Слова Хоу Жуя болью вонзились в сердце Дао-цзин. Она вспомнила свою неразлучную подругу детства — чернобровую красавицу Чэнь Вэй-жу. Медленно повернув голову к Хоу Жую, она спросила:

— Как же так? Ведь она вышла замуж за богача?

Послышался скрип ботинок полицейского. Хоу Жуй тотчас же непринужденно обнял Дао-цзин.

— Ее муж завел себе «новую радость», и сестра с горя отравилась, оставив двух детей. Тяжелая история… Это произошло в прошлом году…

— Да, я на самом деле была такой, как тебе рассказывала сестра. Но и сейчас я стала не намного лучше. Не помню, как я удержалась от слез, когда Чжан Лянь-жуй отвернулась от меня… — Дао-цзин схватила Хоу Жуя за руку. — Хоу Жуй, дорогой товарищ, знал бы ты, как мне трудно!.. Никого нам в помощь не присылают, студенты не верят мне, ругают. Да тут еще контрреволюционеры распоясались… И Ван Сяо-янь вот… Хоу Жуй, помогай мне, иначе я не выдержу.

— Да, трудно. Но ты, Лу Фан, выдержишь. В этом я не сомневаюсь, — тихо сказал Хоу Жуй. — Кстати! — торопливо добавил он. — Я знаю: у тебя наверняка нет денег. У меня немного осталось. Возьми себе, я обойдусь.

Дао-цзин за целый день съела только две лепешки. У нее не оставалось ни гроша. Помощь товарища была как никогда более кстати. Она ответила Хоу Жую долгим благодарным взглядом.

Глава двадцать седьмая

Полуденное зимнее солнце бросало свои слабые лучи. Ван Сяо-янь со стопкой книг понуро брела домой мимо парка «Цзиншань». Вдруг откуда-то сбоку вынырнул Дай Юй.

— Янь! Куда? — скривил он губы в улыбке.

— Ты? Где ты целую неделю пропадал? — удивилась Сяо-янь и покраснела. Сердце у нее забилось.

Дай Юй пошел рядом с ней, касаясь ее руки.

— Ты никуда не спешишь? Поговорим?

— Пойдем к нам.

— Нет, лучше в «Бэйхай». Давно мы там не были.

Сяо-янь согласилась. Дай Юй взял у нее из рук книги, и они повернули к воротам парка.

Зимой в «Бэйхае» пустынно и холодно. Тесно прижавшись друг к другу, они сели на скамью около ограждавшей искусственное озеро парка решетки. Поблизости никого не было. Дай Юй прижал к своим губам руки Сяо-янь и уставился в ее печальные глаза.

— Янь, что с тобой? Все грустишь и грустишь! Давай скорее поженимся, и у тебя переменится настроение. Почему ты упрямишься… и молишься на свое девичество?

— Перестань ты! — резко оборвала его Сяо-янь и отодвинулась. — Я еще не старая дева. У тебя мысли всегда работают в одном направлении. Я и сама не знаю, почему у меня эти дни такое настроение. Цзюнь-цай, ты не ошибся? Ведь Ван Чжун — плохой человек: преследует девушек, запугивает и избивает людей… Какой же он коммунист? Я не хочу, чтобы этот тип руководил мною!

Дай Юй, глядя вниз, приминал ногой увядшую траву.

— Ван Чжуна нужно покритиковать. Но ты, Янь, не понимаешь характера подпольной работы. Организация не может слишком строго контролировать людей. Как, нашла ты Линь Дао-цзин? Говорила с ней?

— Лучше не спрашивай! Ее нет в университете. Кто знает, где ее искать! — вдруг раздраженно выпалила Сяо-янь. — Не говори мне больше о ней… Ради тебя… Я, я, убедилась, что ты прав! — Сяо-янь отвернулась и удрученно стала смотреть на скованное тонким прозрачным льдом озеро.

— Сяо-янь, ты заблуждаешься. Разве может называться коммунистом тот, кто руководствуется в работе одними личными отношениями? Как так ее нет в университете? Ты это нарочно выдумываешь! Она не только здесь, но и ведет активную работу! Ее группа стала тянуть на свою сторону отсталых, например Ли Хуай-ин. Все они попались в ловушку. Их ввели в заблуждение фальшивые лозунги отпора Японии, спасения родины и создания Единого фронта. Это не иначе, как дело рук Линь Дао-цзин. Неужели ты не понимаешь, какую опасность представляет ее деятельность? Ты безответственно слушаешь, как они сбивают с толку честных людей.

Искатель № 4 1968

— А я не вижу вреда от такой деятельности, — глухо ответила Сяо-янь. — Цзюнь-цай, а может быть, тебя ввели в заблуждение? По-моему, чем дальше, тем больше ты противоречишь себе. Каждый раз я жду встречи с тобой… боюсь. Мне так тяжело… — Сяо-янь опустила голову и начала теребить полу пальто. Ее слезы упали на пожелтевшие от табака пальцы Дай Юя.

Дай Юй достал сигарету, щелкнул зажигалкой и торопливо стал курить, откинувшись на спинку скамейки.

СОДЕРЖАНИЕ

Оранжевое солнце медленно скрывалось за окутанными дымкой Сишаньскими горами[134]. Дай Юй резко швырнул в сторону окурок и повернулся к Сяо-янь:

— Должен предупредить самым строжайшим образом: ты забыла о политической бдительности, не различаешь, где правда, а где ложь, не имеешь представления об организации. Ты губишь себя. Я всячески стремлюсь помочь тебе, защищаю, проявляю заботу, а ты платишь тем, что подозреваешь меня. В чем дело? Не веришь мне — иди к этой изменнице Линь Дао-цзин и имей с ней дело! Что такое Единый фронт? Это насквозь ошибочная капитулянтская политика. Просить прощения у врага, протягивать руку милитаристам, бюрократам и капиталистам — вот к чему клонят Линь Дао-цзин и ей подобные. И ты поверила им, Янь? Ты губишь себя!

В.Михайлов — День.вечер,ночь, утро

Ван Сяо-янь становилась все серьезнее. На нее подействовали доводы и критика любимого человека, который к тому же был и ее политическим руководителем. Она опустила голову.

    Илья Варшавский — Петля гистерезиса

— Цзюнь-цай, ты же знаешь, что я еще неопытная. Недавно стала участвовать в революционном движении, во многом плохо разбираюсь… Успокойся, я исправлюсь.

   Александр Казанцев — Сильнее времени

— Хорошо! — Дай Юй схватил Сяо-янь за руку. В его черных глазах мелькнула зловещая и довольная улыбка. Ему опять удалось подчинить себе эту искреннюю и мягкую девушку! Обняв Сяо-янь, он пошел с ней вдоль берега к выходу.

   Д.Биленкин — Во всех галактиках

        Кэтрин Маклин — Изображения не лгут

— Янь, тебе следует повысить идеологическую бдительность, — убеждал он ее. — Во что бы то ни стало нужно помешать этим людям использовать для обмана молодежи лозунг создания Единого фронта. Сейчас во всех группах проходит подготовка к выборам руководителей Союза студенческого самоуправления. Ты это уже знаешь. Поэтому нам нужно стоять на пролетарской классовой позиции и вести непримиримую борьбу со всякими буржуазными взглядами.

Ричард Коннел—Самая опасная дичь

Сяо-янь слушала его не перебивая. Около выхода она неожиданно прислонилась к большому дереву и позвала к себе Дай Юя:

№4 (46)

ВОСЬМОЙ ГОД ИЗДАНИЯ

— Иди сюда!

В.Михайлов

День, вечер, ночь, утро

Дай Юй, недоумевая, подошел к ней.

Фантастический рассказ

— Цзюнь-цай, скажи мне честно: ты, ты… любишь меня?

МЕЖДУ ВЕЧЕРОМ И НОЧЬЮ. ДОМА

В рыбьих глазах Дай Юя отразилось крайнее изумление:

Часы показывали половину десятого. Кира лежала на диване. Стояла тишина, но что-то тревожное мешало ей быть полным безмолвием. Кира чувствовала себя так, как если бы кто-то настойчиво смотрел на нее. Она подняла голову. Кто-то сидел в кресле и действительно смотрел на нее.

— Конечно! И ты еще сомневаешься?..

Сяо-янь опустила глаза, перебирая в руках платочек.

Она не испугалась: скорей удивилась. Но человек встал, и она увидела, что это Александр, и у нее захватило дыхание. Александр стоял перед нею и улыбался, и тут Кира ощутила, как в нее проникает страх. Наверное, так и должно происходить, когда человек становится свидетелем чуда.

— Ты многое скрываешь от меня.

МИНУВШИМ ДНЕМ. СПУТНИК «БОЛЬШОЙ КОСМОСТАРТ»

— Например?

Обратный путь был еще короче.

— Дом, где живешь. Потом ты говорил мне, что не пьешь, но от тебя пахнет вином…

Но прежде был путь туда. Они держались за руки и молчали.

— А еще что?

После обычной для приземельского кораблика тесноты внутренность прозрачной сферы, куда они попали, показалась обширной. Снаружи, доступный взорам, поднимался крутой и высокий борт «Летящего среди звезд». Он был ярко освещен, и телекамеры неотрывно держали его под прицелом. Глухие голоса провожавших блуждали, отражаясь от вогнутых стен. Шуршала обертка наивных пакетиков, приготовленных в последний момент; их втискивали в ладони уезжающих — совали так настойчиво, словно в измятых свертках находились талисманы любви и памяти и амулеты долгой жизни.

— Еще пахнет пудрой, духами. Причем, я это замечала не раз. Цзюнь-цай, если у тебя кто-то есть — скажи откровенно. Я так не могу… — произнесла побледневшая как полотно Сяо-янь.

Наиболее решительные уже перешагнули мыслями через то, что навсегда уходило из жизни, и обратились к тому, что должно было в ней остаться. И Кира почувствовала, что Александр в какой-то момент перестал быть с нею, хотя еще стоял рядом и рука могла дотронуться до него.

Дай Юй, не дрогнув в лице, улыбнулся. Слегка похлопав Сяо-янь по плечу, он зашептал ей на ухо:

Сигнал они расслышали не сразу. Телеоператоры экстатически изогнулись, приникая к видоискателям. Путники на какое-то малое мгновение сгрудились около выхода. Потом они скрылись, и последний, отстав, проскользнул между уже начавшими смыкаться створками. Серо-зеленый борт стал отдаляться. Но это еще только зал прощаний заскользил по направляющим, укрываясь под защиту конструкций стартового спутника. Стал виден весь корабль, затем и рамка из черного неба. Всех чуть качнуло; это зал с прозрачными переборками вернулся на свое место в системе сооружений спутника «Большой Космостарт». «Летящий среди звезд», из рода длинных кораблей, висел устойчиво, словно центр мироздания. Но настал миг, и вселенная пошатнулась. Стартовые двигатели выговорили длинное слово «прощай», уходящее в бесконечность. По Вселенной прошла рябь, а когда унялась — одним кораблем стало меньше в мире людей, одной звездой больше на небе Земли.

— Ревнуешь? Дурочка, начиталась книжек! Ты совсем забыла, кто мы и где находимся. Мы в подполье. У меня ответственнейшее задание. Где я живу — это строгая тайна. В нашей работе нужна железная дисциплина! Даже тебе я и то не могу этого открыть. Ты должна понять. Что же касается запаха вина, пудры, духов, то ты, Янь, просто все выдумала. У меня никого нет, кроме тебя. Разумеется, я общаюсь с женщинами. Иногда нам приходится разыгрывать влюбленных. А вино — это для обмана врагов: иногда нужно притворяться пьяным. Неужели тебе непонятно?

Сяо-янь улыбнулась. Но улыбка получилась принужденная и неестественная.

На этом все кончалось. Звезда должна была исчезнуть в избранном направлении со скоростью, близкой к известному людям пределу. Ей предстояло вновь возникнуть и превратиться в корабль через пятьсот лет. Поэтому все и кончалось: прожить пятьсот лет не под силу человеку.

Распростившись с Дай Юем, Сяо-янь пошла домой. Во дворе ей попался отец. Сяо-янь едва посмотрела на него и побежала мимо в свою комнату. Профессор крикнул вслед:

Оставшиеся заговорили громко и взволнованно. До того слезы сдерживали кто мог усилием, которое никто и никогда не сможет оценить, — сдерживали, чтобы не стало еще тяжелее на сердце у избранных лететь. Тяжесть на сердце мешает в пути куда больше, чем целые тонны другого груза, и оставшиеся приняли на себя и это бремя. Нет, нельзя сказать, что великая техника совсем облегчила людям поиск новых материков!

— Сяо-янь, что с тобой?

Кира тоже плакала, неумело от непривычки. Она охотно отошла бы в угол, но в круглом зале не было углов: она лишь повернулась к стене и опустила голову пониже.

Она чуть приостановилась и через силу ответила:

Показавшийся на пороге внутреннего выхода человек, уважая чувства, не сказал ни слова — только поднял руку, приглашая.

— Ничего, папа. Ты читал сегодня газету? Выступление Чан Кай-ши на открытии пятого расширенного пленума ЦК гоминдана?

В салон ожидавшего их кораблика люди входили поодиночке и не спеша рассаживались. Свободных мест осталось много, а когда летели с Земли, их не было вовсе. Вспыхнули экраны. Планета плавно накатывалась на корабль. Гул двигателей протиснулся в салон. Забормотал автомат-информатор, советуя проверить защитную систему. Проводя рукой по амортизаторам, Кира нечаянно коснулась ладонью груди и вздрогнула: настолько беспощадной оказалась вкрадчивая память тела. Женщина закусила губу и почувствовала, как опять влажнеют щеки. Но космодром уже распахнулся перед нею — необъятное пастбище кораблей.

— Читал. Эти прохвосты, предатели родины рвутся к славе, разразились пустой трескотней. Пыль в глаза пускают!

ДНЕМ. ГОРОД

Сяо-янь было сейчас не до разговоров. Сославшись на нездоровье, она ушла к себе.

Через час с небольшим Кира сошла с рейсового аграплана на аэродроме того города, в котором жила, и направилась домой пешком, избрав самый длинный путь.

В ее комнате около туалетного столика сидела Юй Шу-сю и расчесывала волосы. Увидев Сяо-янь, она отложила гребенку и бросилась на шею к подруге.

В городе был праздник. Звездные экспедиции уходят не часто, и каждая из них — торжество не одних только улетевших. Все вышли на улицы. Дома, начинавшиеся у земли мощным стволом и ветвившиеся наверху на несколько отростков, медленно меняли краски. Плавно вращавшиеся площади мажорно звучали, и люди танцевали на них. Взрывался фейерверк. Грудами лежали цветы; лепестки их налипали на подошвы, запах разносился далеко. Кира шла, погруженная в странные, непонятные ей самой до конца мысли и ощущения. Она не замечала, как многие протягивали к ней руки, чтобы вовлечь ее, грустью выделявшуюся из остальных, в общее веселье; потом руки опускались: ее узнавали, она была такой же, как на экранах, когда транслировался старт. Несколько раз с нею заговаривали. Она смутно понимала, что говорили о героизме Александра и ее самой, отпустившей его и оставшейся одинокой, наверное, навсегда; подразумевалось, что никто не сможет вытеснить из ее сердца облик человека, чье имя будут с уважением произносить в столетиях. Кира торопливо кивала.

— Наконец-то ты вернулась! Опоздай немного — и мы бы не увиделись. Сегодня вечером я уезжаю.

— Куда?

Затем она свернула с магистрали и углубилась в сеть улиц и улочек. Одно- и двухэтажные домики прятались в обширных чащах, ожидая своего часа. Плоские кровли чередовались с острыми, окна — то круглые, то стрельчатые, то просто квадратные — сменялись прозрачными стенами; все архитектурные стили последних столетий экспонировались тут, как на выставке. Когда-то это развлекало Киру; Александр уверял даже, что многие ее проекты были навеяны этой коллекцией стилей. На самом же деле Кира, привыкнув, перестала замечать окружающее и сейчас замечала многое с таким острым удивлением, словно оказалась здесь впервые.

— Не угадаешь. Организация удовлетворила мою просьбу: больше не буду учиться, еду работать на завод, к рабочим. Понятно? — радостно сообщила Юй Шу-сю.

Каблуки глухо ударяли о тротуар, а раньше они звенели четко. Но Кира не могла теперь идти так, как ходила, когда он был рядом: чуть откинув голову и плечи, позволяя телу быть выразительным. Лишь на миг она представила, что Александр опять вышагивает на расстоянии ладони; боль оказалась даже более сильной, чем можно было ожидать. Александр никогда больше не пойдет рядом. Как если бы он умер. Но Александр жив, и память о нем — не воспоминания о покойном. Кто-то сейчас слышит и будет слышать его смех, смотрит и будет смотреть в его глаза. Нет, все куда сложнее…

— На какой завод? Почему тебя так давно не видно? — спросила обрадованная Сяо-янь.

Эти мысли помешали ей как следует приготовиться ко встрече с домом, который неслышно подкрался и вдруг встал на пути. Кира остановилась бессознательно и еще несколько секунд пыталась понять, что же задержало ее; поняв, она даже не улыбнулась собственной рассеянности. Здесь они жили: Александр любил уединение. Дикий виноград нависал над окнами, подобно зреющей лавине, острая крыша казалась носом изготовившегося к прыжку корабля.

Юй Шу-сю сделала гримаску и звонко, по-ребячьи ответила:

В доме затаилось Одиночество, с которым ей отныне придется дружить. Ей захотелось оттянуть встречу. Она глубоко вздохнула; запах цветов из садика донесся до нее и напомнил другие цветы, на площади. Именно там — сейчас она словно заново услышала и слова и интонацию — именно там ей сказали о предстоящем одиночестве. Предстояло прожить много лет, и прожить их одной. Раньше ей некогда было задуматься над тем, что было в ее жизни и казалось лишь началом, а на самом деле шло к концу и кончилось. Она была теперь Женой Героя — живого Героя, но вечно отсутствующего; такой ей и предстояло остаться, чего бы это ни стоило. Иначе… Почему это всем кажется, что самые тяжелые испытания придутся на долю улетевших? А что станет с оставшимися — кто подумал об этом? Совершать подвиги легче, чем ждать, когда ждать нечего.

— Уроков много да всякой другой работы. Я и Линь Дао-цзин давно не видела. А куда еду — не скажу, нельзя. Но еду к рабочим. Понимаешь, к рабочим! Я так рада!..

— А родители позволяют тебе? Любимая дочь бросает учиться и берется за трудную и тяжелую работу.

В этом доме ей не укрыться. Здесь она будет жить хранительницей Памяти. Но может быть, укрываться и не надо? Может быть, начать все сначала? Многое забыть, многое вспомнить заново. Уйти отсюда. Бросить все — кроме разве материалов проекта и еще нескольких мелочей, которые все уместятся в эту сумку. И пусть Одиночество щелкает зубами: ему не под силу окажется укусить ee.

— А я им ничего и не говорила. Решила уехать тайком. Они меня не найдут. Как хорошо, что ты все-таки пришла! Мне хотелось попрощаться с тобой. Я так рада, что партия поручила мне работу, пусть все равно какую — я страшно довольна!

Она решительно вошла в садик и подошла к дому. Поставила ногу на ступеньку крыльца. И опять остановилась. Сжала губы, досадуя сама на себя. И услышала шаги. Кто-то торопливо шагал, приближаясь: кусты мешали ей разглядеть — кто, но шаги были мужскими. Внезапно Кира поняла, что надо делать: войти в дом не одной, а с кем-то. Она попросит прохожего побыть с ней четверть часа. Выпить чашку кофе. Сама она за эти минуты спокойно соберется, попрощается с пустотой комнат. И, поблагодарив незнакомца, выйдет вместе с ним, даже не оглядываясь.

Лицо Юй Шу-сю горело юным задором. Глядя на нее, Сяо-янь забыла о своих треволнениях.

План ей понравился, и она поспешила к калитке. «Кто-то должен меня защитить», — мельком подумала Кира, когда шаги прозвучали рядом и замерли. Она шагнула и встретилась глазами с прохожим. И растерянно улыбнулась.

— Из тебя определенно будет толк. Мне надо поучиться у тебя.

— Ты?

Юй Шу-сю подошла к столику, взяла расческу и вернулась к Сяо-янь.

Он сказал:

— Зачем у меня учиться? Ты лучше поучись у хозяйки этой расчески. Ты знаешь, кто она? Линь Хун! Она отдала мне ее перед казнью. Как только я беру ее, так и вспоминаю Линь Хун. У меня как бы вырастают крылья и прибавляются силы. Когда бывает трудно, я достаю расческу, прижимаю ее к груди — и чувствую, что становлюсь похожей на Линь Хун. Мне ничего не страшно. Сегодня я уезжаю из дому. Грустно… Ты знаешь, что я у родителей единственная дочь. Мама так будет беспокоиться обо мне! Будет плакать, повсюду искать меня. Поэтому я и беру с собой эту расческу…

— Прошло много лет, не правда ли?

На глазах Юй Шу-сю навернулись слезы.

Она ответила:

Сяо-янь взяла в свои руки эту маленькую вещицу и, не отрываясь, стала смотреть на нее. Она готова была разрыдаться, но переборола себя и спросила:

— Да.

— Ты едешь поездом? Будет кто провожать? Любимый? Он тоже, наверное, такой же, как ты?

— Плохо, — сказал он, — быть чужим на празднике, правда?

Я говорил тебе еще тогда, что так будет. Но ты не поверила. А я все равно пришел. Может быть, я понадоблюсь. Тебе будет тоскливо. Я очень долго ждал.

— У меня никого нет. Нет! — крикнула Юй Шу-сю. — А кому нужны эти противные мужчины? Я тебе еще не все рассказала про свои дела. После тюрьмы давно не виделась с Линь Дао-цзин, и это меня очень тревожит. Я хотела встретиться с ней, но не могу. Теперь она очень строго законспирирована. Ты, наверно, часто видишься с ней? Как она? Что делает?

— Разве? — спросила. — Ты приходил не так уж редко.

Юй Шу-сю говорила без умолку и не замечала, что Сяо-янь меняется в лице. Наконец это бросилось ей в глаза.

— Я приходил к Александру. Как-никак мы занимались одним и тем же.

— Что с тобой? Она… она?.. — Юй Шу-сю побледнела, думая, что с Дао-цзин случилось что-нибудь плохое.

— Да, — сказала Кира. — Но он улетел.

— Ничего, — холодно ответила Сяо-янь. — Она слушает лекции в университете.

— А я остался. Знаешь почему? Потому, что осталась ты. Я ведь тоже мог бы улететь. Я не хуже его. Но он оставил тебя. А я не мог. Теперь пригласи меня в дом.

— Тогда вы часто встречаетесь? Вместе работаете? — торопливо произнесла Юй Шу-сю и радостно улыбнулась.

Сама не зная почему, Кира послушно сказала:

«Что же делать? — Сяо-янь охватило сложное и противоречивое чувство. — Сказать, что Линь Дао-цзин оказалась плохим человеком и между нами все порвано? Но кто знает, может, и Юй Шу-сю тоже такая, как Линь Дао-цзин?» Она решила промолчать.

— Входи.

Смятение и беспокойство, терзавшие Сяо-янь, не ускользнули от наблюдательной Юй Шу-сю.

Как бы компенсируя уступку, она толкнула дверь сердито. «Смешно, — подумала она в этот миг. — И страшно глупо. Но мне страшно одной. Он поможет мне собраться. И прийти в себя. А потом уйдет. И я его никогда не увижу».

— У вас что-то произошло? Вы обе такие хорошие. Нет, даже в голове не укладывается. Так что же с Линь Дао-цзин?

Искренность Юй Шу-сю подействовала на Сяо-янь, и она раскрыла ей свою душу.

СУМЕРКИ. ДОМА

— Подожди здесь, — сказала она. — Там, кажется, беспорядок.

— Знаешь… — после долгой паузы, запинаясь, сказала Сяо-янь. — Дао-цзин обманула нас всех. Никогда подумать не могла бы, что она шпионка…

Гость остановился в прихожей. Он положил руку на плечо Киры, ничем не прикрытое благодаря объединенным усилиям моды и лета. Она осторожно сняла его ладонь, как сняла бы шаль. Затем вошла в комнату и затворила за собой дверь.

Сяо-янь ожидала, что Юй Шу-сю выразит возмущение или растерянность. Но этого не последовало. Девушка только вдруг посерьезнела. Ее живые глаза пристально смотрели в лицо Сяо-янь.

Было полутемно. Голубая пелена затягивала окна; так это осталось с утра. Кира нашарила кнопку. Посветлело, лишь в углу сохранилась словно бы дымка; возможно, именно здесь начиналось бесконечное пространство, в котором сейчас несся Александр, с каждой секундой удаляясь от Киры на все большее число километров. Все предметы стояли на своих местах, Никакого беспорядка. Жаль, что мебель на месте: ей следовало разбрестись, перемешаться, опрокинуться вверх ногами — создать другую, непривычную обстановку и дать Кире возможность заняться делом. Тогда она, может быть, забыла бы и невнятный страх и человека, который ждет в прихожей. Можно, кстати, пригласить его. Нет, еще минуту помедлить. Пусть подождет…

— Ты не ошиблась? — выделяя каждое слово, спросила она. — Тебя никто не обманул? Мы сидели вместе в тюрьме, вместе и на свободу вышли. Я ее знаю. Не может быть, чтобы она изменила! Враг хитер. Уж не попалась ли ты на его удочку? Враги любят, когда у нас из-за их провокаций возникают раздоры.

Кира медленно обошла комнату. Взяла с полки легкий темно-серый камень. Его в самом начале их знакомства привез с Луны Александр. Сделала несколько шагов — осторожно, словно пол грозил подломиться при каждом из них… Кто упрекнет ее и в чем? Кто вправе решать за нее — как прожить ей остальную, немалую, часть жизни? Кира направилась в его кабинет.

— Хватит, — едва слышно произнесла побелевшая Сяо-янь. — Все эти дни я живу как в страшном сне, чувствую себя как в лодке на бурном море, мечусь всюду, места себе не нахожу. Вся извелась… — Она залилась слезами и уткнулась лицом в подушку.

Глубокие кресла хранили спокойствие, со стен глядели портреты знаменитых теоретиков и капитанов. На письменном столе белел листок бумаги. Кира торопливо схватила его, перевернула; листок был чист. Следов не осталось, но в каждом углу комнаты свила гнездо Память. Она была похожа на птицу: не оставляла следов в полете, но вила гнезда из всего, что попадалось. Неразборчивая птица и, наверное, хищная. Не был ли памятью тот орел, что терзал Прометея?

Неподвижно стоя у стола, она услышала, как тот, в прихожей, кашлянул. Она мысленно позвала его и тотчас услышала шаги. Человек вошел в соседнюю комнату. Кира стояла не шевелясь, затаив дыхание. Шаги затихли, потом возобновились. Дверь. Он вошел. Остановился за спиной. Кира почувствовала, что в следующий миг он дотронется до нее. И она ударит его — яростно и не один раз.

…Но факты неопровержимы. Они стоят перед глазами, как ярко освещенная солнцем гора. Если Линь Дао-цзин не изменница, если она по-прежнему не на жизнь, а на смерть борется за родину и народ, то кто же тогда ее любимый. Дай Юй-Чжэн — Цзюнь-цай, которому она отдает молодость и горячую любовь? Презренный негодяй, самозванец?.. Страшный человек! А она сама? Да, да, она сама? С головой ушла в омут. Даже на письмо Дао-цзин не обратила внимания. Какой ужас!.. Как она может жить дальше! Сяо-янь гнала от себя эти мысли, но они упорно возвращались к ней. Как же она теперь восстановит свое доброе имя? Как посмотрит в глаза товарищам?

Она стремительно повернулась. Его руки были уже в пути,

— С тех пор ничего не изменилось, — сказала она, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно спокойнее. — И не изменится.

Глава двадцать восьмая

Руки опустились; несколько секунд он смотрел ей в глаза. Она не отвела взгляда.

— Я приду завтра, — сказал он. — С утра. Я поторопился.

Наступили холода. На работу Дао-цзин устроиться не удалось. Инструктор из организации не приходил. Остро встал вопрос с питанием. В это тяжелое для нее время она вспомнила Цзян Хуа, который имел связи с товарищами из горкома и мог помочь ей.

Цзян Хуа жил за городскими воротами Сюаньу в маленькой гостинице. Дао-цзин давно уже с ним не виделась. Когда она подошла к дверям гостиницы, ее вдруг охватило сомнение: здесь ли он еще живет?

Поклонившись, он вышел. Кира слышала, как за ним затворилась наружная дверь. Тогда она почувствовала, что колени дрожат и пот выступил на лбу, и опустилась на диван.

Дао-цзин замедлила шаг. Со стороны казалось, что она ищет номер дома. В сознании Дао-цзин лихорадочно пронеслось: «Наверно, нельзя идти туда, будь осторожна!» Дао-цзин посмотрела на потемневшие старые ворота гостиницы, на вывеску, зевнула и прошла мимо.

Вернувшись к себе, она написала Цзян Хуа письмо, в котором сообщила, что хочет встретиться с ним через два дня в три часа у «второй тетушки», что означало: в парке «Чжун-наньхай».

— Тварь! — сказала она себе. — Какая ты дрянь! Спешишь убедиться, что ничто не потеряно? Погоди, вот вернется Алька, он тебе…

В условленное время Дао-цзин была на месте. Прошел час, а Цзян Хуа не появлялся. Она стала волноваться за него. Дао-цзин медленно пошла по пустынному берегу. Высокие громады дворцов дремали под толстым слоем пыли, и лишь на озере, подернутом тонкой коркой льда; переливались лучи солнца. Дул пронизывающий ветер, кружа опавшие листья. Прекрасный парк выглядел сиротливо и уныло. Дао-цзин устала от ходьбы и прислонилась к стволу огромного кипариса. Неожиданно перед ней вырос круглолицый красивый молодой человек.

— Линь, это ты? — приветливо спросил он.

Она оборвала себя на полуслове, потому что последние слова были сказаны по инерции (она и раньше упрекала себя так, если что-то не удавалось), и, уже произнеся их, она поняла, что Александр и в самом деле может вернуться!

— Сюн Нин?! — Дао-цзин протянула руку. — Не думала здесь с тобой встретиться!

— Я давно увидел тебя, но боялся, что ошибся. Линь, ты так похудела! Что случилось? — Он вновь взял выпущенную было руку Дао-цзин.

Она подобрала ноги и оперлась локтем на подушку.

— Пустяки. Ты когда вышел из тюрьмы? Как родные?

И в самом деле вовсе не трудно было предположить, что на корабле случилась какая-то мелкая авария. Не подвергая опасности жизнь людей, она заставила бы улетевших возвратиться. Могло произойти и другое: в последний миг экспедицию, возможно, отменили из-за каких-то новых соображений, которые в науке возникают даже более неожиданно, чем в других областях деятельности; и еще не успевший как следует разогнаться корабль теперь, быть может, уже возвращался. Это было реально; это было возможно. Конечно, вероятность того, что там, в пути, ученые экспедиции, занимавшиеся, кроме прочего, и проблемами времени, найдут способ обратить парадокс времени, была слишком ничтожной, хотя они порой и поговаривали об этом. Если бы это совершилось, они долетели бы туда, куда стремились, и успели бы вернуться обратно, привезя привет от тех, чье существование стало почти достоверным с тех пор, как было принято нечто, сочтенное сигналами. Они вернулись бы, а на Земле прошло бы не пятьсот, а пять лет, или месяцев, или недель. Правда, они и сами, откровенно говоря, в это не верили, но все же и здесь нашлось место для надежды. Как же могла, как смела Кира потерять эту надежду сразу же?

Сюй Нин промолчал, усадил Дао-цзин на скамейку и пытливо посмотрел на свою собеседницу:

Она почувствовала, как вновь поднимаются слезы и с ними та боль, что родилась на «Большом Космостарте». Кира уткнулась лицом в подушку. Рука Александра, бесплотная, неощутимая, прикоснулась к ее волосам, и это открыло путь слезам. Заболела голова; это было приятно, боль отвлекала от другой, сильной. Кира подумала, что надо встать и найти порошок или — еще лучше — принять ионный душ. Вставать не хотелось. «Проклятая нерешительность», — подумала Кира, засыпая.

— Я давно расспрашивал про тебя, но все напрасно: никто не знал, где ты. Совсем не ожидал… Как говорится: «Порою в поисках истопчешь железные ботинки — и все зря, а иногда успех приходит безо всяких усилий». Подумать только, как судьба распорядилась людьми: кто погиб, кто сидит в тюрьме, а кто стал изменником либо соглашателем! Не знаю только, кто ушел в подполье. Как ты? Что делаешь? Больше в тюрьме не сидела?

— Хочу тебя спросить: почему ты задаешь мне так много вопросов? — рассмеялась Дао-цзин и высвободила свою руку. — Я вырвалась из тюрьмы в июле, просидела год. А тебя когда выпустили?

ВЕЧЕР, ДОМА

— Месяц тому назад. Эти два с половиной года оказались для меня хорошей школой.

Ей снилось, что Александр вернулся. Как она и предполагала, что-то приключилось, и экспедицию вернули. Ей снилось, что она проснулась утром, а Александр уже пришел домой; он расхаживал по кабинету, а она лежала в спальне, как обычно. Но Кира вспомнила, что уснула она в кабинете, и поняла, что это сон. Тогда она проснулась.

Перед Дао-цзин сидел жизнерадостный, окрепший и уверенный в своих силах молодой человек.

Александр и в самом деле вернулся. Она спала в его кабинете, а он ходил по соседней комнате и напевал какую-то песенку. Кира почему-то была раздета, хотя заснула одетой, это она твердо помнила. Она сделала попытку натянуть на себя одеяло, но внезапно еще раз проснулась и поняла, что и это был сон. Она лежала одетая, но Александр все-таки был здесь. Он обнял ее и начал целовать, и это было очень хорошо. Но сердце ее почему-то сжала боль, и она опять проснулась.

Дао-цзин вкратце рассказала о своих делах и спросила, что Сюй Нин собирается делать дальше.

Часы показывали половину десятого; были глубокие сумерки. Часы мелко постукивали на руке, перед ее глазами. Кира лежала на диване все так же, лицом вниз. Стояла тишина, но что-то тревожное и безымянное мешало ей быть полным безмолвием. Кира чувствовала себя так, словно кто-то настойчиво смотрел на нее. Она провела ладонью по ногам, пытаясь натянуть юбку на колени, но осталось ощущение, что некто упорно смотрит ей в затылок. Она резко тряхнула головой, ощущение не прошло. Тогда Кира медленно повернулась на бок.

— Я? — улыбнулся Сюй Нин. — Поеду на север Шэньси. Говорят, туда пришла Красная Армия. Товарищ Мао Цзэ-дун тоже там. Линь, скажу откровенно, я тебя искал, чтобы вместе поехать.

Сон продолжался. Александр сидел в кресле и смотрел на нее. Ей показалось, что он улыбается. Были сумерки, но Кира сразу узнала его и испугалась, что больше никогда не сможет проснуться, что сон этот будет продолжаться всю жизнь.

Сердце Дао-цзин радостно дрогнуло. Сколько лет она мечтала принять участие в вооруженной борьбе!

— Почему ты предлагаешь мне ехать? Веришь мне? А уверен ли ты, что мои взгляды не переменились?

Она подняла голову. Александр пошевелился и улыбнулся еще шире. Его обычная улыбка могла Кире присниться. Но на подбородке, заметный в полосе света, падавшей из соседней комнаты, темнел шрам, которого еще сегодня утром не было, и он-то присниться наверняка не мог, раз его раньше не было. Или мог?

— Конечно, верю! Я знаю, что если и ты стала другой, то еще лучше!

Мысли обгоняли одна другую. Сон? Кажется, нет. Хуже: галлюцинация? Болезнь? Александр выглядел совсем живым, но кто знает, как должны выглядеть галлюцинации? Но, будь это болезнь, врачи уже примчались бы: здоровье каждого человека находится под контролем днем и ночью, автоматы не спят. Значит, не болезнь?

— Ты когда едешь? Я пойду провожать.

— Неужели это ты? — спросила она шепотом.

— А ты? — разочарованно спросил Сюй Нин. — Почему не едешь? Я думал, что ты обязательно согласишься. Мне нельзя оставаться в Бэйпине: мать не дает шагу ступить. Линь, решайся. Это пойдет на пользу тебе, нашему общему делу.

Рисунки  Н.Гришина

Дао-цзин задумалась. В ней происходила напряженная борьба. Как давно она мечтала об этом! Она вспомнила обезьянье лицо Ван Чжуна, испуганную Чжан Лянь-жуй, попавшую в беду Ван Сяо-янь, трудности, когда приходится работать без руководителя.

— Ты колеблешься? — серьезно спросил Сюй Нин. — Но ведь там очень важный участок и, несомненно, нужны люди: Красная Армия пришла, чтобы бороться с японцами. Что тебе мешает поехать? Может быть, нужна помощь?

Он на миг стал серьезен и потянул себя за ухо — как всегда в затруднительных случаях.

После недолгих колебаний Дао-цзин твердо сказала:

— В общем, — сказал он, — это я.

— Сюй Нин, извини. Я не могу ехать. У меня здесь много дел. Мы еще встретимся там.

— Погоди, погоди, — торопливо проговорила Кира. — Сейчас еще восьмое июля. Да? (Он кивнул.) Половина десятого. Да?

Сюй Нин больше не стал задавать никаких вопросов. Он убедился, что за это время Дао-цзин тоже изменилась. Она по-прежнему была полна жизни и задора, однако решительность свидетельствовала о зрелости. Сюй Нин уже не мог читать ей прописные истины, а должен был разговаривать с нею, как с равным товарищем. Он не отрываясь смотрел на Дао-цзин. Какая сила держит его около этой женщины? Почему он так уговаривает ее? После долгого молчания он робко произнес:

— Тридцать три минуты, — сказал он.

— Пусть. И ты улетел сегодня.

— Хорошо. Оставайся в Бэйпине. Мы едем через десять дней. Я буду ждать тебя там!

— Сегодня, — согласился Александр. — Вот именно. Восьмого июля… сего года. Забавно, а?

Мимо них, задрав голову, проследовал полицейский. Дао-цзин улыбнулась Сюй Нину. Тот обнял ее, и они пошли по дорожке, выложенной каменными плитами.

Около искусственной горки Сюй Нин замедлил шаг и снял руку с плеча Дао-цзин.

Ей это не показалось забавным. Исполнялись желания, и свершались чудеса, хотя в глубине души Кира всегда знала, что свершиться им не придется. Убитое Одиночество умирало в углу. Кире вдруг захотелось кричать что-то громкое и торжествующее. Все-таки самой сильной оказалась она, сильнее науки, сильнее пространства. А объяснения найдутся, коль скоро событие уже произошло! Кира уже напряглась, чтобы, вскочив, преодолеть последние сантиметры разделявшего их расстояния и обнять Александра, но что-то непонятное помешало ей, и она не двинулась с места, а лишь спросила:

— Посидим? Ты не торопишься?

— Что забавно?

— Да так, потом… Ну, как ты живешь?

Она кивком головы согласилась, и они сели на камень.

— Я? — Кира удивилась: что могло произойти в ее жизни за эти несколько часов? В следующий миг она покраснела, но в темноте этого нельзя было увидеть.

— Постой, — сказала она, — вы же, наверное, не успели там даже пообедать! Я закажу что-нибудь.

— Дао-цзин, — первым начал Сюй Нин. — Ты уже выдавала себя за мою сестру. Последи, пожалуйста, теперь за матерью. Тебе это будет удобно. Успокой ее. Когда это нужно будет, уговори уехать в Шанхай. Ей так трудно одной!..

— Не стоит, — успокоил ее Александр. — Я не голоден.

Сюй Нин был выпущен из Первой тюрьмы в октябре 1935 года. Дома его встретила мать, но она как будто впервые увидела своего сына. Обняв его, она и плакала и смеялась.

— Тогда закажи что-нибудь сам. — Кира смотрела на него, но губы Александра не шевельнулись, как обычно, в усилии скрыть ту улыбку, какой он обыкновенно встречал разные мелкие проявления женской непоследовательности. Все же она поторопилась объяснить:

— Ах ты, чертенок! Я все ждала, когда ты вернешься. Будешь теперь вести себя как следует!

Сюй Нин заметил, что на лице матери появились морщины, а виски поседели, и сказал ей об этом.

— Я что-то проголодалась.

— Я закажу, — пообещал он. — Вино и еще что-нибудь.

— Это все из-за тебя. Ты больше никуда не уезжай, — ответила она и тут же сообщила, что дядя подыскал для него приличное место в одном из шанхайских банков.

Он поднялся с кресла и секунду постоял, оглядываясь, словно что-то ища или вспоминая, потом шагнул в угол и включил кристаллофон. Кира любила вечерами слушать музыку, нужный кристалл всегда был наготове. Музыка зазвучала, и Александр взглянул на Киру с таким победным видом, словно сделал что-то очень сложное. Затем вышел в соседнюю комнату и завозился там. Кира лежала и улыбалась. Ей было не просто хорошо: было чудесно.

— А где миан? — спросил Александр оттуда.

Сюй Нин улыбнулся:

— Что, что?

— Я слышал, что ты задабривала земляка Ху Мэн-аня, посылала ему подарки. Можешь поблагодарить его…

Александр помолчал.

Мать вытаращила глаза, будто перед ней был сам Ху Мэн-ань.

— Нет, ничего, — пробормотал он через несколько секунд и вошел в кабинет. — Заказал, — удовлетворенно сообщил он, снова уселся в кресло и стал как-то странно, внимательно и настороженно смотреть на Киру, как будто ожидая от нее чего-то необычного. Потом улыбнулся: — Никак не можешь опомниться?

— Лучше не говори мне про него! Я убедилась, что он подлец. Скоро мы уедем в Шанхай и, слава богу, позабудем, что было. Я только мечтаю о том, чтобы ты меня больше не волновал.

Она немного смутилась: она и в самом деле все еще переживала обрушившееся на нее счастье, а ведь несколько часов назад совсем уже разуверилась в нем… Александр никогда не должен был узнать об этом, и Кира почти совсем искренне сказала:

Сюй Нин немного помедлил, потом сказал:

— Я знала, что так будет. Не веришь? Честное слово!

— Мама, я не поеду в Шанхай. Мне надо остаться здесь.

Она хотела закончить фразу обычным «Алька» — она любила называть его так. Но снова что-то помешало ей, словно то, что он Алька, еще не было окончательно доказано.

Мать упала в обморок…

Вспомнив об этом, Сюй Нин долго молчал.

— Я верю, — сказал он.

— Успокойся. Если я буду в Бэйпине, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь твоей матери.

— Так расскажи, что у вас случилось.

Их взгляды встретились, и Сюй Нин покраснел.

— Лучше сначала ты. Что ты делала все это время?

— Дао-цзин, скажи, пожалуйста, — тихо произнес он, чувствуя, как бешено колотится сердце, — ты замужем?

— Нет…

Кира вздохнула.

— Тогда… поедем вместе! Я не могу без тебя! Если мы опять расстанемся, нам, может, не придется больше встретиться!..

— Совсем ничего. Вернулась с Космостарта, прилетела в город. Был праздник… — Она умолкла на миг, прислушиваясь: ей почудилось, что какие-то отзвуки празднества еще и сейчас долетали сюда, но это, наверное, была иллюзия: какой же праздник, раз корабль вернулся? Или никто еще не знает? — Пришла домой… — Кира медленно загибала пальцы. Александр вдруг присел на диван и поцеловал эти пальцы, но Кира высвободилась: не надо было торопить события. — Ну, поревела, легла спать. Проснулась — а ты уже здесь.

Солнце садилось. Парк опустел. Дао-цзин поднялась и посмотрела по сторонам. Цзян Хуа нигде не было видно.

— А я уже здесь, — раздельно повторил он за нею. — Правда. Вот я и здесь. Ах, черт возьми!

— Пора идти. Поговорим по дороге, — обратилась она к Сюй Нину. — Я согласна быть твоей сестрой, твоим лучшим другом. И только. У меня был человек, которого я горячо любила. Он навсегда остался в моем сердце.

Сюй Нин побледнел и низко опустил глаза:

— Что?

— Дао-цзин, может быть, я не так понял тебя. Ты прежде очень хорошо относилась ко мне. Спасибо за откровенность… Я всегда буду считать тебя своим лучшим другом.

— Ничего. Я уже здесь, вот что.

Чтобы отвлечь и подбодрить Сюй Нина, Дао-цзин перевела разговор на другую тему.

— Восемь часов прошло, — подсчитала Кира. — У вас что-нибудь испортилось? Я так и думала. Я поняла сразу, как только увидела ваш корабль: в такой махине не может не испортиться что-нибудь.

— Я даже во сне мечтаю о поездке на север Шэньси. Но я сдерживаю эти мечты. Ты сам знаешь, здесь тоже обстановка накаляется с каждым днем, — извиняющимся тоном сказала она.

— Да нет, — сказал Александр. — В общем все было в порядке.

Когда Дао-цзин вернулась домой, уже стемнело. Она открыла дверь и зажгла керосиновую лампу. На стенах отразилась ее худая и сгорбленная тень. Дао-цзин собралась лечь, но в комнате было холодно; плохая одежда и недостаточное питание усиливали этот холод. Печка была для Дао-цзин роскошью. Пришлось сбегать к соседям попросить хоть кипятку.

— Почему же вы вернулись? Рассказывай… — Она торопливо поднялась. — Нет, подожди. Я переоденусь сначала. Твое вино, наверное, уже пришло. Похозяйничай пока сам, хорошо?

Дао-цзин по привычке села к столу, собираясь почитать, но никак не могла сосредоточиться. Тревожные мысли не давали покоя. Во-первых, она так и не встретила Цзян Хуа, который объяснил бы сейчас все ее трудности. Обострение обстановки на севере волновало всех студентов вне зависимости от их политической сознательности. С каждым днем сильнее звучали призывы к спасению родины. А что могла сделать она, неопытный молодой член партии, без руководства со стороны организации, без материальной помощи?

Она пробежала в свою спальню: переодеваясь там, следила, как в едва освещенной комнате рядом двигалась большая и ловкая фигура. Кира еще раз почувствовала себя самой счастливой, но тут же упрекнула себя: Александр, кажется, совсем не так рад, в нем чувствуется какая-то напряженность. Конечно же: экспедиция не состоялась, а он мечтал о ней столько лет… Кире сделалось стыдно, и она виновато проговорила:

За целый день она так ничего и не поела. Дао-цзин собиралась попросить денег у Цзян Хуа, но вместо него она встретилась с Сюй Нином, а просить у него было неудобно. На всякий случай она еще пошарила в кармане: пусто. Пожалуй, завтра придется опять идти в ломбард. Но все, что можно было, она уже отнесла туда. На ней осталось последнее платье. Дао-цзин посмотрела на голые стены и усмехнулась. Затем села к столу и прижалась к нему, чтобы хоть как-то унять терзающий ее острый голод. В ушах зазвучал голос Сюй Нина: «Поедем вместе. Если тебе трудно, я помогу…» Дао-цзин подошла к кровати и раскрыла плетеную корзинку, стоявшую у изголовья. В ней лежало несколько старых журналов и носки. Этого не заложишь. В уголке находился аккуратный сверток. При виде его сердце Дао-цзин дрогнуло. Бережно развернула она безрукавку — подарок Линь Хун. Опасаясь, чтобы тюремщики не отняли ее, она целый год носила эту вещь на себе. На свободе Дао-цзин решила беречь ее: завернула в платок и уложила на дно корзинки. Как бы ни было холодно, она не решалась носить эту дорогую для нее реликвию.

— Ты, наверное, жалеешь?

В эту холодную ночь Дао-цзин прижала к груди подарок…

— О чем? — откликнулся он из соседней комнаты,



Ты в плен захвачен, как солдат,
Тебя решетки сторожат… —



Кира причесывалась перед зеркалом, и в нем сейчас отразился Александр; он остановился в дверях, удивленно подняв брови.

тихо зазвучала в комнате любимая песня Линь Хун.

— Ну, о том, что не удалось слетать,

Холодный ветер стучался в бумажные окна. Лампа чуть освещала голую комнату. Печаль и мечты о счастье овладели Дао-цзин. Она вспомнила Лу Цзя-чуаня, и ни голод, ни темная ночь не могли остановить лившихся из груди строк:

— А-а, — протянул он после мига молчания, потом засмеялся. — Нет, интересно все-таки… — Потом он стал очень серьезным и сказал, как будто произнося клятву: — Я очень счастлив, Кир. Очень. Поверь.

Он подошел к ней сзади, обнял, и она почувствовала, как дрожат его руки и углубляется дыхание. Она и сама не могла больше справиться с сердцем, выбивавшим праздничный благовест. За окном поднималась тьма… Внезапно Кира резко повернулась и оттолкнула Александра. Отступив на шаг, он остановился — обиженный, недоумевающий… Кира пробормотала:



Ты не умер.
Не умер!
И слово, что прежде сказал ты,
Над землей полоненной все так же звучит.
У холма Юйхуа
Отгремели ружейные залпы,
Но тебя не задели…