посмотрела на меня, вскинув брови. Я ждал, что она вновь рассмеется, но нет: судя по всему, она не стала горячей поклонницей моего таланта.

— Подозреваю, твой диапазон довольно ограничен.

— Зависит от того, как далеко зашвырнуть меня в воду.

Франческа хищно прищурилась, опять глубоко затянулась. Оставшейся части сигареты могло хватить еще на пару затяжек, но Франческа бросила окурок на пол и мыском сапога растерла в пыль.

— Пожалуйста, не испытывай мое терпение.

— Постараюсь. Но уж позвольте спросить, почему я здесь?

— Все просто, — ответила Франческа. — Картина.

— Картина?

— Которую ты украл.

— Украл?

Франческа скорчила гримаску, повернулась к итальянцу, щелкнула пальцами.

— Книга. Паоло, принеси ее.

Итальянец поднялся с унитаза и проследовал в кабинет Франчески. Через несколько мгновений вернулся с экземпляром «Путеводителя честного вора по Амстердаму». Передал книгу Франческе, которая открыла ее на первой странице и протянула мне.

Я тут же узнал свой почерк — там было написано: «Моему протеже».

— Где вы ее взяли? — спросил я.

— В квартире Катрины, — ответила Франческа. — Майк нашел ее в то утро, когда я отправила его и Паоло за картиной.

Так вот как они вышли на меня! Я покопался в памяти и вспомнил: Бруно вынимает книгу из рюкзака, кладет на кухонный столик. Они нашли книгу и предположили, что ее там оставил я. То еще предположение. Даже я никогда не позволял себе такой беспечности.

Генри Мэйхью

— Я надписал книгу, но это не означает, что я побывал в той квартире.

Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами

— Тогда объясни вот это. — Манчестерец помахал в воздухе бумагами из конверта. Поднялся, передал их Франческе. Она их просмотрела, губы разошлись в улыбке.

— Великолепно! — Она продемонстрировала кривые, в никотиновых пятнах зубы. — Умный мальчик.

Henry Mayhew

Я не знал, относится сие ко мне или к манчестерцу, но подумал, что значения это не имеет. В любом случае разговор сдвигался в наиболее интересующем меня направлении.

THE LONDON UNDERWORLD IN THE VICTORIAN PERIOD

— Ну, может, я там и побывал, — признал я. — Но вот ваши мальчики… Как я понимаю, именно они влезли в мою квартиру?

Authentic First-Person

Франческа оторвалась от бумаг, подмигнула мне, нисколько не смутившись.

Accounts by Beggars,Thieves and Prostitutes

— И оставили послание на компьютере? — добавил я.

© Перевод, «Центрполиграф», 2023

— Идея Паоло. — Ее лицо затуманилось.

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

— Автор послания указан не был.

Брейсбридж Химинг

Она закатила глаза, словно уже говорила об этом с итальянцем.