Но никто не решался коснуться этих таинственных лиловых струй. И шлейфануть сквозь них тоже никто не смел.
Скафандры рейнджеров корпуса «Звездные скитальцы» — это вершина инженерии Клео. Технология фазирования позволяет находиться в любой, сколько угодно враждебной среде. Даже в центре звезды не погибнешь.
Однако это природные среды. А что собой представляет защитная система чужих? У рюонов Древнего Ашада были, говорят, особые слуги, араматы, что исполняли задания ценой собственной жизни… но в те времена жизнь вообще не очень-то ценилась.
Никто из рейнджеров о карьере арамата не мечтал, поэтому даже бесшабашный Джам следовал инструкциям и не приближался к незнакомому объекту. Только фиксировал все и анализировал техсредствами.
Итрисса Яр’Еань Джань подняла руку и отделила запястный модуль. Крохотный дискообразный дрон был как раз нужной величины, чтобы пролететь в зазор. На другом запястье научницы засветился круглый экран… но тут же погас. Едва дрон достиг двери, как лиловые струи сомкнулись… и модуль исчез.
Не рассыпался, не расплавился — просто исчез. Рейнджеры переглянулись. Джам смущенно втянул в рукав щуп.
— Можем на этом и закончить, — предложила робко Ибзивиэх. — Доложим о находке, получим…
— …Сто тысяч, — проворчал Тшеварка. — Минималку. Сто тысяч на пятерых.
Тшеварка всегда был жадноватым парнем, но в этот раз все молча с ним согласились. Конечно, в рейнджеры идут не ради денег — много в этой профессии не заработаешь. В рейнджеры идут те, кто одержим духом романтика, кто ищет приключений и риска, кому нравится адреналин в крови. Те, кому скучно на благополучной Клео, и он отправляется на дальние рубежи.
Но все-таки финансовый фактор никто полностью не отбрасывает. Рейнджеры на самоокупаемости, каждая команда сама себя поддерживает на плаву, получая вознаграждения за находки. Причем за следы чужих, хоть они и несравнимо интереснее, платят куда меньше, чем за месторождения тех же актиноидов. Их-то оплачивают добывающие корпорации, а вымершие аборигены трансгарунов нужны только археологическим обществам.
Но то обычные находки — полустертые надписи и выветрившиеся каменные поделки. От них никакого прока. Здесь же команда впервые в истории отыскала действующий образец чужой технологии… и за этим образцом может скрываться гораздо большее!
Четырьмя голосами против одного решили попытаться пробиться. Итрисса Яр’Еань Джань выпустила щуп и включила сканер. Лучи света прошли сквозь лиловые струи беспрепятственно, и научница принялась формировать трехмерную карту.
Тем временем Тшеварка, Джам и Ибзивиэх выпустили щупы и частичным фазированием картографировали скальную породу. Быстро выяснилось, что к северу и востоку от этого провала ничего нет, только промороженная насквозь гранитная толща. А вот к западу… к западу обнаружилась полость. Возможно, соединяющаяся с другой — той, что перекрыта энергетической решеткой.
Эта полость была просто трещиной в породе, материализовываться в ней было опасно. Так что пришел черед и Геспетцеру поработать — он запустил бур в левой руке, запустил лазерный отбойник в правой, и приступил к прокладке обходного тоннеля.
— Приятно смотреть на работающего человека, — раздался голос Джама.
— Да заткнись ты, — чуть раздраженно ответил Геспетцер.
Он бы тоже предпочел легкий скафандр. Они куда мобильнее, у них более дружелюбный интерфейс. Но он единственный в команде проходил курсы горных работ и обращения с оборудованием класса Д.
— Да ладно, ты за это надбавки получаешь, — насмешливо сказал Тшеварка. — Как там, кстати, твой личный особняк? Строится?
— Уже присмотрел себе курортный астероид? — не отстал и Джам.
— Ребята, с вами любой астероид — как курорт, — сказал Геспетцер, проламываясь на воздух. — С назойливыми аборигенами.
Лучи прожекторов забегали по стенам. Шедшая позади всех итрисса Яр’Еань Джань выпустила еще одного дрона — тот пролетел мимо Геспетцера, одновременно освещая помещение и сканируя каждый уголок.
Да, тут пахло кушем пожирнее минимальных ста тысяч, положенных за находку любого следа чужих. Впервые перед клеянами предстали остатки их технологий и на удивление хорошо сохранившееся помещение.
Даже с телом. У самого входа, у того коридора, который заканчивался энергетической дверью, лежало нечто вроде окаменелости. Остов, когда-то явно бывший живым существом.
Уцелело немногое. Панцирь и несколько высохших трубок. Адский холод и полное отсутствие воздуха сохранили их в целостности — но только их.
Однако и это было огромным шагом для археологии чужих. Впервые стало возможно хотя бы приблизительно представить их облик.
— Не прикасаться! — сразу выставила руку итрисса Яр’Еань Джань.
Никто и не собирался прикасаться. Они не знали, что стало причиной смерти, и даже не были стопроцентно уверены, что чужой мертв.
Они вообще ничего о них не знали.
Тем более, что малейшее прикосновение может просто уничтожить останки, за которые им отвалят кругленькую сумму.
Вообще, по инструкции им следует сейчас возвратиться на корабль и сообщить о находке. Ничего не трогать, оставить все специалистам. Однако никто об этом не заговорил, поскольку не только у Тшеварки перед глазами стояли числа со множеством нолей.
К тому же им было банально любопытно. Работа рейнджера на самом деле не так уж богата приключениями — по большей части это монотонное сканирование и картографирование космических скал. Подобные находки — огромная редкость… возможно, они вообще нашли нечто уникальное, единственное в своем роде.
И если они сейчас отступятся и вызовут спецов — их больше сюда и не подпустят. Исследовать будут другие, а им останется только слава первооткрывателей.
— Кто-нибудь… вообще слышал… чтоб находили что-то подобное? — спросила Ибзивиэх, рассматривая причудливую сеть узоров на потолке.
У нее замирал голос. Самая молодая в команде, до этого она всегда стояла за соблюдение инструкций, но теперь и до нее дошло, насколько беспрецедентный случай пришелся на ее первую экспедицию.
— Нет, — ответил Геспетцер, неподвижно стоя в центре помещения. — Если что-то и находили — в открытый доступ не поступало.
— Оно мертво, — подытожила итрисса Яр’Еань Джань, закончив сканирование останков. — Остался в основном кальций.
— Тогда пусть полежит еще часок-другой, — предложил Джам, подступая к темному тоннелю. — Ничего страшного, если мы сначала сами тут оглядимся.
Все молча с ним согласились. В самом деле — эта гробница ждала миллионы лет, потерпит и еще немного. Зато уж потом они пятеро будут с полным правом зваться первопроходцами, а их имена появятся в самых больших пузырях обсуждатеров.
В тоннеле нашлись останки еще нескольких чужих. Все в таком же состоянии — пустые панцири, трубки конечностей. Все примерно в одной позе — вытянувшись в сторону выхода.
— Мне это не нравится, — сказала Ибзивиэх. — Что у них случилось?
— Да ничего особенного, планета на куски развалилась, — с сарказмом ответил Джам.
Геспетцер с сомнением цокнул языком. Конечно, планета чужих сгинула в глобальном катаклизме, но конкретно эти вряд ли погибли из-за него. Помещение же в отличном состоянии, стены почти не повреждены, обломков нет.
Воздуха, правда, тоже нет. Может, он просто мгновенно улетучился, и все бросились к выходу, один за другим задыхаясь и падая? Не исключено.
Но это только одна из возможностей. И примерять на инопланетные формы жизни причины смерти людей как минимум самонадеянно. Они могли погибнуть от чего угодно.
Не факт даже, что им был нужен воздух. Фауна Ирпеберга, например, прекрасно обходится без кислорода — вместо него животные поглощают звездное излучение, естественный радиоактивный фон. Вместо цитратного цикла в их митохондриях происходит сложная цепь ионизации… собственно, у них вообще нет митохондрий.
Люди для них, само собой, несъедобны. Но все равно приближаться к этим тварям смертельно опасно — они фонят, как реактор без изоляции.
— А нам точно стоит идти туда, откуда они бежали? — с беспокойством спросила Ибзивиэх, когда прожектор выхватил впереди конец тоннеля.
— Прислушайтесь! — поднял руку Джам.
— Что?! — напрягся Тшеварка. — Что такое?!
Геспетцер невольно вскинул лазерный отбойник. Остальные потянулись к разрядникам на поясах.
— Вы слышите?! — повторил Джам.
— Ничего мы не слышим, — сказал Геспетцер, усиливая восприятие. — А ты что слышишь?
— Ничего я не слышу. Ни-че-го. Никакой тревожной музыки. Значит, бояться нечего.
— Какой еще… да заткнись ты!
Джаму все поставили недовольные отметки. Но его дурацкая шутка все-таки разрядила атмосферу. Рейнджеры спокойно вошли в огромный зал и принялись изучать обстановку.
— Хочу сувенирчик, — наклонился над овальной емкостью Джам.
— Мы ничего не будем отсюда брать, — сухо сказала итрисса Яр’Еань Джань. — После этой ходки мы пройдем полный курс дезинфекции и сканирования.
— Как и после любой другой, — хмыкнул Джам. — Я знаю, знаю.
Этот зал осветить оказалось посложнее. Дрон засиял на полную мощность, но углы все равно тонули во мраке. И рейнджеры с любопытством оглядывались, разглядывали на удивление хорошо сохранившуюся… что собой представляет это помещение? Не в самом же деле гробницу.
Вдоль стен высились те самые овальные емкости, которые с таким интересом рассматривал Джам. Пустые, только на дне следы какой-то субстанции, крошечные черные кристаллики.
Итрисса Яр’Еань Джань просканировала их, но ничего особенного не нашла. Обычные минеральные вещества, соединения углерода, натрия и хлора. Зато в центре зала… вот это и в самом деле интересно.
Как и «входная дверь», этот объект… функционировал. Продолжал действовать спустя миллионы лет. И он тоже был похож на дверь — но дверь из ниоткуда в никуда. Громадная каменная арка — и энергетическая завеса. Она пульсировала и подрагивала, словно водная поверхность. Рейнджеры осторожно двинулись к ней, готовые отпрянуть при малейших признаках…
И тут заиграла тревожная музыка. Все разом вздрогнули, Тшеварка споткнулся и едва не потерял равновесие… а Джам рассмеялся.
— Я когда-нибудь тебя убью, — пообещал Геспетцер. — Это не смешно.
— Ладно, ладно, — хмыкнул Джам, делая шаг. — Что это за штука?
— Неизвестно, — сказала итрисса Яр’Еань Джань. — Могу предположить, что это какой-то компьютер или источник питания, но прикасаться воздержусь. Мы не знаем, как это работает и как отреагирует на нас.
— А я предлагаю на этом завершить экспедицию, — сказала Ибзивиэх. — Мы нашли достаточно, чтобы запросить по максималке. Пусть дальше работают спецы.
— Мы сами спецы, — проворчал Тшеварка. — У Яр’Еа Золотая Звезда.
— По минералогии, — сухо сказала итрисса Яр’Еань Джань. — А это технологии чужих. Я похожа на ксенолога, программиста или специалиста по альтернативной инженерии?
Все невольно посмотрели на бесстрастное бледное лицо за щитком скафандра. Геспетцеру захотелось сказать, что итрисса Яр’Еань Джань похожа на специалиста вообще во всех науках… а вот на человека не очень-то. Но он смолчал, не захотел уподобляться Джаму.
— Ладно, ладно, сворачиваемся, — наконец вырубил музыку Джам. — Только давайте фиксанемся на фоне. Потом нас сюда уже не пустят.
С этим не стала спорить даже Ибзивиэх — ей тоже хотелось получить красивый фикс для СпоХваНа. Звездочки точно потекут миллионами, люди очень любят всякое про чужих.
Геспетцер встал в центре, как самый массивный. Слева и справа от него — девушки, по флангам — Джам и Тшеварка. Джам выпустил дрона, тот заметался, комбинируя ракурсы, вырисовывая самый убедительный трехмер-фикс.
— Потом запишем сопроводительные слова, — сказал Геспетцер.
— М-м-м, предложения потекут миллионами, — ухмыльнулся Тшеварка. — Все компании будут зазывать нас в штат.
— Не думаю, — возразила итрисса Яр’Еань Джань. — Это была совершенно случайная находка. На нашем месте мог оказаться кто угодно.
— Но оказались мы. Ну и потом — ты недооцениваешь нас…
Тшеварка не договорил. Энергетическая завеса вспучилась, ее поверхность вздулась пузырем. Стоявшие к ней спиной рейнджеры увидели это в отражателях, резко развернулись — и попятились. Включилась защитная система, подумал Геспетцер…
Он не успел сказать это вслух. Все мысли улетучились, когда пузырь лопнул — и из него высунулось… что это за дерьмо?! Нечто живое, кажется, нечто живое, но абсолютно неописуемое, невообразимое! Не похожее ни на какое реальное животное!
И при виде него у закаленных космических рейнджеров по спинам забегали мурашки. Их словно обдали ледяной водой, такой невыразимый ужас вызывала эта тварь.
По сине-черной поверхности будто что-то растеклось и повсюду раскрылись трещины, обнажая пучки отростков мертвенно-серого цвета. Они протянулись к людям, порозовели, затрещали…
Ибзивиэх упала и забилась. Звук был вроде и обычным, но вызывал дикую головную боль, путал мысли, заставлял неровно биться сердце…
И он каким-то образом распространялся безо всякого воздуха! Проникал под шлемы, звучал непосредственно в мозгу… и от этого было еще страшнее.
По телу прошли судороги. Геспетцер увидел, как Джам нашаривает за спиной резак, как палит из разрядника Тшеварка, как один отросток хватает ближе всех стоящую итриссу Яр’Еань Джань…
Он вскинул руку. Лазерный отбойник выдал сноп жгучего пламени. Тварь дернулась всем телом, итрисса Яр’Еань Джань врубила фазирование и шлейфанула прочь, прямо сквозь отростки… а потом один из них снова сомкнулся на скафандре.
Он каким-то образом схватил ее в фазирующем режиме!
Джам метнулся вперед. Пока они с Тшеваркой прикрывали огнем, Джам тоже врубил фазирование, но шлейфанул вперед, прямо в гущу отростков… и там сверкнул резак.
Существо содрогнулось. Отростки исчезли в одном месте и вспухли в другом. Какой-то миг они дрожали… а потом сомкнулись вокруг Джама. Он оказался словно в центре хищного растения… резак смахивал эти наросты, из них брызгало что-то серое… и оно растворяло скафандр!
— Хватайте девчат и бегите, — раздалось на общем канале.
Геспетцер переглянулся с Тшеваркой. Тот подхватил всю еще бьющуюся Ибзивиэх, сделал синхрон — и шлейфанул вместе с ней прямо сквозь камень. За ними хлынули отростки твари… но их перерубило очередью из отбойника. Геспетцер удвоил мощность.
А потом загудел еще и бур. Он был геологом по специальности, Дар Геспетцер Тандария, и у него тут был самый прочный скафандр, самое лучшее оборудование. Он шлейфанул в самую гущу, он вонзил алмазную головку в это сине-черное — и итрисса Яр’Еань Джань снова упала.
Ее скафандр уже сильно поврежден. Возможно, она мертва.
Геспетцеру некогда было об этом думать.
Он рубился дальше, пытаясь добраться до Джама, который все еще… задней камерой он увидел Тшеварку. Тот вернулся, схватил теперь итриссу Яр’Еань Джань, приладил к лицевому щитку герметик и шлейфанул назад.
— Проваливай, Тандария, — прозвучал насмешливый голос. — Сейчас тут все рванет.
Для споров не было времени. Джам всегда был упрямым придурком… а тварь каким-то образом блокировала фазирование. Геспетцер всадил в нее бур и шлейфанул задним ходом… попытался шлейфануть.
Ну да, она же блокирует фазирование…
— Я свалил, Джам, — услышал себя будто со стороны Геспетцер. — Взрывай.
— Нет, стой, он вре-е-е!.. — донесся стихающий голос Тшеварки.
Но было поздно. На общем канале в последний раз прозвучал противный смешок Джама… и все исчезло.
…А потом Геспетцер очнулся. Вокруг было темно — и осталось темно, когда он включил прожектор. Он все еще был в своем тяжелом скафандре — перемазанном какой-то мерзостью, но целом.
Вершина клеонских технологий выдержала взрыв, а вот неведомая тварь — нет.
Только вот… похоже, перед смертью она затащила Геспетцера туда, откуда явилась сама. Он больше не видел зала чужих, не видел недр планетоида 3128 ФА, а на общем канале царила тишина.
Гробовая, холодная тишина.
…снова 1503 год Н.Э., Эккебем, Южное Предлесье.
— Я провел там много лет, — закончил Геспетцер. — Поначалу было непросто, но со временем я приноровился. У меня очень хороший скафандр.
Рыцари Геона почтительно смотрели на человека под удивительной броней. Из его рассказа они поняли от силы половину, но этой половины вполне хватило.
— Удивительное дело, — сказал за всех Кетиш. — Наши мудрецы утверждают, что есть и иные Пространства Людей, и говорят, что кое-кто даже сумел туда уйти… но я впервые вижу того, кто оттуда вернулся.
— Я не вернулся, — возразил Геспетцер. — Я здесь впервые.
Малое солнце зашло за горизонт, и на небе высыпали звезды. Рейнджер из сказочного мира Клео отдал пустую плошку, поблагодарил и с надеждой посмотрел вверх.
Надежда из его глаз улетучилась сразу же. Геспетцер устало покачал головой и сказал:
— Не то. Не то.
— Не то?.. — не понял Кетиш.
— Совсем другие созвездия. Не то.
Ему налили еще сидровухи. Крепкой, почти прозрачной, пахнущей яблоками так, словно в каждый стакан выжали целый мешок. Геспетцер выпил уже три кружки, но его глаза оставались трезвыми… настолько трезвыми, какими люди вообще не бывают.
Он по-прежнему стоял. Все вокруг сидели на чем попало, а он стоял. Он просто не мог сесть в своем огромном доспехе, этом передвижном котле. Стоя он ел, стоя он пил, стоя и рассказывал свою историю.
— Ты можешь его снять, — предложил Кетиш осторожно. — Ты среди друзей.
— Не могу, — ответил Геспетцер. — Я слишком долго был там… в живой темноте. Скафандр прирос к коже.
Молодые сквайры зашептались. Они знали, что гниль изнанки иногда странно влияет на окружающее — уродует животных, становится началом мора, — так что не удивились, что пробывший в ней так долго человек слился с собственной броней.
Он еще дешево отделался — большинство жертв гнили просто умирает.
— А как ты ходишь в отхожее место? — спросил один из щитников.
Они в основном парни простые, из крестьян. Многие даже читать не умеют.
— А… ну… там есть отводник, — неохотно ответил Геспетцер. — Система утилизации… теперь скафандр часть меня и, честно говоря, я не очень хочу об этом…
— И не надо, не надо, — сердито покосился на щитника Кетиш.
— Не, это-то несложно, — заверил Геспетцер. — Вот есть и пить оказалось потруднее. Там было не так много съестного.
— И что же ты там ел?
— А вы видели тех уродов, которые вывалились вместе со мной? Вот их и ел.
— Они… съедобные?..
— Они же сразу разлагаются, как погибают, — недоуменно сказал один из алхимиков.
— Там — не сразу. Чем, думаете, они сами там питаются? Друг другом.
— Что ж они тогда к нам прут? — недовольно проворчал кто-то.
— Да мы послаще!
Прокатилась волна нестройного смеха. Шутка была не очень-то и смешная, но попала в нужное настроение. Хоругвь потеряла сегодня большую часть состава, но сидящие здесь выжили, сидящие здесь победили. Их стояние закончилось победой, они дали отпор очередному прорыву — и обрели удивительного друга.
Трещина тем временем уже почти закрылась. Все, кто мог и хотел сквозь нее пройти, сделали это сразу же, но сама трещина все еще мерцала, все еще истекала гнилью изнанки. Но оставалось ей недолго — еще минут пять, от силы десять, и прорыв окончательно завершится.
— Пора мне, — обернулся к трещине Геспетцер. — Не поминайте плохим.
— Ты… ты что, обратно?! — поразился Кетиш.
— Обратно, — опустил лицевой щиток рейнджер. — Искать другую кротовину. Они там часто раскрываются.
— А не хочешь остаться у нас? Нам бы пригодился парень вроде тебя.
— Нет. Я буду искать дорогу домой.
Дерем Кетиш почтительно склонил голову. Один за другим рыцари Геона поднялись на ноги — и тоже склонились в поклоне.
Дар Геспетцер Тандария вытянул руку. Кетиш на миг замешкался, но потом сделал так же. Геспетцер усмехнулся, коснулся его ладони своей — и рыцари из разных миров пожали руки.
Интерлюдия
— Когда ты стал описывать мамбийского гремучника, я решил, что им всем конец, — поделился Бельзедор. — Ан нет, трое из пяти спаслись. Молодцы.
— А этот… Геспетцер… что, нашел он дорогу домой? — с надеждой спросил Дегатти.
— Может быть, нашел, — вздохнул Янгфанхофен. — А может быть, ищет по сей день.
— Во Тьме.
— Вечно во Тьме. Это очень жутко и неприятно.
— Ну демонам-то это не страшно, думаю.
— Тьма для нас не полезна, мэтр Дегатти, — покачал головой Янгфанхофен. — Мы устойчивы к ней, но когда ее слишком много, нам тоже дурнеет. Мы тоже можем погибнуть или покалечиться. Помнишь того же Худайшидана? А некоторые… некоторые сходят с ума. Вот как раз и живой пример… заткните-ка уши лучше.
В этот раз вздрогнул даже Бельзедор. Даже Темный Властелин послушался Янгфанхофена и зажал уши ладонями, когда в малом зале появился тот, кто даже по меркам Паргорона загадочен, кошмарен и смертоносен.
Бго.
Дегатти знал, что в «Соелу» даже всемогущие не так уж и могущественны. Здесь нейтральная территория, здесь властен только Янгфанхофен. Паргоронский Корчмарь защищает своих гостей, не позволяет им убивать друг друга.
И все же внутри похолодело. Крик Бго… он проникал сквозь любые затычки, просверливал мозг и оставлял в душе кровоточащие раны. Волшебник невольно вцепился в табурет, надеясь лишь, что Янгфанхофен все-таки достаточно умерил смертоносную силу этого своего посетителя.
Странно было вообще видеть его в баре, этого демолорда и Темного бога. По полу со скрипом катилась повозка на четырех колесиках, а на ней высилось что-то вроде уродливой абстрактной скульптуры — не то вешалки, не то корявого дерева. На самой верхней пике… ветке… штыре сидела отрубленная голова — причем абсолютно мертвая, с распахнутыми глазами и разинутым ртом. Она не росла там, а была насажена, воткнута.
Тот, Кто Кричит Во Тьме даже не подъехал к стойке. Он просто описал круг по залу — и сидящие за одним из столиков демоны выглядели напуганными. Потом Бго остановился, уставился мертвыми глазами на Янгфанхофена, поглядел на Бельзедора, встретился взглядом с Дегатти и несколько секунд стоял неподвижно.
А потом убрался так же, как появился.
— Это что сейчас было? — спросил Дегатти, осторожно вынимая пальцы из ушей и судорожно втягивая воздух. — Он что, тоже заходит к тебе в бар?
— Очень редко, — заверил Янгфанхофен. — Очень-очень. Только когда в нем пробуждаются воспоминания. В такие минуты он не кричит и иногда с ним даже можно поговорить.
— Может, он еще и твои байки слушает? — хмыкнул Бельзедор.
— Нет. Но было так, что он сам рассказал мне одну.
— Бго рассказал тебе байку?! — поразился Дегатти.
Бенджамин Леберт
— Да. В один из своих редких периодов просветления.
Небелая ворона
— Расскажи! — потребовал Дегатти.
— Ну я не знаю, он со мной по большому секрету поделился…
Посвящается Лиллемор Малин Брандт
— Да я не проболтаюсь, клянусь!
— Знаю, что не проболтаешься, знаю, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Ладно, расскажу.
Действующие лица и события этого повествования вымышлены, какое-либо сходство с ныне здравствующими или ушедшими из жизни личностями случайно. «Бель ами», упоминаемый в романе, также вымышлен, а тот, что находится в Берлине на Флатов-аллее, не имеет к этой истории никакого отношения.
Школу я закончил в Мюнхене. А в двадцать лет поехал в Берлин изучать этнологию. Снял квартиру в Шёнеберге, где и жил с еще двумя студентами: парня звали Рэндалл, а девушку София. Учебой я особо не заморачивался. Плевать мне было на учебу, да и на все остальное тоже. Целыми днями шлялся по городу. Болтался по кафешкам и клубам. Встречался с людьми, занятыми тем же самым. Большинство из них тоже оказались приезжими. Даже не большинство, а все. И каждому хотелось, чтобы ему повезло. Конечно, они прекрасно понимали, что для этого нужен поиск. Чем они и занимались. В какой-то степени. Но все равно больше всего им хотелось, чтобы удача сама шла в руки.
Сегодня пятница, 22 часа 26 минут, 4 января. Стою на платформе № 18 Главного вокзала города Мюнхен. Рядом со мной — большая зеленая сумка. Холод собачий. Щеки буквально отваливаются. Вокруг летают несколько голубей, один спикировал на рельсы. Вокзал ярко освещен. Народу, прямо скажем, не много. В нескольких метрах от меня — пожилая дама в черном пальто. Уши белой шапки опущены вниз. Мечется туда-сюда, левую руку прижала к груди, в правой зажат телефон. Большим пальцем постоянно давит на кнопки. Еще пара каких-то фигур. Поезд опаздывает уже на шесть минут. Тот самый поезд, который увезет меня от родителей обратно в Берлин. Туда, где море огней… По крайней мере, все об этом твердили. Со всех сторон. Те придурки, которые без ума от Берлина. Тебе, мол, обязательно нужно туда. Там прикольно. Такой город — словами не описать. Сплошное движение. Блеск. Воздух там — это же не просто воздух. В нем настоящая золотая пыль. Люди вдыхают золотую пыль, сечешь? А девочки! Не передать! Причем без разницы, родились они там или только что приехали. Сразу видно, что они уже наглотались золотой пыли.
На самом деле все оказалось не так. Я имею в виду девочек, которые попадались мне в Берлине. В массе своей они действительно уникальны. Но вот надышались явно не золотой пыли.
Своими чудными носиками они вдыхают исключительно тоску. Но, если говорить честно, и не только девочки.
Смотрю на табло: 22 часа 29 минут. Теперь уже недолго. Пожалуй, можно пока подумать о трех днях, проведенных в Мюнхене. О маме. Она врач. Если я ночую у родителей, то она с вечера ставит мне на тумбочку белую миску с нарезанными киви. Как раньше. Сейчас это почему-то раздражает. Но в Берлине я обязательно про это вспомню. Когда приду в какой-нибудь клуб и буду наблюдать за такими же, как и я, приезжими, которые расслабляются в диком танце. И у всех в глазах — ожидание. Это видно даже в полумраке клубного зала. А в темноте так особенно. Глаза становятся как у кошек: в них все отражается. Вот тут я и задумаюсь: а есть ли у них где-нибудь человек, который, что бы ни случилось, будет ставить им на тумбочку тарелку с кусочками киви.
Объявляют поезд, он уже виден. Колеса шуршат, трутся о рельсы. В дверях мне становится не по себе — такое чувство, что я сейчас вывалюсь обратно на платформу. Но не вываливаюсь. Сумку повесил на плечо. Протискиваюсь по коридору. Пролезаю мимо двух девиц, которые с недовольным видом освобождают мне дорогу. У одной жвачка. Где же спальный вагон? У меня купе тридцать девять. Идти приходится довольно далеко. Даже через вагон-ресторан. Посетителей полно. Над столиками — облако голубого сигаретного дыма. Голоса и смех. Чувствую, что поезд тронулся. Наконец-то, мое купе.
В двери ключ — белая карточка. Открываю. Вторая полка пока еще пуста. У меня нижнее место. Как тут узко! На столике — два банана и два яблока. Два перевернутых стакана и две бутылки воды. На окне — серая занавеска в фиолетовую крапинку. Узенькая дверца в туалет. Душ, унитаз и крохотная раковина Всё в купе серо-фиолетового цвета. Почему-то пахнет пластмассой, а не свежим воздухом. Не тем свежим воздухом, который через девять часов на въезде в Берлин превратится в золотую пыль. Вешаю свое коричневое пальто на крючок. Сажусь на постель. Не знаю, стоит ли раздеваться. Может быть, лучше подождать, пока придет попутчик. Шум из соседнего купе слышен совершенно отчетливо. Женский голос: «Я больше не хочу, я больше не могу».
Когда я в прошлый раз ехал в спальном вагоне, то на верхней полке надо мной лежал старый козел, который все время вопил, что я должен залезть к нему и заняться с ним любовью. Тогда это было как-то не в тему. Сейчас тоже. Именно поэтому мне не терпится узнать, кто же появится на этот раз. Стук в дверь. Открываю. Парень примерно моих лет. Мелкий, худенький. Короткие каштановые волосы и черный рюкзак, который он тут же ставит рядом с моей сумкой. По его движениям, по тому, как он переносит вес с одной ноги на другую и двигает головой туда-сюда, сразу же понимаю: хвастлив, хвастлив как ворона.
— Салют! — говорит он.
— Привет, — отвечаю я.
Крик во мраке
Оба улыбаемся.
80390 год до Н.Э., Орротоб, Несравненное Царство Аммарилиутхайя.
— В ресторан пойдем?
— Давай сходим.
В принципе я не голоден, но почему бы и не поболтать перед сном. Думаю, мне это будет полезно.
— Этот презренный пес настолько преисполнился дерзости, что осмелился выдавать себя за пророка… нет, не просто за пророка, за мессию! Он посмел лживо называть себя живым воплощением Всеблагого! Посмел утверждать, что дарованные нам касты есть зло и все имеющие речь равны друг другу! Даже нечистые, даже грязееды! Да что там, даже проклятые нелюди! Каковым должно быть наказание за подобное богохульство?!
В ресторане как раз освободился маленький столик. Что будем пить? Он заказывает яблочный сок, я пиво. На улице уже совсем темно. За окном ничего не видно. Кроме пары огней. В стекле отражаются наши лица. Вот и напитки. На столе горит маленькая уютная лампа. Парень хочет еще яичницу и шпинат.
Крик разносился на всю площадь. Огромную площадь, полную народа. Древние здания обступали ее со всех сторон, и словно тоже были судьями, словно тоже грозно смотрели на неверного, чьи уста не только изрыгнули хулу на милостивых владык царства сего, но и посмели проронить, что вся прекрасно-правильная система каст неверна, что ее нужно разрушить.
— Я чертовски голоден! — говорит он. — Кстати, меня зовут Генри.
Гневом пылали очи судей живых. Было их пятеро, как заповедано Всеблагим, из пяти благословенных каст. Монмоша, богослужитель; рудвей, носящий оружие; асвантеб, торгующий и дающий в рост; лиуша, служитель закона; гоцве, превзошедший науки. Жрец, воин, купец, чиновник и ученый — пять столпов общества, пять достойных мужей.
— А меня Пауль.
Они мерно кивали в такт речи обвинителя. Ни один не собирался высказываться в пользу кастопреступника, ни у одного не нашлось добрых слов для этого негодяя и подлеца.
Рельсы делают поворот, проходящая мимо официантка пытается удержать поднос. Откуда такое странное настроение? Может быть, из-за стука колес? Анонимное доверие. Мы как два встретившихся у реки путешественника. Садимся рядом. Совсем незнакомы. И связывает нас только река.
В передних рядах тоже стояли в основном разъяренные благословенные. Нищий проповедник ухитрился настроить против себя весь город… всех его жителей, кто чего-то стоил.
— Мне нужно в Берлин, — говорит Генри, — иначе крышка.
Раньше-то он нищим не был. Он родился в богатой семье, сыном уважаемого человека. Ему прочили место квартального блюстителя, и до определенного времени он казался обычным благовоспитанным мальчиком.
Приносят яичницу. Я еще ни разу в жизни не видел, чтобы человек так быстро заглотил два яйца со шпинатом. Вытирает рот салфеткой и смотрит на меня.
Однако в какой-то момент он перестал учиться полезным наукам и стал заниматься бестолковыми вещами. Полюбил бывать наедине с собой, задавал странные и глупые вопросы… а потом вдруг перестал их задавать и совсем замкнулся в себе.
— У тебя в глазу коричневая точка. На белке. Откуда?
Когда умер отец юноши, он отказался занять его место. Отрекся от своей касты, не пожелал принять наследство и ушел в неизвестность. Отправился странствовать, избрал путь низшего из низших — эмбекеши, бездомного нищего. Так двадцать лет он бродил по дорогам Несравненного Царства, и в конце концов вернулся домой — но только для того, чтобы смущать умы и расшатывать скрепы.
— Мать тоже спросила, когда заметила. Понятия не имею, что это. Появилась три дня назад.
Четыре года негодяй выступал на площадях и ступенях храмов. Четыре года учил людей, что все их ценности и дарованные свыше законы — ложь. Четыре года власти и благословенные касты закрывали глаза на жалкого эмбекешу, милосердно дозволяли юродивому трепать языком.
Какое-то время кажется, что он спит с открытыми глазами. И только я собираюсь спросить, когда он последний раз ел, он вдруг начинает рассказывать:
Но всякое терпение истекает. Этот проповедник оказался слишком возмутителен в своем красноречии, и слишком многие из низших каст его слушали. Даже кое-кто из благословенных стал жертвой яда из его уст, преисполнился пагубы, что источал злокозненный речеплет. У кознодея появились ученики, за ним следовали толпы — и все с большим беспокойством смотрели на это почтенные люди.
— У меня было двое друзей. Единственные мои друзья. Мы все время держались вместе. С ними я ничего не боялся. Йенс и Кристина. Оба старше меня. Йенсу двадцать три, Кристине двадцать восемь. Мне восемнадцать. Теперь мы расстались. Навсегда.
Не можно было бесконечно этому потворствовать — и эмбекеша был взят под стражу. Ему было предъявлено обвинение, и много дней длился честный беспристрастный суд. По улицам ходили глашатаи, возвещая о том, что каждое слово проповедника есть ложь, и повторяющий его окажется здесь, с ним же рядом.
Молчание длится целую минуту.
— Слушай меня, Бгодей Аммари Авталогиданна, если таково твое настоящее имя! — провозгласил обвинитель. — Встань и держи ответ за все свершенное тобой, ибо ты грешен перед Всеблагим и преступен перед людьми!
— Тебе не помешает, если я закурю? — спрашивает он. Ответа не ждет. Достает «Мальборо», вытаскивает сигарету и протягивает пачку мне. Берет зажигалку. Мимо окна промелькнуло несколько ярко освещенных домов. И снова темно.
Оборванец покорно поднялся. В свои сорок пять лет он выглядел на все шестьдесят, и хотя в темнице его побрили и остригли голову, это лишь отчетливей выделило преждевременные морщины, потухшие усталые глаза. Полгода проповедник провел в заточении, пока благословенные судили и рядили, определяя степень его вины.
— Я никак не могу понять, — продолжает Генри, — совершенно не врубаюсь, как это получилось. Поэтому мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Если я буду рассказывать, то получится, что все это повторится еще раз. Я снова их увижу. Воспоминания — они ведь чертовски важны. Чтобы забыть, нужно вспомнить. Мне нужно еще раз… — Он обрывает сам себя. — Ты меня понимаешь? — Это он уже позже.
Первые месяцы он еще на что-то надеялся. На справедливость, на милосердие. Потом надежда исчезла. Правда никого не интересовала — все просто хотели, чтобы Бгодей сломался, чтобы признал себя обычным человеком. Признал свои слова ложью, выдумкой.
— Да. — И осторожно добавляю: — Чего тут понимать.
В общем-то, он уже готов был это сделать. Он уже и сам сомневался, что в самом деле представляет собой воплощение Всеблагого. Все те его сны, видения, тот голос в голове… не самый ли он обычный безумец, не мерещилось ли ему после долгих странствий в пустыне? Бгодея взяло отчаяние, он усомнился в избранном пути, усомнился во взятой на себя миссии…
— Нечего! — он чуть ли не орет. Внезапно в его глазах загорается огонь: Я понятия не имею, как у нее дела. Не знаю даже, увижу ли я ее когда-нибудь еще. После всего, что случилось.
Но от него требовали не только это. От него требовали еще и отречься от всех прочих своих слов, отречься от своего учения. Провозгласить, что воистину касты дарованы небесами, что люди изначально сотворены неравными, что волею Всеблагого одни рождены повелевать, а другие ниже грязи, и никакими усилиями этого не изменить.
Поезд останавливается возле освещенной платформы. Входит мужчина, садится за стол и пытается заказать кофе. Официантка возражает: «Мы уже не обслуживаем». Мужик начинает злиться. Но ее это не интересует. Она подходит к нам и просит расплатиться.
И этого он провозглашать не пожелал. Полгода провел в узилище, полгода сносил холод, голод, побои и пытки — но через себя не переступил. Когда они окончательно убедились, что этого из Бгодея не выдавят, то назначили день казни — и вот он, наступил.
А я даже не заметил, что в ресторане почти никого не осталось.
Поскорей бы уж все закончилось…
— Платить будете вместе?
— Да, — отвечает Генри и кладет кошелек на стол.
— Пусть народ скажет свое слово! — окинул судей рукой обвинитель.
— Семнадцать евро или тридцать четыре марки.
К своему соку он так и не прикоснулся. Возвращаемся в купе. Лежим на полках. Свет погашен. А я еще и занавеску на окне задернул. Мимо пролетает чернота. Как полчища темных насекомых. И все это — под перестук колес.
Один за другим благословенные вытягивали руки — и их ладони были опущены вниз. Смерть. Смерть. Смерть. Не изгнание, не телесное наказание — только смерть могла их удовлетворить.
— Ненавижу темноту, — говорит Генри. — Может, это и смешно, но темнота освещает отвратительные вещи, притаившиеся где-то внутри меня. — На секунду он замолкает. А потом говорит не переставая.
Толпа потихоньку начинала шуметь. В ней все-таки присутствовали и те, кого тронули проповеди Бгодея. Кажется, он увидел в задних рядах своих учеников.
Но судьи сказали свое слово. И отрепетированная заранее сцена продолжилась — с Бгодея сорвали лохмотья и швырнули на давно приготовленную плаху. Взметнулись розги — и обрушились на голую спину.
— Не знаю, как у тебя, а у меня самая большая проблема — это девушки. Мне всегда хотелось иметь девушку. Но никогда не получалось. Самое ужасное — это школьные вечеринки. Я все время смотрел, как они танцуют. Не со мной. У многих сваливались бретельки, а придурки-партнеры поправляли их с противной улыбкой. Мне так хотелось подтянуть бретельку на плече у девушки! Но случая не было. А девчонки выглядели просто здорово. Прямо светились изнутри. И запах такой, как будто они только что побывали в другой галактике, в другом мире, лежали где-нибудь на волшебном душистом лугу. Я все время стоял рядом, а был так далеко от них! При этом физически очень даже близко. Народ в зале казался окутанным невидимым облаком. А я так и оставался снаружи. Если задуматься, то все это странно. Я ведь мог подойти к какой-нибудь девушке, мог прикоснуться к ее спине. Но на самом-то деле я бы до ее спины не дотронулся. Между нами облако, понимаешь? Я знал, что танцую плохо. На таких праздниках я хорошо делал только одно. То, что я всегда умел лучше всех, — гадил. Регулярно у меня начинался дикий понос. Я несся в туалет и гадил от души. Меня всего аж выгибало. Потел так, что одежда приклеивалась к телу, даже трусы стаскивал с трудом. Из меня выходила куча дерьма, а вот тоска оставалась. Да и злость на девиц тоже. Я представлял себе, как они танцуют и глупо хихикают. Груди трясутся. На теле руки этих чертовых партнеров. И еще я думал, что девки — это не чудесные создания, которыми они мне кажутся, не нежные, не изящные, не мягкие и хрупкие. И не ранимые вовсе. Девки — это мерзость. Которая совершенно четко осознает, чего хочет.
Над площадью разнесся крик боли.
Надо мной скрипит полка. А потом снова раздается его голос:.
Ему не дали последнего слова. Как будто потому, что незачем зря тратить время, но на деле — из затаенного страха. Благословенные хотели показать нарушителя спокойствия всем и каждому, продемонстрировать его жалким и униженным, никчемным и слабым. Хотели, чтобы люди всех каст увидели — он страдает, он простой человек. В нем нет ничего особенного.
Но в то же время они опасались, что если дать ему открыть рот, позволить заговорить — он зажжет людские сердца, как зажигал не раз. Избитого, голодного и сломленного — они по-прежнему его боялись.
— Кристина была первой. Первой, в которую я по-настоящему влюбился. На самом деле мы родственники. Седьмая вода на киселе. Но я знаю ее с детства. Она жила в Бельгии. Иногда мы встречались на семейных праздниках или в каникулы. Помню, она всегда была очень надменной. Загорала, высоко задрав подбородок, как будто старалась удержать на нем шарик. И никогда не играла со мной в саду в футбол. Не то что ее младший брат, который поэтому казался мне очень даже милым. Но все это до тех пор, пока она не переехала к моей бабушке в Мюнхен. Лет в двадцать шесть. И больная. Мы с матерью тоже жили в Мюнхене. Бабушка — это мамина мать. Я часто бывал у нее. Она жила на окраине города. Мы вместе ходили гулять. Она рассказывала о тех днях, которые давно канули в Лету. О тех, кто давно уже на небесах, спрятались так, что их не видно, затерялись между яркими звездами. Их можно вернуть словами о прошлом. У бабушки хорошо получалось. Она умела вытаскивать на свет божий старые истории. Когда появилась Кристина, я стал захаживать к бабушке еще чаще. Иногда даже ночевал. Я и понятия не имел, что с Кристиной. Бледная, молчаливая, на лице отсутствующее выражение. Позже я узнал, что это тоже часть ее болезни. Никакого хихиканья (я это у девиц терпеть не могу). Она только и делала, что сидела в кресле или лежала на диване, и всегда с голыми ногами. У нее крошечные ступни. Я все время их разглядывал. Уж больно они не похожи на те ноги, которыми ходят по земле. Кожа нежная, как и на всем теле. У Кристины безупречное тело. Длинные тонкие ноги, тонкие руки, маленькая грудь, под футболкой ясно видны соски. Лифчик она не носила. Да, еще: кожа у нее золотистая. И длинные волосы, каштановые. Она спала наверху в голубой кровати. А я, если не уезжал вечером домой, спал на тахте в гостиной. Один раз, представляешь, я ночью поднялся по лестнице и сидел на верхней ступеньке. Целых пять часов. Лишь бы быть рядом с ней, только подумай! — Генри откашливается и неожиданно переводит разговор совсем в другое русло: — Значит, мы на пути в Берлин. Замечательно! Расскажи мне об этом городе. Что там, в Берлине?
Бгодея хлестали, пока он весь не превратился в сплошную рану, в облитое кровью месиво. Никаких речей, никакого последнего слова — из его горла вырывались только хрипы.
— В каком смысле?
— Может ли быть таковым рождение Всеблагого?! — прокричал обвинитель, указывая на Бгодея. — Смотрите, смотрите на него!
Они смотрели. Смотрели на истощенного, окровавленного человечка. Да, он совсем не был похож на громадные статуи, что стоят в храмах. Вокруг его главы не было сияния, не было солнечной короны. Он не держал в своей деснице планету.
Из необычного в нем были только глаза разного цвета. Зеленый и синий, яркие как звезды.
— Мне хотелось бы что-нибудь узнать о Берлине. Неужели тебе нечего рассказать? Это меня отвлечет. Расскажи хоть немного, пожалуйста.
И когда палач поднял меч, ничей голос не прорезал тишину, никто не вымолвил в защиту проповедника. Даже те, кто ему сочувствовал, побоялись привлечь внимание, испугались, что их головы лягут рядом.
Я задумываюсь. Совсем не рассчитывал, что придется что-то рассказывать. Да и не хочется мне ничего говорить. Замечаю, что слова даются мне с трудом.
Свистнул меч — и боль Бгодея умножилась тысячекратно. Палач отрубил ему не голову, а руку — кисть правой руки. Ее подхватил обвинитель — и показал толпе, продемонстрировал, что вот — мертва десница, что претендовала на десницу божью. Кровоточащий обрубок дергался, Бгодей хрипел… но это, к счастью, стало последней его мукой. Второй удар нес милосердие.
— Берлин… Этот город может сожрать с потрохами. Только это мне и приходит в голову. Откусывает по кусочку, одну часть тела за другой. Правда. Если ты шатаешься по городу, все равно где, то видишь, что справа и слева валяются люди, которым, например, город откусил ноги. Или руки. Когда-нибудь он догрызет остатки. А если от кого-то еще ничего не откусили, то все равно его уже облизали. По улицам маршируют обслюнявленные Берлином люди. И ты один из них. Пока маршируешь, такое чувство, что ты в походе. Болят ноги. Мне кажется, что этот город серого цвета. А небо почти всегда белое. Мерзкий белый экран, натянутый над крышами. Сдвинуться можно.
Он не принес его. Палач не сумел перерубить шею одним ударом — приговоренный все еще был жив, и корчился, беззвучно разевал рот, страшно пучил глаза… но это длилось недолго. Меч тут же свистнул снова — и голова отделилась от тела, навечно оставшись с распахнутым ртом. Обвинитель схватил ее за волосы и тут же насадил на кол, воткнутый в тележку. Старую и кривобокую, с заржавленными колесами.
— Замечательно, — откликается Генри, — чудесные предпосылки! Тепло, все блестит, и много света, как я понял из твоих объяснений. Придется поехать и испытать на себе.
— К сожалению, город именно такой. Для меня. А люди…
Судьи повелели, чтобы эту голову провезли через весь город, по всем улицам. Чтобы каждый убедился воочию — злокозненный Бгодей мертв и более не будет смущать умы своими лживыми речами.
— Что люди?
Так они и сделали. Несколько часов тележку с окровавленной, искаженной в агонии головой Бгодея катали по всему городу. Одни встречали ее насмешками и глумлением, другие провожали мрачными взглядами. Но равнодушных не было, потому что за четыре года его слова достигли сердец и пробудили то, что в тех содержалось.
Уже под вечер, на закате тележку привезли обратно на площадь. Здесь ей предстояло стоять, пока голова не сгниет.
— Занимаются гнусными вещами.
При ней оставили двух стражников. Но им было не очень-то интересно стеречь отрубленную голову, и к полуночи оба крепко уснули. Именно тогда к тележке прокрались три человека — ученики мертвого проповедника. Спасти своего учителя они не сумели, не сумели и избавить тело от поношения — но они решили хотя бы выкрасть и похоронить голову.
Несколько ударов сердца, тишина. Наконец он снова говорит:
Но когда Тходак протянул руки, а Требен взялся за кол, из темноты их окликнули.
— Понимаешь, люди, естественно, все занимаются гнусными вещами — я имею в виду, в общем и целом. Они преотвратные и всё такое. Но при этом берут за душу. Знают, что когда-нибудь умрут. И понятия не имеют, что будет после этого. Ведать не ведают, одиноки ли они в бесконечном космосе, есть ли кто-нибудь, кто за ними наблюдает и может подумать: «Вот сегодня они были отважны». Они даже не знают, есть ли у каждого свое предназначение. Может быть, их существование — просто случай, несчастный случай. Что-то типа того. И все равно пытаются радоваться — да вот хотя бы чашке чая — или рассказывают друг другу истории. Ночью в поезде. Или путешествуют на каникулах от одной стороны своего крохотного по сравнению с космосом шарика к другой. Валяются там на пляже и пытаются быть счастливыми.
— Пустым делом занимаетесь, — раздался спокойный голос. — Оставьте эту плоть, ведь и воронам нужно есть.
— Да, — откликаюсь я, — а поезд доставляет тебе удовольствие?
Они вздрогнули, ученики Бгодея. Они затрепетали. В первый момент — от страха, ибо решили, что их застигли стражники. Во второй — от изумления, ибо узнали голос.
— Поезд перевозит меня в новое место, — говорит Генри, больше самому себе, чем мне. А через какое-то время спрашивает: — И сколько нужно времени, чтобы Берлин обслюнявил человека с головы до пят?
Но это был еще не страх. Страх они испытали, когда повернулись — и узрели человека. Из ночной мглы выступало лицо, которое Тходак, Требен и Загней только что видели в совсем другом состоянии.
— Учитель!.. — ахнул Загней, чувствуя дрожь в коленях.
Я приехал в Берлин на грузовике. Сзади, в кузове, — моя кровать, мои шмотки, мой письменный стол, мои диски. Впереди, за рулем, — мой отец. Он решил, что первый в жизни самостоятельный переезд надо пережить на все сто. Нужно всё сделать самому. Он взял напрокат машину. Чересчур огромную. На ней можно перевезти весь зоопарк «Хеллабрунн». Может быть, папа лишний раз хотел напомнить, что у него есть права на вождение грузовика. Дело было летом. В жару. Я до сих пор вижу зависшие у него на висках капельки пота.