Шоссе 9W, Милтон, штат Нью-Йорк
Пока Габриэлла и Верлен ехали по неширокому шоссе, ведущему из Милтона, они выкурили полпачки сигарет. «Порше» пропитался тяжелым, резким запахом дыма. Верлен открыл окно, чтобы впустить свежий воздух. Хотелось, чтобы Габриэлла рассказывала дальше, но лучше не настаивать. Она казалась ослабевшей и утомленной, как будто воспоминания о прошлом истощили ее, — под глазами появились темные круги, плечи поникли. Сигаретный дым, плавающий по салону, разъедал Верлену глаза, но Габриэлла как будто ничего не замечала. Она давила педаль газа, стремясь побыстрее добраться до монастыря.
За окном мелькал заснеженный лес. Деревья тянулись вдоль шоссе, и глаз Верлена различал заиндевевшие березы, сахарные клены и дубы. Верлен высматривал признаки того, что они вскоре будут на месте, — деревянный указатель, направленный в сторону монастыря, или церковный шпиль, возвышающийся над деревьями. Дома он нанес на карту путь от Нью-Йорка до Сент-Роуза, отметив все мосты и шоссе. Монастырь расположен в нескольких милях севернее Милтона. Они должны очутиться там совсем скоро.
— Посмотрите в зеркало, — попросила Габриэлла неестественно спокойным голосом.
Верлен повиновался. За ними следовал черный «мерседес».
— Они едут за нами уже несколько миль, — сказала Габриэлла. — Похоже, они не махнули на вас рукой.
— Вы уверены, что это они? — оглядываясь, спросил Верлен. — Что же делать?
— Если я попытаюсь скрыться, — сказала она, — они последуют за нами. Если я продолжу ехать вперед, мы одновременно доберемся до Сент-Роуза, и нам придется сразиться с ними там.
— И что нам делать?
— Они нас не упустят, — проговорила Габриэлла. — В этот раз — ни за что.
Габриэлла притормозила и резко развернула машину. «Порше» забуксовал, описывая полукруг на заснеженной дороге, и чуть не опрокинулся. На мгновение показалось, что автомобиль завис в воздухе и сейчас, перевернувшись, рухнет на лед, хотя колеса оставались на земле. Габриэлла снизила скорость и вцепилась в руль, пытаясь удержать управление. Как только машина обрела устойчивость, она до упора выжала педаль газа и помчалась по высокому пологому холму. Мотор оглушительно заревел. Камушки гравия стучали в ветровое стекло.
Верлен оглянулся. Черный «мерседес» свернул вслед за ними и не отставал.
— Они здесь, — сообщил он.
Габриэлла прибавила газу, поднимаясь на вершину холма. Заросли деревьев сменились покрытой снегом лощиной, посреди нее стоял красный ветхий сарай, похожий на пятно крови на снегу.
— Хоть и люблю я эту машину, но скорости ей не хватает, — сказала Габриэлла. — Обогнать их не получится. Мы должны попытаться сбить их с пути. Или спрятаться.
Верлен осмотрел лощину. От шоссе до сарая простирались лишь заснеженные поля. Позади сарая через еловый перелесок дорога взбиралась на другой холм.
— Мы можем доехать до вершины? — спросил Верлен.
— Непохоже, что у нас есть выбор.
Габриэлла тронулась и поехала мимо сарая. Дорога медленно и неуклонно поднималась. Когда они доехали до перелеска, черный «мерседес» был у самого подножия холма, так что Верлен мог хорошо разглядеть лица сидящих впереди.
Тот, кто сидел в пассажирском кресле, высунулся из окна, нацелил ружье и выстрелил, но не попал.
— Я не могу ехать быстрее, чем они, — огорченно сказала Габриэлла.
Держась одной рукой за руль, она бросила Верлену кожаную сумочку.
— Найдите мой пистолет.
Верлен расстегнул молнию и стал рыться в куче предметов, пока пальцы не коснулись холодного металла. Он вытащил со дна сумочки небольшой серебристый пистолет.
— Вы когда-нибудь стреляли из пистолета?
— Никогда.
— Я научу вас, — сказала она. — Снимите предохранитель. Теперь откройте окно. Держите крепко. Хорошо, теперь выпрямите руку.
Пока Верлен учился держать оружие, человек в «мерседесе» прицелился.
— Минутку, — сказала Габриэлла.
Она отклонилась в другую сторону и замерла, чтобы Верлен мог выстрелить в ветровое стекло.
— Стреляйте, — велела Габриэлла. — Ну!
Верлен навел ствол пистолета на «мерседес» и нажал спусковой крючок. В переднем стекле автомобиля появилась паутина трещин. Габриэлла притормозила, «мерседес» проломил ограждение и с металлическим скрежетом покатился с вершины холма. Верлен посмотрел на перевернутую вверх дном машину, на ее вращающиеся колеса.
— Блестящий выстрел, — проговорила Габриэлла, подъехала к обочине и выключила зажигание.
Она с гордостью посмотрела на него, приятно удивленная его меткостью.
— Дайте пистолет. Я должна убедиться, что они мертвы.
— Вы уверены, что это необходимо?
— Разумеется, — фыркнула она, взяла пистолет, вышла из машины и перелезла через ограждение. — Идемте, я хочу вам кое-что показать.
Верлен последовал за Габриэллой вниз по ледяному склону, ступая по снегу след в след. Над головой собрались темные тучи. Они висели неправдоподобно низко, как будто могли в любой момент опуститься в лощину. Габриэлла попросила Верлена выбить ветровое стекло «мерседеса». Пока он выбивал каблуком осколки стекла, она присела и заглянула в машину.
— Вы попали в водителя, — сказала она, приглашая Верлена взглянуть на мертвеца.
— Новичкам везет.
— Видимо, так и есть.
Тело другого мужчины лежало в двадцати футах, лицом в снег.
— Одним выстрелом двух зайцев. Второго выбросило, когда машина переворачивалась.
Верлен не верил своим глазам. Человек превратился в существо, которое он видел из окна поезда прошлой ночью. На спине росли алые крылья, перья засыпал снег. По коже Верлена побежали ледяные мурашки, и он не мог понять — то ли от холода, то ли от открывшегося зрелища.
Тем временем Габриэлле удалось распахнуть дверцу, она обыскала «мерседес» и вытащила оттуда спортивную сумку — ту самую, которую он накануне оставил в «рено».
— Это моя, — обрадовался Верлен. — Они забрали ее, когда разбили вчера мою машину.
Габриэлла расстегнула сумку и осмотрела содержимое.
— Что вы ищете?
— Что-нибудь, что поможет понять, сколько знает Персиваль, — пояснила Габриэлла, изучая бумаги. — Он их видел?
Верлен заглянул ей через плечо:
— Я не показывал ему этих документов, но, может, показали эти парни.
Габриэлла отвернулась от места аварии и стала подниматься по заснеженному холму к автомобилю.
— Надо спешить, — сказала она. — Для добрых сестер из Сент-Роуза опасность гораздо ближе, чем я думала.
Верлен сел на место водителя, решив, что оставшиеся до монастыря мили машину поведет он. Он развернул «порше» и выехал на шоссе. Вокруг царили тишина и спокойствие. Высокие холмы спали под снежным покровом. Позади остался заброшенный сарай. Несмотря на несколько царапин и протечку в двигателе, старый «порше» бодро мчался вперед. За прошедшие десять минут внешне ничего не изменилось, но Верлен чувствовал себя другим человеком. Обтянутый кожей руль скользил под ладонями, сердце тяжело билось. Перед глазами то и дело вставали увиденные трупы.
Почувствовав, о чем думает Верлен, Габриэлла проговорила:
— Вы поступили правильно.
— Я никогда раньше не держал в руках пистолет.
— Это были жестокие убийцы, — сказала она так, словно убийство было для нее самым обычным делом. — В мире добра и зла надо уметь видеть разницу.
— О такой разнице я не думал.
— Это, — негромко сказала Габриэлла, — пройдет, если вы останетесь с нами.
Верлен сбросил скорость и остановился возле знака «Стоп» перед поворотом на автостраду.
— Эванджелина — одна из вас? — спросил он.
— Эванджелине очень мало известно об ангелологии. Мы ничего не говорили ей об этом, когда она была маленькой. Она неопытна и послушна — черты, которые бы уничтожили ее, не будь она так умна. Поручить ее попечению сестер монастыря Сент-Роуз решил ее отец-католик. Он искренне верил, что монастырь — лучшая защита от опасности для юных леди. С этим ничего не поделаешь. Он был итальянцем. Подобные представления у них в крови.
— И она послушалась его?
— Простите?
— Ваша внучка оставила все, что ей было дорого, просто потому, что ей так сказал отец?
— Можно рассуждать о том, что значит в вашем понимании «дорого», — ответила Габриэлла. — Но вы правы: Эванджелина поступила так, как ей велели. Лука привез ее в США после того, как убили мать Эванджелины, мою дочь Анджелу. Думаю, у нее было строгое религиозное воспитание. Он, наверное, с ранних лет готовил ее к переезду в Сент-Роуз. Иначе почему туда добровольно отправилась юная одаренная девочка?
— Какое-то средневековье, — возмутился Верлен.
— Вы не знали Луку, — сказала Габриэлла. — И вы не знаете Эванджелину. Надо было видеть их привязанность друг к другу. Они были неотделимы. Кажется, Эванджелина сделала бы все, что велел отец, даже отдала бы жизнь за церковь.
Они молча ехали по автостраде, только рычал мотор «порше». По обеим сторонам дороги возвышались деревья. Странно, всего час назад все было спокойно. Но теперь за каждым деревом, на каждом повороте, каждом боковом шоссе, вливающемся в автостраду, казалось, таилась засада. Верлен жал на газ, разгоняя «порше». То и дело он посматривал в зеркало, словно сзади в любой момент мог появиться черный «мерседес» с воскресшими убийцами.
Монастырь Сент-Роуз, Милтон,
штат Нью-Йорк
Эванджелина и Селестина поднялись в лифте на четвертый этаж, кожаный футляр висел на плече Эванджелины. Когда двери открылись, старая монахиня остановила ее.
— Идите, дорогая, — сказала она. — Я отвлеку остальных, чтобы вы могли выйти отсюда незамеченной.
Эванджелина поцеловала Селестину в щеку и оставила ее в лифте. Как только она вышла, Селестина нажала кнопку, и двери закрылись. Эванджелина осталась одна.
Добравшись до кельи, Эванджелина забрала самые ценные вещи — четки и небольшую сумму наличными, которую она скопила за несколько лет. Сердце заболело, когда она обвела глазами комнату. Совсем недавно она думала, что никогда не уедет отсюда. Она считала, что вся ее жизнь будет полна бесконечных обрядов, молитв, что все дни ее будут похожи, как близнецы. Она просыпалась бы каждое утро, чтобы молиться, и каждый вечер засыпала бы в комнате, выходящей на темную реку. Но неожиданно все рассыпалось, растаяло, как лед в потоке Гудзона.
Мысли Эванджелины прервал непонятный шум из внутреннего двора. Она выбежала из комнаты, распахнула окно и глянула вниз. Вереница черных джипов ворвалась на подъездную аллею в виде подковы, которая огибала церковь Девы Марии Ангельской. Двери джипов открылись, и на монастырскую лужайку вышла группа странных существ. Прищурившись, Эванджелина попыталась получше рассмотреть их. Они были одеты в одинаковые черные пальто, черные кожаные перчатки и тяжелые ботинки в стиле милитари. Пока они шли по двору к зданию монастыря, она заметила, что их количество постоянно увеличивается, как будто они материализуются из холодного воздуха. Взглянув дальше, за границу монастыря, она увидела, что существа появляются из темнеющего леса, перебираются через каменную стену, входят в высокие железные ворота. Похоже, они ждали в укрытии несколько часов. Монастырь Сент-Роуз был полностью окружен гибборимами.
Прижав к себе кожаный футляр, Эванджелина в испуге отпрянула от окна и побежала по коридору, стуча в двери, отвлекая сестер от занятий и молитв. Она включила все лампы, и резкий свет нарушил уютную атмосферу четвертого этажа, выставив напоказ потертые ковровые покрытия и облупившуюся краску, унылое однообразие их замкнутой жизни. Исходя из опыта предыдущего нападения, сестрам нужно немедленно покинуть монастырь.
Усилия Эванджелины заставили старших сестер выйти из комнат. Они толпились в коридоре, в смятении оглядываясь вокруг, с непокрытыми, растрепанными волосами. Эванджелина услышала вдалеке голос Филомены, готовящей сестер к сражению.
— Идите, — велела Эванджелина. — Спускайтесь по черной лестнице на первый этаж и следуйте указаниям матери Перпетуи. Доверьтесь мне. Скоро вы все поймете.
Сопротивляясь желанию самой повести их вниз, Эванджелина протолкнулась сквозь толпу монахинь и, пробившись к деревянной двери в конце холла, открыла ее и побежала по винтовой лестнице. В комнате наверху башенки было очень холодно и темно. Она встала на колени возле кирпичной стены и вытащила камень, закрывающий тайник. Из отверстия в стене она извлекла металлическую коробку, где хранился блокнот «Ангелология» с прикрепленной сзади фотографией. Она раскрыла блокнот на последних страницах. Там были научные записи ее матери, переписанные ясным четким почерком Габриэллы. Мать умерла за эти строки с цифрами. Эванджелина не могла потерять их.
Окна башенки замерзли, стекла расцвели сине-белыми узорами. Эванджелина попыталась очистить во льду пятнышко, подышала на стекло, потерла его ладонью, но стекло оставалось туманным. Отчаянно желая увидеть, что происходит внизу, она сняла ботинок и разбила окно каблуком, быстро вытащила из рамы осколки. Теперь ей был виден внутренний двор.
Ледяной воздух хлынул в башню. Она видела реку и лес, с трех сторон обступивший монастырь. Во дворе собралось множество существ в темной одежде. Даже глядя сверху, Эванджелина чувствовала исходивший от них холод. Под окном было больше пятидесяти существ, возможно, даже сто. Они собирались в шеренги.
Внезапно, словно по команде, они одновременно сбросили одежду. Их обнаженную кожу окружали сияющие ореолы. Они стояли, выпрямившись, на пустынной аллее, огромные, похожие на греческие статуи. На спинах распахнулись большие красные острые крылья, перья блестели в неярком утреннем солнечном свете. Она сразу же узнала этих тварей. Они в точности походили на ангелоподобных созданий, которых она видела на складе в Нью-Йорке, когда прибежала туда вслед за отцом. С тех пор прошли годы, она выросла и вдруг ощутила соблазн, какого никогда прежде не испытывала. Их тела были необычайно прекрасны, настолько чувственны, что ее пронзило желание. Но даже затуманенным сознанием Эванджелина понимала, что в них чудовищно все — от манеры стоять до того, как они распахивали крылья.
Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она почувствовала специфический запах. Это был угольно-землистый запах дыма. Внимательно осмотрев двор, она заметила, что несколько существ собрались возле монастыря и раздувают огонь крыльями. Костер разгорался, разбрасывая искры. Дьяволы напали.
Эванджелина сунула блокнот с ангелологическими записями в кожаный футляр и побежала вниз по винтовой лестнице, чтобы спуститься прямо в часовню Поклонения. Запах дыма становился все сильнее, густые клубы плавали на лестничных клетках. Понимая, что может оказаться в западне, она побежала быстрее, крепко сжимая в руке футляр. Очевидно, нижние этажи уже горели. Но все равно казалось невозможным, что пожар распространился так быстро и с такой силой. Она вспомнила существ, стоявших перед огнем, мощные взмахи их крыльев. Она задрожала. Гибборимы не остановятся, пока от монастыря не останется только пепел.
Монастырь Сент-Роуз, Милтон,
штат Нью-Йорк
Верлен едва смог разобрать надпись «Сент-Роуз» на богато украшенных воротах из кованого железа, таким густым дымом заволокло монастырь. Возле толстой известняковой стены стоял его раскуроченный «рено» с разбитыми окнами. Его всю ночь заносило снегом, он обледенел. Ворота были открыты. Припарковавшись, Верлен увидел вереницу черных джипов, которые выстроились один за другим перед церковью.
— Видите тот автомобиль? — спросила Габриэлла, указывая на белый «ягуар», скрытый среди деревьев в конце подъездной дороги. — Он принадлежит Оттерли Григори.
— Родственница Персиваля?
— Его сестра, — сказала Габриэлла. — Я имела большое удовольствие познакомиться с ней во Франции.
Она взяла пистолет и вышла из «порше».
— Если она здесь, то можно предположить, что Персиваль тоже здесь и что они оба имеют отношение к пожару.
Верхние этажи заволокло дымом, и хотя Верлен видел какое-то движение внизу, разобрать, что там происходит, не представлялось возможным. Он вышел из машины и направился вслед за Габриэллой.
— Что вы делаете? — Она скептически взглянула на него.
— Иду с вами.
— Мне нужно знать, что вы ждете в машине. Когда я найду Эванджелину, нам надо будет очень быстро уехать. Я завишу от того, насколько вы будете готовы. Обещайте, что останетесь тут.
Не дожидаясь ответа, Габриэлла сунула пистолет в карман длинного черного пальто и пошла в сторону монастыря.
Верлен прислонился к ближайшему джипу, глядя, как Габриэлла исчезает за углом. Ему очень хотелось последовать за ней, несмотря на ее указания. Вместо этого он прошел вдоль шеренги к белому «ягуару». Приставив ладонь ко лбу, он заглянул в окно. На бежевом кожаном сиденье лежала папка с результатами его расследования, сверху — фотография фракийской монеты. Он попробовал открыть дверь. Обнаружив, что она заперта, он осмотрелся в поисках чего-нибудь, чем можно открыть машину. Только тогда он заметил Персиваля Григори, который шел к автомобилю.
Верлен быстро спрятался за выступ каменной стены, окружающей монастырь. Вдоль нее он прокрался ближе к зданию, хрустя кедами по насту, и остановился возле отверстия в стене, откуда была видна главная лужайка. Увиденное поразило его. Густой черный дым поднимался над бушующим огнем; языки пламени лизали монастырь. Но еще больше изумляло зрелище целой армии существ, как две капли воды похожих на тех, которых они с Габриэллой убили. Около сотни подлых крылатых чудовищ заполонили монастырский двор.
Он напряг зрение. Они казались чем-то средним между птицей и животным, полулюди-полумонстры. На спинах — роскошные красные крылья. Они так ярко сияли, что вокруг существ образовалась светящаяся дымка. Габриэлла подробно описала ему гибборимов, он понял, что именно их видел ночью из окна поезда, но до сих пор в глубине души не верил в их реальность.
Сквозь пламя и дым Верлен разглядел новые группы гибборимов. Они атаковали монастырь, яростно взмахивая огромными крыльями. Чудовища парили в воздушных потоках, опускаясь на здание, словно бумажные змеи. Они казались необыкновенно легкими, как будто их тела были иллюзорными. Их движения были настолько слаженными и мощными, что Верлену сразу стало ясно — победить их невозможно. Существа подлетали в сложном атакующем танце, поднимались с земли в изящной стремительной оркестровке, одно за другим, а пламя все разгоралось. Верлен в ужасе наблюдал за разрушениями.
Одно существо стояло дальше других, на краю леса. Желая рассмотреть его, Верлен нырнул в заросли позади каменной стены и начал подбираться поближе, пока не оказался от него на расстоянии менее десяти футов, скрытый за кустарником. Он видел его изящные черты — орлиный нос, золотистые локоны, ужасающие красные глаза. Верлен сделал глубокий вдох, впитывая сладкий аромат всем телом. Габриэлла говорила, что этот аромат называли неземным те, кто имел счастье — или несчастье — столкнуться с гибборимом. Он сразу понял, каким опасным очарованием обладало существо. Верлен представлял их себе отвратительными, незаконнорожденными, результатами великой исторической ошибки, уродливыми гибридами духовного и плотского. Он и мысли не допускал о том, что они покажутся ему прекрасными.
Внезапно существо повернулось и оглядело лес, будто почуяло присутствие Верлена. Он увидел кожу шеи, длинную тонкую руку, очертания тела. Когда гигант направился к стене, подрагивая красными крыльями, Верлен совершенно забыл о том, зачем он сюда приехал, чего хотел и что будет делать потом. Он понимал, что должен бы испугаться, но когда гибборим подошел ближе, освещая своим сиянием все вокруг, Верлена охватило жуткое спокойствие. Яркое, рассыпающее искры пламя бушевало, смешиваясь с природным сиянием существа. Верлен стоял как загипнотизированный. Он понимал, что надо бежать, но ему захотелось подойти ближе к существу, коснуться его совершенного бледного тела. Он вылез из кустов и встал перед гибборимом, предавая себя в его руки. Он вглядывался в его стеклянные глаза, словно в поисках ответа на непонятную загадку.
Но вместо враждебности в пристальном взгляде существа было пугающее животное безразличие, пустота, ни плохая, ни хорошая. Казалось, ему не понять, что или кто перед ним. Его глаза были линзами, направленными в абсолютную пустоту. При виде Верлена на лице гибборима ничего не отразилось. Скорее всего, он его даже не заметил, как будто юноша был не чем иным, как частью леса, пнем или кроной дерева. Верлен понял, что видит существо, лишенное души.
Одним быстрым движением оно раскрыло красные крылья. Взмахивая сначала одним, а потом другим крылом так, что они осветились резким ярким светом пожара, монстр собрался с силами и оторвался от земли, легкий и воздушный, как бабочка, чтобы присоединиться к атакующим.
Часовня Поклонения, монастырь Сент-Роуз,
Милтон, штат Нью-Йорк
Ворвавшись в часовню Поклонения, Эванджелина обнаружила, что там все в дыму. Она глотнула горячего ядовитого воздуха. Он опалил ее кожу и обжег глаза, и несколько секунд она ничего не видела из-за выступивших слез. Словно в тумане, возникли силуэты сестер, собравшихся в часовне. Эванджелине показалось, что их одежды сливаются, образуя пятно сплошного черного цвета. Тусклый дымный свет наполнял церковь, мягко освещая алтарь. Она не понимала, почему сестры остаются в самом сердце пожара. Если они не выйдут, то задохнутся от дыма.
В смятении она повернулась, чтобы бежать через церковь Девы Марии Ангельской, и тут ей что-то попалось под ноги, и девушка тяжело упала на мраморный пол, ударившись подбородком. Кожаный футляр отлетел в сторону, почти невидимый в мареве. К своему ужасу, сквозь дым она разглядела сестру Людовику, на ее лице застыл страх. Оказалось, Эванджелина споткнулась о тело старухи, рядом лежала перевернутая инвалидная коляска. Одно колесо еще вращалось. Склонившись над Людовикой, Эванджелина возложила руки на ее теплые щеки и зашептала молитву, последнее прощание самой старшей из старших сестер. Затем осторожно закрыла Людовике глаза.
Поднявшись с четверенек, она огляделась вокруг. На полу часовни Поклонения валялись тела. Она насчитала четырех женщин, лежащих поодаль друг от друга в проходах между скамьями. Все они задохнулись. Эванджелину захлестнула волна отчаяния. Гибборимы пробили огромные дыры в окнах, завалив тела осколками. Куски цветного стекла были разбросаны по всей часовне, они лежали на мраморных плитах, похожие на леденцы. Скамьи были сломаны, изящные золотые часы с маятником разбиты, мраморные ангелы опрокинуты. Сквозь зияющее отверстие в окне виднелась лужайка перед монастырем. Заснеженный двор был заполнен тварями. Дым уходил в небо, пожар до сих пор продолжался. В окно врывался холодный ветер, проносясь через разрушенную часовню. Хуже всего было то, что скамеечки для коленопреклонения перед Телом Христовым были пусты. Цепь бесконечной молитвы прервалась. Это было настолько ужасно, что у Эванджелины перехватило дыхание.
Воздух у самого пола был немного чище, там было меньше дыма. Эванджелина легла на живот и поползла искать футляр. От дыма горели глаза; руки болели от усилий. Дым превратил некогда знакомую часовню в опасное место — аморфное, туманное минное поле с бесчисленными невидимыми ловушками. Если дым опустится ниже, она рискует задохнуться, как другие. Но если бы она сразу же покинула церковь, чтобы выбраться на улицу, то могла потерять драгоценный футляр.
Наконец Эванджелина заметила блеск металла — освещенные огнем, сверкнули медные застежки. Она потянулась и схватилась за ручку. Кожа футляра слегка обгорела. Поднявшись с пола, Эванджелина прикрыла нос и рот рукавом. Она вспомнила вопросы, которые Верлен задавал ей в библиотеке, как сильно его заинтересовало расположение печати на рисунках матери Франчески. Последнее письмо бабушки подтверждало его теорию: архитектурные чертежи были сделаны для того, чтобы отметить скрытый объект, который был засекречен матерью Франческой и охранялся почти двести лет. Точность, с какой были сделаны чертежи часовни, не оставляла сомнений. Мать Франческа что-то спрятала в дарохранительницу.
Эванджелина поднялась по ступенькам алтаря к замысловато украшенной дарохранительнице. Она стояла на мраморном пьедестале, дверцы были покрыты золотыми символами альфы и омеги, начала и конца. Дарохранительница была размером с небольшой буфет — достаточно, чтобы спрятать что-нибудь ценное. Эванджелина сунула футляр под мышку и потянула дверцы. Они были заперты.
Внезапно раздался грохот. Девушка обернулась как раз в тот момент, когда в витражное окно вломились двое существ, вдребезги разбив яркое стекло с изображением первой ангельской сферы. На монахинь посыпались золотые, красные и синие осколки. Эванджелина спряталась позади алтаря. Глядя на гибборимов, она почувствовала, как волосы зашевелились на голове. Они были еще больше, чем казались из башни, очень высокие, с огромными красными глазами и темно-красными крыльями, которые закрывали их плечи подобно плащам.
Один накинулся на скамеечки для коленопреклонения, швырнул их на пол и потоптался на них, другой обезглавил мраморного ангела, сильным ударом отбив голову от тела. В дальнем конце часовни еще одно существо схватило золотой подсвечник и с огромной силой бросило его в витраж с великолепным изображением архангела Михаила. Стекло раскололось с громким треском. Казалось, будто одновременно запела тысяча цикад.
Эванджелина крепко прижимала к груди футляр. Она понимала, что должна двигаться очень осторожно. Малейший шум — и ее тут же обнаружат. Она осматривала часовню, гадая, как выйти незамеченной, и вдруг увидела скорчившуюся в углу Филомену. Та медленно подняла руку, показывая, чтобы Эванджелина оставалась на месте. Пробравшись к алтарю, Филомена с потрясающей скоростью и точностью схватила небольшую дарохранительницу, установленную над ним. Она была сделана из литого золота, размером с канделябр, и, по-видимому, необычайно тяжелая. Тем не менее Филомена подняла ее над головой и обрушила на мраморный пол. Дарохранительница осталась целой, но небольшой хрустальный глазок в ее центре, око, сквозь которое можно было видеть Тело Господне, разбился.
Поступок Филомены был настолько кощунственным, что Эванджелина окаменела от потрясения. Среди разрухи, после ужасной гибели сестер она не видела причины совершать еще один акт вандализма. Но Филомена продолжала трудиться над дарохранительницей, раня пальцы о стекло. Эванджелина вышла из-за алтаря, спрашивая себя, что за безумие настигло Филомену.
Гибборимы заметили Филомену и двинулись к ней, ярко-красные крылья поднимались и опускались в такт дыханию. Один кинулся на Филомену. С фанатической верой в глазах и с силой, какую Эванджелина не могла бы в ней представить, Филомена вырвалась из чудовищных тисков, изящным движением схватила тварь за крылья и крутанула их. Огромные красные крылья оторвались. Гибборим упал на пол, скорчился в луже густой голубой жидкости, хлещущей из ран, и захрипел в агонии. Эванджелине показалось, что она в аду. Священнейшая часовня, храм ежедневных молитв, была осквернена.
Филомена вернулась к дарохранительнице, отбросила осколки хрусталя и триумфально подняла что-то над головой. Эванджелина увидела, что это ключик. Филомена порезалась, кровь текла по ее ладоням и запястьям. Эванджелина едва могла заставить себя посмотреть на изувеченное тело, а Филомена казалась совершенно спокойной. Но, даже охваченная ужасом, Эванджелина поразилась находке Филомены.
Филомена позвала ее, но оставшиеся в живых существа внезапно рухнули сверху на Филомену и стали рвать на ней одежду, словно ястребы, пожирающие грызуна. Черная ткань была не видна из-за яростно мелькающих блестящих красных крыльев. Но Филомене удалось выйти из положения. Собрав все силы, она изловчилась и бросила ключ Эванджелине. Эванджелина подняла его с пола и отпрянула за мраморный пьедестал.
Когда она выглянула снова, холодный свет падал на иссохшее обугленное тело сестры Филомены. Убийцы переместились в центр часовни, распахнув огромные крылья, как будто вновь собирались взлететь.
В дверях собралась толпа сестер. Эванджелина хотела предостеречь их, но, прежде чем она успела открыть рот, монахини расступились, и из-за их спин появилась сестра Селестина. Инвалидную коляску везли две сестры. Накидки на Селестине не было, седые волосы подчеркивали скорбные складки, прочертившие лицо. Сестры подвезли коляску Селестины к подножию алтаря, следом шли монахини в черных одеждах и белых наплечниках.
Гибборимы тоже смотрели, как сестры везут к алтарю коляску. Сестры зажгли свечи и обугленными головешками стали рисовать на полу вокруг Селестины символы — тайные знаки, которые Эванджелина видела в блокноте «Ангелология». Она много раз рассматривала их, но никогда не понимала их значения.
Кто-то взял Эванджелину за руку, и она тут же очутилась в объятиях Габриэллы. Ужас улетучился, и она оказалась просто молодой женщиной, которую обнимает любимая бабушка. Габриэлла поцеловала Эванджелину и быстро повернулась к Селестине, оценивая ее действия глазом знатока. Эванджелина с колотящимся сердцем во все глаза смотрела на бабушку. Хотя она выглядела старше и более худой, чем ее помнила Эванджелина, в присутствии Габриэллы Эванджелина почувствовала, что ей больше нечего бояться. Жаль только, пока нельзя поговорить с бабушкой наедине. Ей хотелось узнать ответы на множество вопросов.
— Что происходит? — спросила Эванджелина, внимательно глядя на застывших в неподвижности существ.
— Селестина велела изобразить магический квадрат, вписанный в священный круг. Это подготовка к церемонии вызова.
Сестры принесли венок из лилий и возложили его на седые волосы Селестины.
— Теперь они кладут цветочную корону на голову Селестины, это символизирует девственную чистоту вызывающего, — пояснила Габриэлла. — Я хорошо знаю ритуал, хотя никогда не видела, как его выполняют. Вызов ангела может оказать нам огромную помощь, немедленно избавив от врагов. В теперешней ситуации, когда монастырь осажден, а население Сент-Роуза превосходит осаждающих числом, это полезная мера, возможно, единственная, которая поможет нам победить. Но это невероятно опасно, тем более для женщины возраста Селестины. Опасность обычно сильно перевешивает пользу, особенно если ангела вызывают ради битвы.
Эванджелина повернулась к бабушке. У нее на шее сиял золотой кулон — точно такой же, как она подарила Эванджелине.
— А битва, — закончила Габриэлла, — как раз и есть то, ради чего Селестина проводит этот ритуал.
— Почему гибборимы затихли так внезапно? — спросила Эванджелина.
— Селестина их загипнотизировала, — пояснила Габриэлла. — Существует специальное заклинание. Мы учили его в юности. Видишь ее руки?
Эванджелина присмотрелась. Скрещенные руки Селестины лежали на груди, оба указательных пальца направлены к сердцу.
— Это заставляет гибборимов ненадолго замереть, — продолжала Габриэлла. — Скоро они придут в себя, и тогда Селестине надо будет действовать очень быстро.
Селестина взметнула руки в воздух, освобождая гибборимов от чар. Прежде чем они сумели напасть снова, она заговорила. Ее голос отдавался эхом в сводчатой часовне.
— Angele Dei, qui custos es mei, me tibi commissum pietate superna, illumina, custodi, rege, et guberna.
Эванджелина владела латынью. Она узнала в услышанном магическую формулу, и, к ее изумлению, чары начали действовать. Сперва подул легкий бриз. Слабый ветерок за несколько секунд превратился в бурю, пронесшуюся по нефу. В самом центре урагана, в ослепительной вспышке возникла сияющая фигура. Эванджелина забыла об опасности, которой грозил ритуал, об ужасных существах, толпившихся со всех сторон, и во все глаза смотрела на ангела. Он был огромный, с золотыми крыльями, распахнутыми во всю длину. Его руки были протянуты вперед, казалось, он манит всех к себе. Его окружало сияние, одежды светились ярче пламени. Свет лился на монахинь, достигал церковных хоров, сверкающий и жидкий, как лава. Тело ангела было одновременно физическим и эфирным. Когда он воспарил над Эванджелиной, она могла поклясться, что его тело прозрачно. Но самым необычным было то, что у ангела проявились черты Селестины, какой та была в юности. Когда ангел превратился в точную копию вызывавшей и стал золотистым близнецом Селестины, Эванджелина увидела, какой была когда-то девочка Селестин.
Ангел парил в воздухе, сияющий и безмятежный.
— Ты позвала меня во имя добра?
Сладкий мелодичный голос звучал с невероятной красотой.
Селестина с удивительной легкостью поднялась с инвалидной коляски и опустилась на колени посреди круга свечей. Белое одеяние ниспадало складками.
— Я позвала тебя как служителя Господа, чтобы сделать Божье дело.
— Ради Его святого имени, — продолжал ангел, — я спрашиваю: чисты ли твои намерения?
— Столь же чисты, как Его святое Слово, — ответила Селестина сильным ясным голосом, как будто присутствие ангела придало ей сил.
— Не бойся, ибо я посланник Божий, — сказал ангел. — Я пою хвалу Господу.
Церковь наполнила музыка, заглушив вой ветра. Послышалась песнь небесного хора.
— Хранитель, — сказала Селестина, — наше прибежище осквернили демоны. Они сожгли постройки и убили наших сестер. Как архангел Михаил раздавил голову змию, так и я прошу, чтобы ты сокрушил этих грязных захватчиков.
— Скажи мне, — попросил ангел, взмахнул крыльями и развернулся в воздухе, — где скрываются эти дьяволы?
— Они здесь, над нами, разоряют Его святое прибежище.
Мгновенно, так быстро, что Эванджелина не успела ничего понять, ангел превратился в огненный столб, из него вырвались сотни языков пламени и, в свою очередь, тоже превратились в ангелов. Эванджелина ухватилась за руку Габриэллы, чтобы удержаться на ногах под порывами ветра. Глаза воспалились, но она не могла оторвать взгляда от ангелов-воителей, которые с поднятыми мечами опускались в часовню. Монахини в ужасе кинулись прочь. Паника заставила Эванджелину очнуться от оцепенения, которое овладело ею при виде ритуала вызывания. Ангелы убивали гибборимов прямо в воздухе, тела обрушивались на алтарь.
Габриэлла подбежала к Селестине, Эванджелина поспешила следом. Старая монахиня лежала на мраморном полу, белое одеяние разметалось вокруг, венок из лилий сбился набок. Опустив руку на щеку Селестины, Эванджелина обнаружила, что кожа очень горячая, как будто монахиню ошпарило во время ритуала. Глядя на нее вблизи, Эванджелина пыталась понять, как такой слабой, тихой женщине, как Селестина, удалось победить этих тварей.
Несмотря на разбушевавшийся ураган, свечи не погасли, как будто появление ангела не повлияло на физический мир. Они ярко горели, бросая отблеск на кожу Селестины, и чудилось, что монахиня жива. Эванджелина поправила ее одежду, аккуратно подвернула белую ткань. Рука Селестины, пару секунд назад горячая, была ледяной. Всего за один день сестра Селестина стала ее истинным хранителем, провела по лабиринту и указала настоящий путь. На глаза Габриэллы тоже навернулись слезы.
— Это был блестящий ритуал вызывания, друг мой, — прошептала она, наклонилась и поцеловала Селестину в лоб. — Просто блестящий.
Вспомнив про Филомену, Эванджелина разжала ладонь и протянула бабушке ключик.
— Где ты взяла его? — спросила Габриэлла.
— В дарохранительнице, — ответила Эванджелина, указывая на хрустальные осколки на полу. — Он был внутри.
— Так вот где они его спрятали, — сказала Габриэлла, повертев ключ в руке.
Она подошла к большой дарохранительнице, сунула ключ в замок и открыла дверцу. Там лежал небольшой кожаный мешочек.
— Ну, здесь больше делать нечего, — подытожила Габриэлла.
Жестом позвав Эванджелину, она сказала:
— Идем, надо сейчас же уезжать. Опасность еще не миновала.
Монастырь Сент-Роуз, Милтон,
штат Нью-Йорк
Верлен шел через монастырскую лужайку, то и дело проваливаясь в снег. Всего несколько секунд назад обитель едва не сдалась под натиском атакующих. Стены монастыря были охвачены пламенем, двор был полон мерзких воинственных существ. Но вдруг, к чрезвычайному изумлению Верлена, сражение остановилось. Огонь мгновенно растаял в воздухе, оставив после себя обугленные кирпичи, раскаленный металл и резкий запах сажи. Существа переставали махать крыльями и падали на землю, словно пораженные электрическим током, снег усеяли переломанные тела. Шум во дворе стихал, последние клубы дыма рассеивались в небе.
Он присел перед мертвым телом и заметил кое-что странное. Исчезло не только сияние, существо полностью изменилось физически. После смерти кожа покрылась веснушками, родинками, шрамами, пучками темных волос. Белоснежные ногти потемнели, а когда Верлен перевернул тело на живот, он увидел, что крылья исчезли, на снегу остался лишь красный порошок. При жизни существа были наполовину людьми, наполовину ангелами. После смерти они стали только людьми.
Верлена отвлекли голоса, доносящиеся от церкви. Обитательницы монастыря Сент-Роуз высыпали во внутренний двор и принялись перетаскивать тела гибборимов на берег реки. Верлен искал среди них Габриэллу, но не мог найти. Там было множество монахинь, все одетые в тяжелые пальто и ботинки. Женщины собирались в маленькие группы и без колебаний приступали к делу. Поскольку тела были большими и громоздкими, одно существо могли утащить не меньше четырех сестер. Они медленно тянули трупы через двор, проделывая траншеи в слежавшемся снегу. Монахини сбрасывали тела в Гудзон, и те исчезали под гладкой поверхностью воды, как будто были сделаны из свинца.
Пока монахини работали, Габриэлла появилась из церкви с молодой женщиной. Лица обеих были закопчены. Он узнал в девушке черты Габриэллы — форму носа, острый подбородок, высокие скулы. Это была Эванджелина.
— Поехали, — сказала Верлену Габриэлла, прижимая к боку коричневый кожаный футляр. — Медлить некогда.
— Но в «порше» только два места, — проговорил Верлен, осознав проблему в тот самый момент, когда озвучил ее.
Габриэлла резко остановилась, как будто собственная непредусмотрительность раздражала ее гораздо больше, чем она хотела показать.
— Проблемы? — спросила Эванджелина.
Верлен почувствовал, как его притягивает ее мелодичный голос, спокойное поведение, внешнее сходство с Габриэллой.
— У нас двухместная машина, — объяснил Верлен, боясь, что Эванджелина неправильно поймет его.
Эванджелина смотрела на него на секунду дольше, чем следовало, как бы утверждаясь в мысли, что перед ней тот самый человек, которого она встретила накануне. Когда она улыбнулась, он понял, что не ошибся: между ними проскочила искра.
— Идите за мной, — сказала Эванджелина и стремительно направилась в другую сторону.
Она быстро пересекала двор, маленькие черные ботинки увязали в снегу. Верлен знал, что последует за ней повсюду, куда она скажет.
Нырнув между двумя фургонами, Эванджелина повела их по ледяному тротуару и впустила через боковую дверь в кирпичный гараж. Воздух здесь застоялся, но зато не было дыма. Она сняла с крючка связку ключей и потрясла ими.
— Садитесь, — пригласила она, указав на коричневый четырехдверный седан. — Я поведу.
НЕБЕСНЫЙ ХОР
Ангел запел, его голос поднимался и опускался в унисон с лирой. Словно в ответ на эту божественную гармонию, к нему присоединились остальные, каждый голос поднимался, чтобы создать небесную музыку, — и было это похоже на описанный пророком Даниилом сонм: десять тысяч раз по десять тысяч ангелов. Преподобный отец Клематис из Фракии. Заметки о первой ангелологической экспедиции. Перевод доктора Рафаэля Валко
Пентхаус Григори, Верхний Ист-Сайд, Нью-Йорк.
24 декабря 1999 года, 12.41
Персиваль поднялся в материнскую спальню, строгую белоснежную комнату под самой крышей. Сквозь стеклянную стену был виден весь город, серый мираж зданий с голубыми просветами неба. Лучи солнца скользили по гравюрам Гюстава Доре, которые давным-давно подарил Снейе отец Персиваля. На гравюрах были изображены легионы ангелов, нежащихся в солнечном свете, крылатые посланники располагались по кругу согласно иерархии. Когда-то Персиваль ощущал родство с ангелами на картинах. В теперешнем положении он смотреть на них не мог.
Снейя спала, вытянувшись на кровати. В забытьи, когда ее крылья были спрятаны, она походила на невинного упитанного младенца. Персиваль окликнул ее, положил руку на плечо. Она уставилась на него пристальным взглядом. Аура покоя, окружавшая ее, испарилась. Снейя села на кровати, развернула крылья и уложила их на плечи. Они были великолепно ухоженными, ряды цветных перьев тщательно уложены, словно их перебирали перед сном.
— Чего ты хочешь? — спросила Снейя. — Что случилось? Ты отвратительно выглядишь.
Стараясь оставаться спокойным, Персиваль ответил:
— Нам надо поговорить.
Снейя спустила ноги с кровати, подошла к окну. Было уже за полдень. В угасающем свете ее крылья блестели, как перламутровые.
— Я думала, всем известно, что я сплю.
— Я бы не беспокоил тебя, но дело срочное, — ответил Персиваль.
— Где Оттерли? Она вернулась, все прошло успешно? Я желаю знать подробности. Мы давно не использовали гибборимов столь масштабно.
Она волнуется, понял Персиваль.
— Я сама должна была пойти, — сказала она, сверкнув глазами. — Огни пожаров, взмахи крыльев, крики ничего не подозревающих — совсем как в былые дни.
Персиваль прикусил губу. Сказать было нечего.
— Твой отец приехал из Лондона, — сообщила Снейя, облачаясь в длинное шелковое кимоно.
Ее крылья, здоровые и бесплотные, совсем как крылья Персиваля когда-то, легко скользнули сквозь ткань.
— Идем, он как раз сейчас обедает.
В столовой сидел мистер Персиваль Григори Второй, нефилим лет четырехста от роду. Его сходство с сыном было поразительным. Он снял пиджак, крылья торчали сквозь рубашку. Школьником Персиваль нередко попадал в неприятности и оказывался в кабинете отца, и тогда крылья торчали так же нервно. Мистер Григори был строг, сварлив, холоден и безжалостно агрессивен, и крылья соответствовали характеру. Узким отросткам с унылыми перьями цвета рыбьей чешуи недоставало ширины и размаха. В общем, отцовские крылья были полной противоположностью крыльев Снейи. Персивалю нравилось, что родители так непохожи. Они жили раздельно уже почти сто лет.
Мистер Григори постукивал по столу авторучкой времен Второй мировой войны. Еще один признак нетерпения и раздражения, с детства знакомый Персивалю.
— Где ты был? Мы весь день ждем от тебя известий, — наконец произнес он.
Снейя обернула вокруг себя крылья и уселась за стол.
— Да, дорогой, расскажи нам — какие новости из монастыря?
Персиваль тяжело опустился на стул во главе стола, поставил рядом с собой трость и вздохнул. Руки дрожали, его бросало и в жар и в озноб одновременно. Одежда пропиталась потом. Каждый вдох опалял легкие, как будто воздух обернулся пламенем. Он медленно задыхался.
— Успокойся, сын, — презрительно бросил мистер Григори.
— Он болен, — резко сказала Снейя и положила жаркую ладонь на руку сына. — Успокойся, дорогой. Рассказывай, что случилось.
Отец разочарован, а мать выглядит беспомощной. Как собраться с силами, как поведать о несчастье? Снейя все утро не отвечала на телефонные звонки. Он много раз пытался дозвониться ей, в одиночестве возвращаясь в город, но она не брала трубку. Он предпочел бы сообщить ей новости по телефону.
— Миссия провалилась, — обреченно выдохнул Персиваль.
По голосу сына Снейя поняла, что все гораздо хуже.
— Но это невозможно, — проговорила она.
— Я только что из монастыря, — продолжал Персиваль. — Я видел собственными глазами. Мы потерпели страшное поражение.
— А что с гибборимами? — спросил мистер Григори.
— Их нет, — ответил Персиваль.
— Отступили? — уточнила Снейя.
— Убиты.
— Невероятно! — воскликнул мистер Григори. — Мы послали туда почти сотню отборных солдат!
— И ни одного из них больше нет, — подтвердил Персиваль. — Их сразу же убили. Я заходил в монастырь и видел тела. Все гибборимы мертвы.
— Этого не может быть, — сказал мистер Григори. — Подобного поражения не случалось за всю мою жизнь.
— Это было необычное поражение, — проговорил Персиваль.
— Ты хочешь сказать, они вызвали ангелов? — недоверчиво спросила Снейя.
Персиваль положил руки на стол, радуясь, что сумел унять дрожь.
— Я бы никогда не подумал, что это возможно. Почти не осталось в живых ангелологов, которые владели бы искусством вызывать ангелов. В Америке таких людей вообще нет. Но это — единственное объяснение.
— А что говорит об этом Оттерли? — спросила Снейя, отодвинула стул и встала. — Вряд ли она согласится, что они были в силах вызвать ангела. Эта практика почти умерла.
— Мама, — выдавил из себя Персиваль, — во время атаки мы потеряли всех.
Снейя перевела взгляд с Персиваля на мужа, словно тот мог подтвердить или опровергнуть слова сына.
Дрожащим от стыда и отчаяния голосом Персиваль продолжал:
— Я видел ужасный вихрь ангелов. Они падали на гибборимов, а Оттерли была с ними.
— Ты видел ее тело? — спросила Снейя.
Она шагала по комнате из конца в конец. Крылья крепко прижимались к телу — непроизвольная физиологическая реакция.
— Ты уверен?
— Сомнений нет, — ответил Персиваль. — Я видел, как люди избавлялись от тел.
— А что с сокровищем? — в ярости спросила Снейя. — Что с твоим сотрудником, которому ты так доверял? Что с Габриэллой Леви-Франш Валко? Скажи, ты хоть как-то возместил наши потери?
— Когда я оказался там, их уже не было, — ответил Персиваль. — «Порше» Габриэллы остался в монастыре. Они забрали то, за чем пришли, и уехали. Это все. Надежды больше нет.
— Позволь мне назвать это своими словами, — проговорил мистер Григори.
Отец обожал Оттерли и сейчас должен пребывать в черном отчаянии, но он говорил с ледяным спокойствием, которое так пугало Персиваля в юности.
— Ты позволил сестре пойти в атаку в одиночку. Ты упустил умертвивших ее ангелологов, а заодно и сокровище, которое мы искали тысячу лет. И ты полагаешь, что можешь умыть руки?
Персиваль смотрел на отца с ненавистью и тоской. Как случилось, что тот не потерял с годами силу, а он, Персиваль, так молод и так слаб?
— Ты последуешь за ними, — приказал мистер Григори и встал в полный рост, хлопая серебристыми крыльями. — Ты найдешь их и вернешь инструмент. Постоянно держи меня в курсе, как продвигаются поиски. Мы должны победить.
Верхний Уэст-Сайд, Нью-Йорк
Эванджелина свернула на Западную Семьдесят девятую улицу, медленно двигаясь позади городского автобуса. Остановившись на красный свет, она мельком взглянула на Бродвей, на полуденный городской пейзаж, и в ее душе поднялась радостная волна узнавания. Она провела тут много уик-эндов с отцом. Они бродили по улицам, обедали в какой-нибудь тесной закусочной, благо их здесь хватало. Беспорядочные толпы спешащих людей, слякоть, множество зданий, постоянное движение — Нью-Йорк остался ее старым знакомым, несмотря на годы, которые она провела вдали от него.
Габриэлла жила в нескольких кварталах отсюда. Хотя Эванджелина с самого детства не бывала в доме бабушки, она хорошо его помнила — фасад из гладкого песчаника, изящную металлическую ограду, вид на парк. Она нередко вызывала в памяти эту картину. Но теперь она думала о Сент-Роузе. Она пыталась изо всех сил, но не могла забыть, как сестры смотрели на нее, когда она выходила из церкви. Словно она виновата в нападении, словно самая юная обитательница монастыря натравила на них гибборимов. Уходя, Эванджелина не отрывала взгляда от дорожки. Только так она смогла добраться до гаража, ни разу не оглянувшись.
В конце концов Эванджелина не выдержала, посмотрела в зеркало заднего обзора и увидела покрытый сажей снег и мрачных сестер, собравшихся на берегу реки. Разоренный монастырь был похож на разрушенный замок, лужайку покрывал пепел. Эванджелина тоже изменилась. В мгновение ока она перестала быть монахиней, сестрой-францисканкой от Непрестанной Адорации, и превратилась в Эванджелину Анджелину Каччаторе, ангелолога. Они въехали на шоссе, по обе стороны дороги выстроились сотни берез, похожие на мраморные столбы, и Эванджелине показалось, что она разглядела тень огненного ангела, который подал ей знак двигаться вперед.
По дороге в Нью-Йорк Верлен сидел впереди, а Габриэлла разместилась сзади. Она извлекла содержимое кожаного футляра и стала его рассматривать. Наверное, Эванджелина не так легко переносила отсутствие в Сент-Роузе подходящих собеседников, и пока они ехали, девушка откровенно говорила с Верленом о своей жизни, о монастыре и даже, к ее удивлению, о родителях. Она рассказала ему о детстве, проведенном в Бруклине, как ей запомнились прогулки с отцом по Бруклинскому мосту. Она рассказала, что знаменитый проход вдоль всего моста был единственным местом, где она чувствовала беззаботное чистое счастье, и что это до сих пор самое ее любимое место на свете. Верлен продолжал расспросы, и она отвечала с такой готовностью и открытостью, будто знала его всю жизнь. Уже много лет она не говорила ни с кем, подобным Верлену — красивым, умным. Много лет она не чувствовала ничего по отношению к мужчинам. Ее прежние мысли о мужчинах внезапно показались ей детскими и поверхностными. Безусловно, он понимал: ее поведение забавно и наивно.
Когда Эванджелина нашла стоянку, Габриэлла повела их с Верленом к дому из песчаника. На улице почему-то никого не было. По тротуару мела поземка; припаркованные автомобили покрылись тонким слоем льда. Но в окнах дома горел свет. Эванджелина заметила за стеклом движение, как будто их прибытия ждали. Она представила себе листы «Таймс», разбросанные на толстых восточных коврах, чайные чашки, расставленные по краям стола, огонь, разожженный в камине, — так бывало в детстве по воскресеньям, когда ее брала к себе Габриэлла. Воспоминания ребенка, ностальгия, романтика. Что ждет ее теперь?
Как только Габриэлла отперла замок, кто-то повернул большую медную ручку и распахнул дверь. Их встретил похожий на медведя темноволосый человек с двухдневной щетиной, одетый в толстовку с капюшоном. Эванджелина никогда его не видела. Но Габриэлла, наверное, хорошо его знала.
— Бруно.
Она тепло обняла его, хотя такое совсем не в ее характере.
Мужчине на вид было лет пятьдесят. Эванджелине подумалось, что, несмотря на разницу в возрасте, Габриэлла могла бы выйти за него замуж. Габриэлла выпустила Бруно из объятий.
— Благодарение Богу, ты здесь.
— Разумеется, я здесь, — сказал он и тоже отступил назад, чтобы лучше рассмотреть ее. — Члены совета ожидали тебя.
Бруно улыбнулся Эванджелине и Верлену и пригласил в прихожую. Эванджелина узнала запах дома Габриэллы — книг и старинной мебели — и ощутила, как с каждым шагом рассеивается ее беспокойство. Битком набитые книжные шкафы, картины в рамах — портреты знаменитых ангелологов, — аура серьезности, которая заволакивала комнаты, как туманом, — все в доме из песчаника было точно таким, как помнила Эванджелина.
Снимая пальто, она увидела свое отражение в зеркале — и не узнала себя. Темные круги вокруг глаз, вся в копоти. Никогда еще она не казалась себе такой серой, заурядной и неуместной здесь, в доме бабушки. Верлен подошел к ней сзади и положил руку на плечо. Еще вчера подобный жест наполнил бы ее душу ужасом и смятением. Теперь она пожалела, когда он убрал руку.
В свете всего произошедшего непростительно, что ее мысли заняты им. Верлен стоял в нескольких дюймах. Она встретилась с ним в зеркале глазами, и ей захотелось, чтобы он оказался еще ближе. Чтобы лучше понять его чувства. Чтобы он сказал ей что-нибудь такое… что ему тоже приятно ловить ее взгляд.
Эванджелина снова вгляделась в отражение. Как же она смешна — растрепанная, грязная. Верлен, в строгой черной одежде и ботинках на каучуковой подошве, должен считать ее нелепой. Монастырские манеры накрепко впечатались в ее сознание.
— Интересно, как вы оказались здесь, — сказала она, пытаясь догадаться, о чем он думает. — Вы случайно попали в эту заваруху.
— Безусловно, — сказал он, покраснев, — это удивительное Рождество. Но если бы Габриэлла не нашла меня и я бы не впутался во все это, я бы не встретил вас.
— Может, это было бы к лучшему.
— Ваша бабушка немного рассказала мне о вас. Я знаю, что не все так просто. Я знаю, что вас отправили в Сент-Роуз из предосторожности.
— Я была согласна и на большее, — ответила Эванджелина.
— Вы вернетесь туда? — спросил Верлен так, словно ее ответ много значил для него.
Эванджелина прикусила губу. Понимает ли он, какой это сложный вопрос?
— Нет, — наконец проговорила она. — Никогда.
Верлен придвинулся ближе и взял Эванджелину за руку.