Как все вы прекрасно знаете, в прошлом году последний праздник года — рождественский — был организован в школьном кинозале. В этом году мы хотим придать мероприятию несколько иной характер; вместо того, чтобы веселиться в школе, мы соберемся на праздник дома у Ивонны, в двух шагах от школы, а именно в доме номер 16 по улице президента Харбитца, в среду 16-го декабря, в 17 часов. Естественно, там может оказаться и тесновато, если придут все-все-все приглашенные, но мы надеемся, что придут, ведь в тесноте — не в обиде, и места для игр, бесед и рождественских песен хватит в любом случае — а может, хватит еще и на сюрприз для детишек… Итак, праздник начинается в 17.00; будут сервированы простые закуски и горячее, лимонад, кофе и сладкое.

Добро пожаловать!



С уважением

Пори Фосс,

представитель родительского комитета



Чтобы знать точно, сколько еды и подарков нужно заготовить, мы просим вас сообщить о своем участии не позднее среды 9-го декабря. Кроме того, при входе с участников соберут по 20 крон с человека.

МЫ ПРИДЕМ!
Имя ребенка	ЛОНИЛЬ
Количество детей	1
Количество сопровождающих взрослых	1

— Каско, пожалуйста, пойдем с нами, сказал Симпель. — Мома-Айше вожжа под хвост попала, она стоит на том, что ни за какие коврижки не будет участвовать ни в чем подобном после случившегося в кинозале в прошлом году. С Лонилем оказалось сложнее, чем нормально, и я не сумею, не сумею, мать твою, ну ни как не сумею справиться с ним в одиночку еще раз. Извини, что я вынужден тащить тебя с собой на такую бодягу, но что тебе стоит пойти, а? Я уж не знаю сколько раз пытался уговорить Мома-Айшу, но она заартачилась во всю свою первобытную африканскую мощь.

— Да подумаешь, что за проблема, Симпель, я все равно 16-го не занят, сказал Каско.

— Ты иногда такой до усёру классный мужик, Каско, что я хоть усрись, даже не знаю, что тебе сказать.



(Симпель нагнулся, разложил листок на ляжке и попытался бодро накалякать 2 вместо единицы в графе Количество сопровождающих взрослых. Бумажка прорвалась, шариковая ручка впилась в ногу, Симпель крикнул ОЙ! и БЛИН!)



Первые подозрения зародились у Насрина, Лонилева детсадовского воспитателя, года три назад. Сначала Лониль перестал играть с другими детьми. Потом он совсем перестал играть. Потом он перестал сидеть в уголке, он стал в уголке лежать. Потом он перестал смотреть на людей; как только кто-нибудь приближался, он тут же отводил взгляд в сторону. Потом он перестал плакать, когда Насрин поднимал его с полу и сажал за обеденный стол, а потом он и есть перестал. Он не ел ни хлеба, ни масла, ни сыра, ни колбасы. Ни яиц, ни фруктов, ни овощей, ни рыбы, ни говядины и ни курятины, будь она вареной или жареной. Лониль не ел ни шоколада, ни чипсов, ни карамелек, ни мороженого, ни леденцов, ни марципанов, ни печенья. А после того, как Насрин попытался всеми возможными способами заставить его что-нибудь есть, хоть что-нибудь, он перестал еще и пить. Он не пил ничего. Ни воды, ни сока, ни молока, ни лимонада, ни компота, он не желал сосать трубочку и не желал грызть кубики льда. Он отказывался пить из чашки-неваляшки с грузиком на дне и из бутылочки тоже. Насрин пытался приспособить его сосать грудь матери Султана, которая была на сносях, но Лониль не стал ни за что. Насрин призвал других воспитателей и воспитательниц младшей группы, чтобы они держали Лониля, пока он насильно поит мальчика. Лониль плевался до тех пор, пока его не стошнило. Тут уж Насрин сдался. Он побаивался, что Лониль наябедничает матери или отцу, а они оба (Симпель и Мома-Айша) были людьми до ужаса вспыльчивыми. Прошло совсем немного времени, и Лониль впал в коллапс. Его отправили в больницу на интравенозное питание. Там ему пришлось пролежать довольно долго, потому что он отказывался пообещать, что снова начнет есть и пить. Доктора, медсестры, педагоги, терапевты, психологи, специалисты по детской патологии, дети из его садика, бабушки, дяди и тети, соседи, родители и Насрин могли заискивать, умолять и угрожать сколько душе угодно; максимум, на что шел Лониль, это получать пищу по каплям в кровь. Так он и лежал, пока неожиданно и черт знает почему не решил снова начать есть. На один из ста тысяч уговоров он согласился. Никто уж и не вспомнит, ни что именно было сказано, ни кем. Кто-то спросил Лониля, угрюмо лежавшего на больничной койке, не хочет ли он поесть, и Лониль сказал «ага». Вот так было дело. Но недолго музыка играла, потому что не успел он выписаться, вернуться домой и в садик, как прекратил разговаривать. Больничное «ага» оставалось единственным актом коммуникации, до которого он снизошел на долгие три года. Лонилю было три года, когда он перестал говорить, и до шести лет он не говорил. Еще он не рисовал, не строил, не проявлял интереса ни к животным, ни к машинкам, ни к комиксам. Он принимал пищу, он позволял себя перетаскивать. Это было все. Если его не переносили или не перевозили с одного места на другое, сам он не двигался, и, где бы его ни плюхнули, оставался сидеть, уставясь перед собой. Симпель заподозрил было, что все это делается исподволь с хитрым расчетом на публику, но ошибся. Он понемножку испытывал Лониля. Например, он уходил из дому и возвращался сначала через десять минут, потом через полчаса, через час, через два. Лониль так и лежал неподвижно. Симпель попробовал уходить и возвращаться через абсолютно непредсказуемые интервалы времени, чтобы Лониль не смог уловить ритма этих действий, но мальчонка сидел или лежал как куль. (Возможности шпионить за Лонилем через окна не было, потому что они жили в многоквартирном доме замысловатой планировки.) Со временем Симпель и Мома-Айша стали уходить из дому на весь вечер, а то и на всю ночь, не приглашая няньки. Лониль сам за собой следил. Если они собирались уйти больше чем на пять часов сряду, они просто-напросто ставили перед ним тарелку карпаччо и стакан воды, карпаччо — говяжья вырезка, пармезан, лимонный сок, соль/перец и руккола сверху — жратва латинов-гомиков, по мнению Симпеля — было единственным блюдом, которое Лониль ел. Это выяснилось в СЛОБОДКИНЕ, куда Симпель, Мома-Айша, папа Ханс и Типтоп зашли как следует покушать в день выписки Лониля, на следующий день после завершения проекта ТРАМ БАМ (последнего у Симпеля). За соседним столиком оказались красивая женщина с декольте и мужчина, который явно готов был отдать правую ногу, лишь бы за ним признали хороший вкус. Он прочел ей лекцию обо всем, что имелось в меню, и с его подачи она заказала карпаччо; тут Лониль, относительно бледный и томный, сполз со стула и проковылял к даме. К ее восторгу, отвращению мужчины и изумлению Симпеля, Лониль запустил всю пятерню в ее тарелку с карпаччо и так и застыл столбом. Симпель и Мома-Айша уставились друг на друга, дама захлопала в ладоши и закудахтала так, что груди заходили ходуном — папа Ханс этого не мог не заметить — а господин Вкус громко выругался, указал пальцем на Лониля и посмотрел на Симпеля. Симпель и Ко заказали нахалёнку порцию карпаччо, и с тех пор ничего другого он не ел. Единственное, что он пил, была вода. В любом случае, можно было сэкономить на няньках, а потом и на оплате детского сада, ведь в принципе было абсолютно все равно, сидел ли Лониль, уставясь в стену, в детском саду или дома; и Симпель, и Мома-Айша так построили свой день, чтобы можно было еще больше углубиться в свои профессиональные занятия; в особенности у Симпеля в апатический период Лониля (если тут можно по праву ставить диагноз «апатия») число осуществленных проектов пошло резко вверх. Дополнительной причиной, почему Симпель и Мома-Айша забрали Лониля из садика, явился Насрин. Он был отъявленным вегетарианцем; зрелище рассаживавшихся за обеденным столом детишек, разворачивавших принесенные из дому пакеты с салями, котлетами, печеночным паштетом и сервелатом он едва выносил, норовя поскорее выскочить из комнаты. Но уж гарнировать на тарелке сырую говяжью вырезку для Лонильчика день изо дня — это выходило далеко за рамки его принципов. Конечно, он истово извинялся перед Симпелем, улыбаясь безукоризненными зубами и заглаживая вперед коротко остриженные и напомаженные черные волосы (было похоже на вляпавшегося в нефтяное пятно баклана). «Принципы — это одно дело, отвечал Симпель, я уважаю разумные принципы, а не то, что теперешние идиоты втемяшивают себе в башку, но именно разумные принципы, и скажите вот мне одну вещь, Насрин, не согласитесь ли Вы, что один черт, где Лониль будет сидеть и киснуть, здесь ли, дома ли в квартире?» Он так пронзительно посмотрел Насрину в глаза, что Насрин согласно кивнул бы в любом случае, о чем бы его ни спросили. С того дня Лониль больше не видел своего садика. Симпель пытался понемножку разговаривать с Лонилем каждый день; говорил, что если ему чего захочется, пусть сразу скажет. Но Лонилю ничего не хотелось. И он не вымолвил ни словечка, пока ему не исполнилось шесть лет и он не пошел в школу.

ПРОЩАЛЬНАЯ ЗАПИСКА КАТРИНЫ ФЭРЁЙ

Двумя днями позже — то есть в субботу 12-го декабря — обдолбанный героином Типтоп сидит на диване у Симпеля с прощальной запиской Катрины Фэрёй в руках. Записку он только что выудил из школьного рюкзачка Лониля, где ей вовсе не полагалось быть. Катрина Фэрёй — учительница Лониля, или, вернее, была таковой до недавнего времени.



(Адресат не указан.) Четверг, 26 ноября



Я вынуждена покинуть Самую среднюю школу и я вынуждена покинуть вас. Решение принято. Повлиять на него вы не можете, поздно. То, что я вам в этой записке пишу — последнее, большего вы долго от меня не дождетесь.

Я делала все от меня зависящее, чтобы нравиться людям. В центре моих интересов всегда стоял человек. Я всегда делала то, что, по моему разумению, шло на пользу моим согражданам и их взаимоотношениям. В моей голове просто не умещается, как я могла бы еще лучше или полнее отдавать всю себя без остатка людям. Хорошее воспитание — один из важнейших институтов, на которых зиждется наша страна. И я много сил положила на то, чтобы понять, что же такое хорошее воспитание. Я всегда делала то, что, по моему убеждению, было правильным. Я поступала всегда бескорыстно и никого никогда не осуждала. Но теперь случилось так, что я вынуждена осудить самое себя. Я оставляю вас и прошу меня не искать. Оставьте меня в покое. Я искренне сожалею о тех неудобствах, которые мое исчезновение подобным образом может причинить Самой средней школе.

Прощайте

Катрина Фэрёй



Катрине Фэрёй 36 лет, она была человеколюбивой и увлеченной своим делом учительницей. Однако из песни слова не выкинешь — в качестве классного руководителя 2А класса Самой средней школы она накопила столько ненависти к Лонилю, что ей не сравниться с ненавистью, которую она когда-либо питала к другим людям.

Весь последний год она всё больше времени проводила в кабинете детского психиатра школы — господина Берлица — и обсуждала, как избавиться от проблемного ребенка Лониля. Не раз эти беседы завершались судорожными рыданиями.



Фэрёй не вышла на работу в пятницу ровно две недели тому назад, и с того дня никто ее не видел. Ее разыскивали, ее исчезновению отвели достаточно места столичные газеты, несмотря на то, что еще один случай всем надоевших исчезновений — это не та новость, из-за которой журналистам стоит расшибаться в лепешку. Полиция поставила на дело пять сотрудников, но этим пятерым не на что опереться, поскольку прощальной записки они не нашли. Последними училку видели два коллеги. Общение в учительской не бог весть какое тесное, потому эти коллеги в тот момент, во второй половине четверга две недели тому назад, не придали особого значения тому, что она сложила вещи в сумку и ушла. Ведь, как утверждали они, она делала это каждый божий день, совершенно так же, как тогда. Напоследок она сказала «пока», и сказала она это ровно так же, как всегда говорила «пока», нет и речи о том, чтобы она это как-то подчеркнула голосом, или сказала «прощайте», или сделала что-нибудь еще в этом духе. Никто из школьников, ни одна живая душа, не мог вспомнить, видели ли они ее выходящей из здания или нет, но на школьного учителя по определению не обращаешь внимания.

Фэрёй читала о своем исчезновении в газетах, но решительно настроена не подавать о себе вестей до тех пор, пока, как она сама себе говорит, «сорная трава не будет вырвана с корнем».

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ, 19.30

(Вернемся во дворец кино)

— А что такого жутко страшного может случиться на празднике ёлки? спросил Каско.

— А что такого жутко страшного может случиться на празднике ёлки… (передразнил Симпель). Они теперь и вообще-то кинозалом боятся пользоваться, эти школьные училки и учителя просто параноики какие-то, мать их за ногу, везде им непристойности мерещатся. Ты только послушай! В этом году мы хотим придать мероприятию несколько иной характер! Иной характер? Это ж надо так сказать! Вот уж ханжи так ханжи, черт бы их побрал! Это же надо так из кожи лезть, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре, и чего ради, не могу допереть… а ты понимаешь, Каско?

— Я вообще понятия не имею, что там случилось.

— Эту школу вообще надо перепрофилировать в фабрику по скручиванию ушей в трубочки, вот что надо бы к чертовой бабушке сделать, а всех этих учителишек величать не иначе как крутильщиками. И вместо архиханжеского девиза УЧИТЬСЯ, УЧИТЬСЯ И УЧИТЬСЯ нужно высечь над входом: СВЕРНУВШИ УШИ ДА НЕ УСЛЫШИШЬ. Лицемеры проклятые!

— Да что случилось-то, Симпель?

— Дело в том, что хочешь верь, хочешь не верь, Каско, но мне тяжко сознавать, что первопричиной скручивания ушей в трубочки на последнем празднике елки явился я. Да, поулыбайся, поулыбайся, жопа ты бесстыжая… ничего на хер смешного нет в этом.

— Но такая уж у тебя работа, Симпель…

— Давай-ка положи с прибором на то, как я использую рабочие дни, и попробуй себе представить, что когда Лониль берется за дело, то это совсем другое, он же моё отродье, так? Я стараюсь сознательно относиться к тому, чем занимаюсь, чем мы занимаемся, да ты всё это знаешь. Но вот что касается Лониля, и натуры Лониля, то в нем как бы инкарнированы все мои проклятия и разносы, понимаешь? Что-то типа Я ПОРОДИЛ МОНСТРА, в этом роде, Каско. Ведь чтобы добиться чего-нибудь, ведя подрывную работу, надо знать, что ты делаешь, надо поступать как говнюк, но не быть им.

— Но ведь праздник ёлки …

— Да кончай ты базарить, Каско. На прошлогоднем празднике ёлки парты и стулья сдвинули так, что они образовали полукруг. Там были оба первых класса, по 25 человек в каждом, ну и плюс вдвое больше родителей, грубо говоря, 120–130 человек в комнате размером в два школьных класса. Под завязку! А у торцевой стены повесили экран. Собирались показывать видео аппаратом, подвешенным с потолка, какой-то из диснеевских, вроде бы Книгу джунглей, а Лониль… нет, сначала вот еще что было, всех угостили булочками, для взрослых был глинтвейн, а еще сосиски и вафли, и когда все расселись, фрёкен Фэрёй поднялась, собираясь поприветствовать гостей. Она похлопала в ладоши, и в то краткое мгновение тишины после её последнего хлопка, когда все уже заткнулись, и перед тем как фрекен Фэрёй раскрыла варежку, Лониль, точнехонько подгадав по времени, выдал ну такой забойный пердёж, хе-хе, да не как-нибудь там по-мальчишески пукнул, нет, он пёрнул просто оглушительно, Каско. Я и сейчас не пойму, как его маленькое тельце и маленькая дырочка в жопке сумели издать такой громкий звук, ты не представляешь, это было как… не могу объяснить, но из этой его попки шестилетнего ребенка вырвался просто какой-то вой, а не пук, ой, хе-хе, можешь себе представить, ХЕ-ХЕ-ХЕ, что за звук, Каско, ХО-ХО-ХО…

— He-а, хе, хе …

— ХЕ-ХЕ, и я не могу, хе-хе, блин, просто невозможно восстановить в памяти или объяснить, что это был за звук, хе-хе, художественное бздение хе-хе-хе, но черт с ним, мы к таким штукам привыкли, и трубный глас Лонильчика оказался всего лишь прелюдией. Это был зачин, цветочки. Все так и попадали со смеху; я сидел, не поднимая глаз от стакана с глинтвейном, и злился; но нет, фанфара Лониля послужила всего лишь прелюдией. Можно много найти слов, которые для описания Лониля не подходят, но вот какое точно подходит, так это вороватый. Вороватость стоит первым номером в перечне. Лониль стал настоящим ворюгой, тянет все как сорока и не боится, что его застукают, чем ему ни грози. Ты видел, он везде с собой таскает рюкзачок? Он туда сует всё, что плохо лежит, он носит в нем учебники, но вместе с учебниками, в которых говорится только о добром и хорошем, — здесь я отступаю от своих принципов, Каско, когда дело касается Лониля, я заставил себя, провалиться мне на этом месте, покупать книги о добрых делах, но не важно; вместе с книжками всегда валяется куча краденого. И вот теперь, то есть 16-го декабря прошлого года, он пошарил у меня на полке с видео, Каско, и…

— Неет…

— Вот-вот…

— Нееет…

— Да, и это факт, Каско, этот дьявол Лонильчик пошарил на полке с видео, выудил кассету с порнушкой и прихватил с собой, и…

— Неет… врешь..?

— Вот-вот, одну из наших, я весь этот чертов год стеснялся признаться, я, Каско, ни одной живой душе, кроме Мома-Айша, не рассказывал этого, ты понимаешь, Каско, эти людишки вынуждают МЕНЯ превратиться в эдакого задрипанного крутильщика! Я никому об этом даже не заикнулся, включая тебя, Каско!

— Ё-моё! Не может быть! А потом чё..?

— Ну чё, пацанята бегали за едой, как обычно, и базарили, и пока фрёкен Фэрёй с помощью чьих-то родителей переставляла ёлку из центра зала, где она заслоняла лучи проектора, Лониль, этот мелкий дьявольский монстр, порожденный мной, подменил Книгу джунглей, которую та же фрёкен Фэрёй заранее вставила в кассету за несколько часов до этого, нервничала, мол, всё должно быть готово и пройти без сучка, без задоринки; так вот Лониль подменил Диснея лентой ЧЛЕН В ПОМАДЕ НА ПАРАДЕ… вот-вот, плёнка была уже перемотана до середины, как с такими фильмами и бывает, так что началось сразу середь сцены …

— Ну даёёёёт… Мать твою за ногу… И что тогда..?

— А вот пошевели мозгами, Каско. Подумай-ка сам, что тогда. Но… хехе… тут еще такая штука, забавно было, что посмотреть успели все 120 душ, потому что фрёкен Фэрёй ударилась в панику, а ты знаешь, как трудно бывает найти кнопку выключателя на техническом устройстве, с которым ты не знаком, а бабы же никогда не бывают знакомы с техникой, а уж если ты при этом еще и в панике, то можешь себе представить, что получается. Короче, прежде чем экран погас, прошло несколько секунд, и первое, что все увидели… хехе… Каско, хехе… это твоя рожа в момент слива, а первое, что мы хехе, услышали, это твой идиотический стон, а за ним YEAHHH!! Хо-хо, можешь вообразить, хороша рождественская ёлочка в сраной Самой средней школе? Праздник ёлочки, украшенный мордой оргазмирующего Каско на стене, размером 2 × 3 метра, и крупным планом твой член, из которого стекают и размазываются по лицу Шеебы сливки домашнего приготовления. Хехе… Хрен, Каско, это было невыносимо, нет, мать твою, вынести это не было ну никакой возможности, Каско. Я, наверное, ещё никогда так громко не вопил ЛОНИЛЬ!!! я голос надорвал, Каско, у меня из горла крошки рождественских пряников так и разлетелись по всему сраному кинозалу, я подскочил так, что опрокинул парту, за которой сидел, термосы с кофе и чаем так и покатились оттуда, папаши глаз не могли оторвать от экрана, мачехи от отвращения давились какими-то странными звуками и прикрывали глаза рукой, а дети, те так всё время и просидели с открытым ртом. Я-то двинул прямо в сторону мордахи Лониля, из поля зрения ее ни на секунду не выпускал. А он сидит себе! Вот в этом, собственно, весь Лониль. Сидит себе и наблюдает, как я напролом пру к нему, как носорог, через звездочки, гномиков и новогодние гирлянды. Серебристые блёстки так вокруг меня и поднимались облаком, Каско, а Лониль сидит себе, ручонки на коленях сложил… у него стыда просто вообще нет, Каско, он не усвоил ни единой нормы или условности человеческого поведения. Уж хоть одну-то норму к шести годам осваивают, одну-единственную нормочку, ведь так, Каско, а? Ну? А вот черта лысого, только не Лониль. Все эти школьные мероприятия пробуждают во мне остатки прежних навыков дисциплины, начальная школа — это ее последний оплот, Каско. Стоит мне туда войти, и я чувствую вину и стыд, Каско, без всяких на это причин, просто я не в состоянии отряхнуть это с себя, черт бы их подрал. Не могу, и все. И уж после прошлогоднего, когда мы такое учудили, лучше не стало, уж поверь. Я Лониля сгреб в охапку и приподнял над партой. Вот тут-то он и взвыл как поросёнок резаный, но не из-за того, что я ему чуть руку не оторвал, нет, он вопил ПОШЛИ вы ВСЕ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! да так это с чувством, его послушать, так подумаешь, он точно знает, куда это он всех посылает. Это он ведь не мне орал. Я судорожно вцепился ему в руку и волок его к двери, а он, подвешенный за руку, крутился и изворачивался и представляешь, Каско, всё орал собравшимся, ПОШЛИ вы К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ПОШЛИ вы К ЧЕРТОВОЙ МАААТЕРИИИИ! Срывающимся таким голоском шестилетнего мальчонки, так он и вопил во все горло — пошли вы к чертовой матери. Я пробкой вылетел из кинозала и помчался по коридору к входной двери, Лониль вопил, я только краешком глаза видел, как сбившиеся в кучку шестилетки и парочка побледневших педагогов высовываются из-за двери, и глаза у них вот-вот выскочат из орбит на их уродских рожах. Это они пялились на то, как мы вываливаемся на холод из этого кошмара детских новогодних рисунков, низеньких вешалок для одежды и линолеума.

— И ты теперь хочешь, чтобы я с вами пошел? Ты чё, думаешь, я совсем дебил, Симпель, я, что ли, должен все это загладить теперь? Может, ты лучше затащишь с собой Типтопа или Спидо? Я не могу туда пойти. Ты чё, ты думаешь, что ты говоришь, Симпель? Как тебе в голову пришло меня позвать? У тебя уж совсем шарики за винтики зашли …

— Да успокойся, Каско. Ты же мне слово дал. Дал слово — держи.

— Нет уж, как дал слово, мать твою, так и назад возьму, если я и понятия не имел, что в награду меня кинут львам на растерзание, просто не понимаю, как тебе могло втемяшиться, что я с вами пойду. Не пойду, и вот это, мать твою, мое последнее слово.

— Кааааско, никто же тебя не узнает. Во-первых, уже годы прошли с тех пор, как ты снимался в ПОМАДНОМ ЧЛЕНЕ, во-вторых, ты тогда как раз к съемкам загорел, выглядел как тот еще на фиг латинос, а сейчас ты бледный, как покойник, и в-третьих, Каско, я тут разговаривал с папой Хансом, и он мне раскрыл некую вашу производственную тайну, рассказал, что для съемок рождественского фильма тебе придется отпустить бородку, будешь играть роль отца семейства, так ведь, как фильм-то называется, ВЕЧЕРНИЙ МУДОЗВОН?

— Черт бы подрал папу Ханса! процедил Каско, сверкнул очами и продолжал: — Фильм называется БЬЮТ КУРАНТЫ — ПЬЮТ КУРСАНТЫ, но тебя это пусть не колышет!

— Видишь ли, Каско, я стараюсь быть в курсе событий, и не родился еще на земле тот человек, что узнал бы в тебе звезду ПОМАДНОГО ЧЛЕНА. Тоже мне, проблема, рождественский праздник. К тому же фрёкен Фэрёй пропала, ты разве не читал? Пойдешь как миленький на сраный праздничек, все, разговор окончен, мать твою.

Симпель улыбнулся так, как обычно улыбается, добившись своего, хотя Каско еще не сдался. Потом постучал костяшкой пальца по циферблату часов, и они двинули во ДВОРЕЦ КИНО.

Несмотря на то, что в кинотеатре толклось в общем-то очень даже много народу, в зал 9, где показывали КЕНДАЛЛА, тянулись одиночные недотепы. Сам зальчик тоже был не из больших; рядов 12–15. Симпель рассказал Каско, хоть Каско это и так уже знал, что обычно он старается всунуть голову в окошко кассы или прижать как можно плотнее лицо к стеклу, отделяющему его от билетера, чтобы разглядеть план зала, открывающийся у билетера на экране компьютера. Потом он обычно просовывал руку через отверстие для передачи денег и показывал, какие хочет получить места; они, само собой, должны располагаться в центре зала, не сбоку, и по высоте тоже соответствовать центру экрана. Короче, он должен сидеть на одной прямой с центром экрана, иначе какой фиг тогда вообще в кино ходить. Его беспримерно раздражал размер зала 9, там и амфитеатра-то не получалось, и потому невозможно было оказаться на нужной высоте. Но на этот раз пришлось смириться с этим, решил он, поскольку КЕНДАЛЛ, по его словам, был «не фильм, а просто бенгальский тигр какой-то, почти что истребленный хохмами и дурацким глубокомыслием, но опасный сам по себе».

Выйдя из зала после того, как оба они, Каско и Симпель, явились свидетелями массового исхода и без того жидких рядов публики с фильма, отчего Симпель пришел в какое-то сентиментальное, слюняво-поэтическое настроение, он сказал: «Будь ты хоть самым опасным тигром, это тебе не поможет, если твои жертвы обрушат на тебя из винтовок залп за залпом слоновьи заряды скукотищи».

Выход из кино располагался на задворках, в каком-то проулке, Симпель и Каско не вполне понимали, куда они попали; чтобы сориентироваться после окончания фильма, им всегда требовалось несколько секунд. Холод был собачий, Симпель, весь фильм просидевший, не снимая куртки, начал трястись от холода и ругаться, как только они вышли из зала и поплелись куда глаза глядят. Каско был не из тех, кто любит ввязываться в разговоры, и поскольку Симпель не завел беседы ни о фильме, ни о чем-нибудь еще, получилось, что они и вовсе не разговаривали. КЕНДАЛЛ, очевидно, произвел на Симпеля определенное впечатление, вид у него был несколько озабоченный, он шел и смотрел себе под ноги. Через стандартный шарф он выдыхал морозный пар, а стандартную вязаную шапочку натянул до самых бровей.



Каско сконцентрировал внимание на долетавших до него обрывках разговоров отправившихся поразвлечься тридцатилетних женщин, бесчисленные пары которых попадались им навстречу. Они шли из театра, или из кино, или с обеда у хороших друзей, а то еще они направлялись в гости, или в кафе, и все они пороли полную чушь. Из их уст так и лилась всяческая ахинея. Вся эта публика была прикинута понаряднее, каждая из бабенок изрядно потратилась на внешность, которой никогда на свете не привлечь ни единой живой души. Каско думал о всех вылетающих в трубу ресурсах, которые тратятся на косметику, накладываемую, можно сказать, исключительно на самые страшенные морды. Он подкинул Симпелю идею, что можно снять документальный фильм о свинье или каком-нибудь другом животном, из которых производят косметику, которых размалывают и варят и загоняют в изящный стеклянный пузырек, на котором написано Комплекс для борьбы с возрастными изменениями или Особый уход, а потом это все размазывается по страшенной харе, которая носит его (свиной крем) весь неудавшийся вечер, и никто не обращает на нее внимания, потом все это с уродины смывается и ближе к ночи исчезает в фановой трубе. Симпель никак не отреагировал, и Каско понял, что лучше ему придержать язык, пока Симпель не объявит повестку дня. Он решил не рассказывать о том, что несколькими часами раньше повстречал Типтопа у Фазиля. У Симпеля зазвонил телефон, и вот что Каско услышал:



— Симпель… Привет… Да так, гуляю… с Каско… В кино… КЕНДАЛЛ… КЕНДАЛЛ… КЕНДАЛЛ ТЕБЯ СНИМАЮТ НА ВИДЕО… Нет… Да… Американский… не знаю… скоро… а… сейчас?.. в девять… ну, через пару часов… в десять-одиннадцать… Ладно… да, да… спит?.. ммм… а ты не могла бы… можешь позвонить, когда он отрубится… Ладно… нет, не позднее одиннадцати… ммм… ну пока.



После «привет» Каско понял, что это Мома-Айша, и пытался знаками показать «передай привет», размахивая рукой перед носом Симпеля, показывая на себя пальцем и т. п., но Симпель не усек. Симпель немного поуспокоился после разговора с Мома-Айшей, не поминал больше КЕНДАЛЛА, а вместо этого чуточку позлословил о проходящих мимо, показал на лысеющего тридцатилетнего мужика, осветлившего добела те редкие волосенки, что у него еще оставались, и сказал: «Последние судороги»; искоса глянул на Каско и ухмыльнулся. Каско тоже ухмыльнулся. А потом Каско сказал: «Как говорил мой покойный дедушка, с волосами все так же, как и со всем прочим: радуйся, пока они у тебя есть». И ухмыльнулся снова. Они прошли мимо бабенки, которая сидела на земле, свесив голову между ног, и, по всей видимости, пребывала в такой позе не один год, и Симпель, изображая бесконечное восхищение, бросился перед ней на колени, развел руками и воскликнул: «ГЕРОИНА МОЯ!», а потом он снова ухмыльнулся и опять посмотрел на Каско. Настроение заметно улучшилось. Каско тоже повеселел, а через час они расстались. Позвонила Мома-Айша и сказала: «Нуу воот, Сиимпель, рибьёнак спить». В этот вечер КЕНДАЛЛ больше не поминали.

ПЯТНИЦА, 11 ДЕКАБРЯ, 12.00

(День проведения рабочего совещания)

Спидо набрался. Он так набрался, что у него волосы взмокли. Двенадцать часов. Дня. Своего рода инстинкт — и только Богу известно, какой — движет им, указывая, что делать. Это не так уж трудно. Задача состоит в том, чтобы переходить из одного места в другое, от одного бара к другому, если сказать по-простому. В одном баре, это из которого он идет, ему не дают воспользоваться телефоном. В другом, это куда он идет, дают. Вот и все дела. Один называется Паб Футбольных Фанатов, в просторечии Фаня, или еще ПФ. Другой, под названием Сан-Паулу, уже так давно известен под названием ‘сопля’, что владелец как-то уж давненько раскошелился на мерцающую красную, дугой изгибающуюся вывеску Сопля замысловатыми неоновыми буквами в каждом из окон, выходящих на улицу. Сувенирные карточки, на которых изображены эти окна со скромно светящейся внизу надписью Сопля и с Сан-Паулу на стене выше окон расходятся совсем неплохо. Неоновая вывеска на окне справа уже такая древняя, что каждый раз, включившись, она начинает дребезжать. БЗЗЗЗ… БЗЗЗЗ… БЗЗЗЗ, и т. д. Клиентуре накакать на это дребезжание, а вот Спидо оно нравится. Его постоянное место как раз справа у окна. Наблюдая за жизнью города (правда, в этой части города — или этой части мира — жизнь какая-то вялотекущая, но тем не менее это тоже жизнь), под дребезжание БЗЗЗ… и красное мерцание, ощущаешь, как летит время, считает он. У Спидо в запасе навалом таких кичевых сентенций.



А вот как раз сейчас он ни о чем не думает. Инстинкт препроводил его в Сан-Паулу, к стойке, где Пиккинес протирает пепельницы. Дальше нужно как-то исхитриться выговорить «Пиво, Пиккинес, пожалуйста, запиши на счет ЕБУНТ, ну, ты знаешь», и при этом заговорщицки подмигнуть одним глазом. Но уже на словах «запиши на счет» все выходит боком. Спидо начинает подмаргивать слишком рано, делает это замедленно и некрасиво обоими глазами сразу, и это требует такой концентрации внимания, что он забывает о синтаксисе, да что там, он вообще забывает, чего хотел. Но и Пиккинес тоже не вчера родился и предлагает пол-литра пива за счет ЕБУНТ. Спидо смотрит на него, и веки делят зрачок и радужную оболочку глаз горизонтально пополам. Глаза у него блестят, вокруг глазниц проступил пот, хотя на улице холод собачий. Волосы розеточкой прилипли ко лбу. Подбородок у него тоже мокрый. Шея вся в красных пятнах.

— Иды садысь, Спыдо, я ко тибэ сам пыва принэсу, говорит Пиккинес.

С тыльной стороны к барной стойке все еще приклеен желтый листочек бумаги с номером телефона. Рядом с номером написано: При конфликте между распорядителями алкогольной продукции (Спидо): выставить за дверь и/или утратить лицензию на продажу спиртных напитков: звонить по телефону: 22 10 18 59. Этим номером ни разу не воспользовались. Спидо усаживается справа возле БЗЗЗЗСопли, рядом с Хольгером, старым алкашом, который не собирается менять своих привычек. И вот именно рядом с Хольгером, хотя места с другой стороны столика не заняты. В Сан-Паулу обстановка типично пьянчужная: видавшие виды столы расставлены перпендикулярно стенам, по обе стороны от стола — скамья с высокой спинкой, прилегающей к высокой спинке другой скамьи перед следующим столом и т. д. Закутки. И места с одной или с другой стороны стола. Спидо и Хольгер сидят с одной стороны стола. С другой никто не сидит. Пиккинес приносит то, что Хольгер обычно именует золотым слитком, и ставит напиток перед покрывшимся потом Спидо, который судорожно заглатывает сразу побольше. Хольгер вяло пытается завязать подобие беседы, но мысли Спидо заняты следующим ходом: телефон. Ему приходится снова взгромоздиться на ноги и шатающейся походкой по пивной тропе возвратиться к барной стойке (от каждого закутка к стойке по паркету проширканы дорожки).

— ЧИИ… ФОО…

— Что?

— ЧИИ… ЛЬ… ФОО… ОН …Н, Спидо пытается объясниться знаками, прижимая кулак левой руки к уху, а указательным пальцем рисуя круги в воздухе. Пиккинес сразу догадывается и ставит перед ним телефонный аппарат.

— Но в справачнае нэ званить, Спидо! строго говорит Пиккинес.

— Ниееееа… кхааанешн ннни бббуду…

Хоть и не с первого раза, Спидо удается ухватить трубку и поднести ее к уху. Так он и стоит, покачиваясь. Спидо покачивается. Он думает. Номер Каско ему доводилось набирать чаще, чем трахаться, но сейчас он никак не всплывает в памяти. Спидо напрягается изо всех сил, пытаясь в голове отыскать этот номер. Глаза у него закатываются. У него и вообще-то проблемы с запоминанием номеров, цифр, ему необходимо представить, как число выглядит. Но таким пропитым и затуманенным внутренним взором он ничегошеньки не видит. Номер не вспоминается. Он пытается думать о том, что такие штуки, телефонные номера и адреса, что такие штуки — это последнее, что удерживается в памяти инстинктивно. Спидо чувствует, что номер сидит у него в голове. Там он, там. Только упакованный. Кто его знает, во что. В какую-то смесь из крови и алкоголя, которая под давлением пульсирует по километрам артерий его тела. Спидо — это та еще Кровавая Мэри. Упакованный номер телефона Каско провалился в подсознание, где, в частности, и отстойному папаше Спидо отведен большой зал. Он говорит бля, и это уж наверняка последнее слово, которое пропадет из его словаря при том усердии, с каким он пытается утопить весь алфавит в алкоголе. В двух метрах от него один немец (Спидо знает, что он из Берлина) с длинными волосами, крашенными в черный цвет, и такими тесными брюками, что больно смотреть, заказывает пиво. «Пиффо», говорит он. Нет никакого сомнения в том, что данный немец выкурил в своей жизни немало сигарет. Спидо вновь возвращается мыслями к номеру. Пытается выудить его из памяти. А тот ускользает. Спидо выковыривает его, а тот сигает назад. Ничего не выходит. Надо придумать что-нибудь другое. Иное решение.

Спидо исподтишка оглядывается на Пиккинеса, стоящего у другого конца стойки, но делает это неуклюже и в замедленном темпе. Немец сидит за два табурета от Спидо и угрозы не представляет. Спидо смотрит на телефон и опять на Пиккинеса. На немца, на телефон. И на Пиккинеса, и снова на телефон. Тогда он набирает номер справочного, и после пятого гудка (Спидо считает) женский голос отвечает:

— Справочное, номер 180…

— Ннноммерр этта… Каашо Фо…оооше …терраа..? чуть слышно шепчет Каско, прикрыв рот ладошкой.

— Имя повторите, пожалуйста, просит оператор.

— Ка-шчо-Фооошч…ршт… ее…рррш ооох, пытается Спидо произнести по буквам, но от напряжения завершает все стоном.

— Извините, но я не понимаю, что вы говорите, со значением покашливает оператор.

— Ка-а…шкОО… Форс…Фошшэ…э…эЕРР-Ээээааммм-угу.

— Каско? говорит девушка. Хотите, чтобы я поискала номер по имени?

— Ннууу…

В наступившей тишине Спидо слышно, как она нажимает на клавиши. Он поднимает взгляд на Пиккинеса, который все еще тусуется у другого конца стойки.

— Есть один только Каско. Вам нужен номер Каско Фостера?

— Дада, он …да… угу…

— Вам только этот номер был нужен? спрашивает девушка.

— Да… уггу… спассибб…

Автоматический голос зачитывает номер, и Спидо почти сразу понимает, что сел в лужу. Он начинает лихорадочно шарить за покрытой пластиком стойкой в поисках чего-нибудь, чем можно было бы писать, пальцами нашаривает белую с зеленым шариковую ручку, но понимает, что Пиккинес его видит, резко отдергивает руку и пытается сделать вид, что ничего и не произошло. Номер Спидо зачитали, и он его не помнит. Он снова говорит бля и уже собирается повесить трубку, как слышит:

— Для вызова оператора наберите 1. Для повтора номера наберите 2.

Спидо пялится на аппарат и говорит бля в третий раз. Аппарат дисковый. Последним судорожным усилием он тычет пальцем в 2 и поворачивает диск до упора. Ничего. Слышно только, как все быстрее с глухим пощелкиванием раскручивается диск. Спидо изворачивается и пальцем, чтобы Пиккинес не заметил, прижимает рычажок на аппарате, тут же снова набирает 180, тихонечко проворачивая диск, и придерживает его, чтобы не шумел, пока диск встает на место. Про себя он возмущается, вот хреново допотопное дерьмо. Пока в телефоне гудки, он еще раз бросает взгляд за стойку и украдкой тянется за шариковой ручкой. История повторяется:

— Справочное, номер 180…

— Дааа, ннноммер этааа… эээ… Како …сшш …коОФосеэа…

— Простите, как?

— Кассшш…коо… Фоссе…

— Каш — как вы сказали?

— Касшсшоо… Фо…Фос…Фосшчее…рр.

И так далее, и тому подобное. Спидо сжимает ручку в руке. Кончики пальцев побелели, спина сгорблена. Его худые пивные ноги подогнулись в коленях и уходят наверх под кожаную куртку, не останавливаясь у задницы, по той простой причине, что задницы-то никакой и нет. На этот раз ему удается записать номер. Он, щурясь, пытается его разглядеть, снова нажимает рычажок пальцем, беззвучно, косится на Пиккинеса, снова на номер. Спидо готов поклясться, что никогда раньше этого номера не видел. Он набирает его, и после первого же гудка Каско снимает трубку. По телефону голос у Каско очень приятный. Спидо старается взять себя в руки.

— Каско слушает.

— Ппривет К…КаАКаскоо… ЙеэттаШшпиидо…

— Приветик, Спидо, как дела, я слышу, ты на работе..?

— Мммнда… Шлушай, Кашш…сс..?

— Ну?

— У ммме… мми… мня… сааще… шаа …шащщеннье от… отттш Ши… Сии..

— От Симпеля? И что?

— Эттт… этта… ббб… бббу…ит …буит ит… ррра… ааа…бо…бобо …бобошее…с… С! …С!..Cc — сссс… сссоф…сссоВЕ…Ща…ЩАНИЕ!

— Когда будет-то?

— ССси…

— Сегодня??

— Ннммугу…

— Но я же вчера весь вечер болтался с Симпелем, и он мне ничего не сказал. Ты уверен, что сегодня, а, Спидо? Ты когда с Симпелем разговаривал?

— Вввосссь…

— Сегодня утром?

— Ннммугу…

— В час дня? Так ведь это уже сейчас …а скажи тогда, где? Где совещание-то будет?

— у ПпаапыАХсс…

— Черт… ну… вот уж черт бы подрал… ну ладно. А ты-то сам где, Спидо?

— ФФССсопле…

— А, ну тогда с тобой все хокей. За три четверти часа уложишься?

— Ннммугу…

— Ну и отлично. Тогда до скорого, Спидо. Спасибо за звонок.

(Щелк)

Спидо неверными шагами бредет назад к Хольгеру, и ему кажется, что в его стакане пива меньше, чем было, когда он уходил звонить. Взглянув на стакан Хольгера, он видит, что тот пуст. «БббблляЯ», говорит Спидо, и пытается донести до Хольгера мысль, что ему приходится придерживаться определенных бюджетных рамок, пусть ему и записывают пиво на счет проекта. Но среди того немногого, что знает Хольгер, числится факт, что Спидо никогда ни на кого не поднимет руки. И потому заплетающуюся речь Спидо, которая должна выражать протест или угрозу, он воспринимает с безмятежным спокойствием.

ТЕМ ЖЕ ДНЕМ, 12.45

(С точки зрения Айзенманна)

Бегу дальше. Гнались бы за мной полиция, власти, да кто угодно из контрольных органов, я бы уж давно остановился. Меня бы тогда бросили на землю и грубо надели мне наручники. Может быть, злобно прошипели бы что-нибудь мне в ухо. Но вот сейчас ситуация совсем другая, и меня жалко ну просто до чертиков. Я не могу прекратить бег, что бы ни случилось. В груди невероятная боль. Челюсть отвисла и болтается, при каждом шаге зубы стукаются друг об друга, я чувствую, как сотрясается кожа на лице каждый раз, как нога отталкивается от земли. Кажется, у меня текут слюни. Я думаю о том, что Симпель, мать его, обязан прибавить мне зарплату. Про себя я твержу: сука сука бляди бляди сука бляди сука сука бляди сволочь сука. Это же опасно для жизни. Я будто исполняю классическую сцену побега, но от этого ситуация не становится менее серьезной, блин. Я, собственно, никогда еще не попадал в переделку серьезнее. Чтобы сердце надорвать, это как-то не совсем укладывается в рамки служебных обязанностей реквизитора, представляется мне. Чтоб Симпелю, козлу, ни дна, ни покрышки. Список дел на день был в общем-то вполне немудрящий, за исключением последнего пункта:



ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ:

2 пары сапог выше колена, оливковое масло, воск для удаления волос, мазь от геморроя, трусики танга — резиновые, шелковые, а также в тонкую сеточку — самых разнообразных цветов и размеров.



Ко ААОО:

5 литров самогона, 1 упаковка Пэлл-Мэлл.



ЕБУНТ:

10 дисков ДВД, 1 партия кассет для копирования, 3 кабеля Scart, мыло, полотенца, фрукты из пластика, бумага для струйного принтера, 2 кольцевых скоросшивателя, пластиковые кармашки, трусики танга по 3 штуки в упаковке, костюм Деда Мороза.



РИТМЕЕСТЕР:

Продукты по списку, паркеровские чернила, аспирин, рыбий жир в капсулах, 2 упаковки Мальборо. Забрать у него отчет по ЕБУНТ.



СИМПЕЛЬ/КОНВЕНЦИЯ-ПОТЕНЦИЯ:

Получить у Симпеля пять купюр симпелевой валюты: взять снега и ускорителя на все пять купюр; снег доставить Типтопу/Каско к рабочему совещанию. Ускоритель доставить Симпелю. Отчет о покупке снега/ускорителя доставить Симпелю. Татуировальная игла, черная и красная краска для татуировок, медицинские перчатки, красное вино.



Вот я и занимаюсь как раз выполнением последнего пункта в списке. На пять ассигнаций симпелевой валюты я купил снега, и теперь за мной по пятам гонятся два черных, как смоль, гонца-негра. На вид они показались мне не такими уж шустрыми. Поглядывал на них, пока мы проворачивали сделку. Глаза красно-желтые, зубы плохие и т. д., но мне следовало учесть, что это же негры. И уж если негры что и умеют, независимо от того, сколько миллиграммов всякой всячины прокачивается у них через сосуды, и несмотря на красно-желтые глаза и испорченные зубы и черта в ступе, так это бегать. И похоже, черт меня подери, сколько зимних ночей они здесь ни торчат, их ничто не берет. Сделку мы провернули спорыми пальчиками на уровне бедер. Им достались купюры, мне — снег. Крепко зажав ладонью мешочек, засунутый в карман куртки, я удалялся от них со скоростью, граничащей с подозрительной, в те первые 10–15 секунд, которые потребовались им, чтобы параноидально поозираться, по-негритянски мелко потоптаться на месте и, развернув купюры, узреть надпись на симпелевой валюте: Не много ты на это купишь дури, ПИЗДЮК! И вот пока они, раззявя варежку и не веря своим глазам, поднимали взгляд от бумажек, я и бросился бежать. Негритосы за мной, как звери дикие. Они сорвались с места, практически не дав себе времени поразмыслить; они дунули за мной на автопилоте. Но вот свое преимущество, соответствующее 10–15 секундам ходу, я по-прежнему сохраняю. С тех пор, как мы стартовали, гонцы не приотстали ни на один гребаный метр. Я слежу за статус кво, через равные промежутки истерически откидывая голову назад, чтобы увидеть, как они за мной стрекочут. У обоих при каждом шаге затылок так и дергается, шустро и азартно. Они несутся, откинувшись телом назад, и не сводят с меня глаз. Они стремительно продвигаются вперед, но относительно друг друга мы находимся в состоянии покоя. У одного из них вертикально вверх от макушки торчат жесткие дреды. На другом яркие крутые кеды на воздушке. На мне моя лучшая беговая экипировка. Спортивные штаны и новые найковские кроссовки. Моя беговая униформа, с одной стороны, — своего рода камуфляж. Новые беговые кроссовки и спортивные штаны в общем и целом вполне годятся как камуфляж для проворачивания наркоделишек. С другой стороны, эта экипировка чисто практически помогает мне, когда я вынужденно осуществляю неизбежный спринт-после-сделки. Как правило, бежать мне приходится неблизкий конец, пока не отстанут, на чем свет костеря меня, попадавшиеся мне всегда до этого раза белые как мел барыги в поганой физической форме. Никто не ругается громче и жалобнее вопя, чем наркоманы, теряющие свою дрянь. Придется мне теперь от ниггеров держаться подальше.

У меня один только выход, проскочить в Самую среднюю школу с южной стороны, обогнуть физкультурный зал сзади и дальше рвануть по улице Эйбльсгате до того места, где Соммервейен разветвляется на улицы Эйбльсгате и Глесоэнгате. Эйбльсгате слегка изогнута, так что если держаться как можно ближе к стенам по левую руку, я скроюсь за фасадами домов прежде, чем черномазые выскочат из северовосточных ворот школы за физкультурным залом. Это значит, что, оказавшись позади физкультурного зала, я должен прибавить скорости, если только получится, потому что длина участка Соммервейен, идущего мимо спортивного здания, составляет по меньшей мере 40 метров. Смысл в том, чтобы свернуть за угол на пути к Эйбльсгате прежде, чем они увидят, побежал ли я вверх по Эйбль, или вниз по Глесоэн. Если мне это удастся, я своей цели достиг. Тогда я без проблем доберусь до дома 16, где можно проскочить двором (захлопнув за собой дверь; в обязанности Каско и Типтопа входит налепить на нее записку Не запирать! Доставка товара! и проследить, чтобы дверь оставалась незапертой; в доме живут в основном пенсионеры, так что если я захлопну дверной замок, вероятность того, что кто-нибудь откроет двум запыхавшимся желтозубым неграм, относительно невелика). Оттуда всего пара сотен метров до папы Ханса и Сони. Такой большой крюк, вместо того, чтобы дунуть напрямую по Тобиас Смидтсвей от Иснесгате, я делаю потому что мне нужно оторваться от негров, прежде чем бежать куда-нибудь еще.

Мы приближаемся к школе. Расстояние между мной и этой парочкой остается всё тем же. Я слышу, как один из них стонущим голосом отдает другому какую-то команду, но не слышу, какую. Я вбегаю на территорию школы через южные ворота. Разумеется, в школе перемена. Иначе и быть не могло. Гонка за дурью среди первоклашек. Через классики и отпечатки мячиков на асфальте. Миновав уже больше половины школьного двора, я с ужасом вижу, что один из них, мужик с дредами, продолжает бежать по Рихтервейен, в то время как второй вбегает в ворота школы следом за мной. Или они меня раскусили, или хорошо знают эти места. Этот неожиданный маневр в корне подрывает мой план. Что теперь толку от того, что улицы Эйбль и Глесоэн то сходятся, то расходятся. Черт бы драл Симпеля черт бы драл Симпеля черт бы драл Симпеля думаю я. С каждым вдохом я испускаю какие-то звуки. Вроде как мычу. Малыши невнимательны, так что я наступаю на одних, опрокидываю других, за мной тянется след из детского плача и кровящих носов. Малышня жалобно плачет и барахтается в слякоти. Я ни на секунду не позволяю себе думать о них. При каждом столкновении и от меня, и от них разлетаются брызгами слюни. Пора поменять курс. Здание школы. Я с громким топотом подлетаю прямо к северному входу. Судорожно дергаю дверь одной рукой, а другой придерживаю. Когда дверь с грохотом ударяется о стену снаружи, я уже далеко от нее в крытом линолеумом коридоре. Он пуст (в перемену дети должны выходить во двор). В конце коридора вижу какую-то фигурку. Это Лониль. Он мазюкает стену фломастером. Я не говорю ему «привет». Да и он не поднимает глаз, когда я пролетаю мимо. Прежде чем вывалиться из южного входа на Рихтер, я успеваю обернуться и увидеть, что в то же мгновение на другом конце коридора появляется негр с кедами. Я снова выбегаю на школьный двор. Вижу, как с противоположной стороны в северо-восточные ворота школы, напротив физкультурного зала, забегает негр с дредами. Как я и думал, он прибежал по Соммервейен, на которой я собирался скрыться. Я снова меняю направление движения и выскакиваю через южные ворота на Рихтер. Дредо-негр тормозит, дергается, решая, не повернуть ли ему назад и опять выскочить на Соммер, но продолжает путь через двор. Я выигрываю несколько метров. Южная входная дверь с грохотом захлопывается за выбегающим из здания кедо-негром. Когда я сворачиваю на Глесоен за рыбной лавкой, он бежит в 10 метрах впереди негра с дредами. Я зигзагом пересекаю Глесоэн и несусь вдоль Эйбльсгате. Рыбная лавка закрывает неграм обзор, но уж, конечно, не бог весть какая сложная задача понять, что я побежал по Эйбль. Я уверен, что они свернули на эту улицу следом за мной. Мы друг друга не видим, потому что улица изгибается по плавной дуге в 180° против часовой стрелки. Я стараюсь держаться поближе к изгибу стен. Улица Эйбльсгате идет в горку, так что бегу я невероятно медленно, должно быть, и черномазым тоже приходится туго. То малое противодействие, которое оказывает подъем, невыносимо. В какие-то мгновения кажется, что я стою на месте. Я думаю о доме 16. Пускаю слюни. Такое впечатление, что сердце вот-вот остановится. Ни один мой орган больше не в состоянии работать. Дотягиваю до дома 16. Ворота заперты. Я вяло дергаю за ручку. Голова свешивается. С нижней губы стекает водянистая слюна. Я реву ТВОЮЮЮЮЮ МАААААТЬ КАААААСКОО! Я еще раз дергаю ворота, наваливаюсь на них и пихаю изо всех сил, на какие еще способен, поскальзываюсь в жидкой грязи и валюсь лицом вперед, проехавшись мордой по деревянной обшивке двери. Я обеими руками хватаюсь за дверную ручку и повисаю, образуя дугу между дверью и тротуаром. Слышу, как сердце колотится в висках быстрее, чем я в состоянии сосчитать, оно не столько колотится, сколько грохочет, БАМБАМБАМБАМБАМ. Я думаю: сейчас все равно умру, и тогда один черт, как. Но, откинув голову влево и увидев, как подтягиваются сюда, волоча ноги вверх по склону, Кеды и Дреды, я слышу, что в замке изнутри раздается скрежет. Замок срабатывает, дверь распахивается внутрь. Я пытаюсь выпрямиться, подтягиваясь на руках. Безумным взором я уже прозреваю спасение, но открывший дверь пенсионер отшатывается, наваливается на дверь и пытается ее прижать, суетясь и истерически озираясь, как обычно делают старики, когда у них стресс. Ненавижу старичьё. К счастью, силенок у хрыча немного. Как только мне удается упереться правой ногой в землю, я без труда отодвигаю дверь и за шарф вытаскиваю старикана на улицу. Шарф натягивается, из его глотки вырывается хриплое крякание. Не знаю, плюхнулся ли он мордой вниз, или что там с ним произошло, потому что я захлопываю дверь и секундой позже всем телом ощущаю два глухо ухающих толчка, это налетели на дверь Кеды и Дреды. Они рычат и еще несколько раз кидаются на дверь. Я едва держусь на ногах, пускаю слюни, привалившись к стене, постанываю и смотрю на дверь, не надеясь, что она выдержит. Но она выдерживает. В подворотне темно, каждый раз, как они наваливаются на дверь, в щели под дверью блестит полоска дневного света. Но вот голос у негров меняется, они больше не рычат по-туземному, а начинают на ломаном норвежском отдавать команды. Они пытаются заставить пенсионера отпереть дверь. Я откатываюсь от стены и, спотыкаясь, вваливаюсь во внутренний двор. Руки и ноги у меня занемели. Оказавшись на улице Яка Коззерога, по другую сторону двора, я через плечо вижу, что трио перед домом 16 еще не удалось отпереть двери. До меня доносятся рычание, хрипы и глухие удары. Папа Ханс и Соня живут в доме 64 по улице Соммергатен, в 50 метрах отсюда. Я не отпускаю кнопку домофона, пока там не раздается раздраженный голос Симпеля. Я со стоном называю свое имя, дверь делает бзззз, и я вваливаюсь в парадную.

У КАСКО НЕЗАДОЛГО ДО РАБОЧЕГО СОВЕЩАНИЯ

Каско, предвидящий грядущие на рабочем совещании (в 13 часов) неприятности, ловит себя на том, что, выслушав информацию о времени и месте, которую заплетающимся языком промямлил Спидо, пару раз коротко вздыхает. Каско вспоминает эпизод на съемках КОКА-ГОЛА и пытается выстроить в определенной последовательности аргументы в свою защиту и в доказательство вины Типтопа: 1. Это Типтоп подстроил. 2. У меня есть доказательства. 3. У ЕБУНТ есть три разных видеозаписи этого. 4. Это все видели режиссер, продюсер и два оператора. 5. (Если всплывет история с визуальным контактом). То, что мы смотрели в глаза друг другу, нельзя считать фактором, способствовавшим произошедшей неприятности. 6. Я не гомосексуалист. 7. Как только я осознал, что происходит, я постарался высвободиться из орального захвата Типтопа. 8. Я потом чувствовал себя нехорошо (ложь). 9. Я этого никоим образом не планировал. 10. Даже если бы такое и было в планах, я бы никогда не посмел ничего подобного сотворить на глазах у своего отца. 11. На мой взгляд, достойно сожаления, что такой эпизод имел место, и я совершенно согласен с тем, что Типтоп ни в коем случае не должен был такого допустить. Каско быстро соглашается сам с собой в том, что, имея на руках такие козыри, сможет полностью очистить свое имя.

То, что они две недели тому назад снимали, было самой последней сценой в КОКА-ГОЛА КАМПАНИ. Сцены снимают в хронологическом порядке, чтобы облегчить работу не слишком одаренному, но работающему над несколькими проектами сразу режиссеру-Петеру, он занимается еще и монтажом видео. Поскольку Эр-Петер не обращался к Каско, тот полагает, что сырого материала для монтажа у них достаточно, хотя съемка и была остановлена после того, как Типтоп эякулировал мимо лица Горации.

Более странно то, что, с тех самых пор, как папа Ханс встал и покинул съемочную площадку, он не давал о себе знать. Так же странно и то, что он, судя по всему, ничего не сказал Симпелю. И Соне тоже. Каско довольно много думал об этом в последнее время, и в конце концов теперь, когда ему сообщили о заседании, пришел к мнению, что папа Ханс совершенно сознательно придерживает сочные детали, специально для того, чтобы со злорадством обсосать их на итоговом заседании. Ничто не сравнится с любовью папы Ханса к неловким ситуациям. А на этот раз он, очевидно, сам себя превзошел. Каско представляет себе, как он с наслаждением вспоминает в подробностях эти постыдные моменты, приберегает их в качестве рождественских подарков на Сочельник.

Каско набрасывает на себя одежду и торопится на улицу, но, захлопнув дверь, вспоминает, что забыл посмотреться в зеркало, потому торопится назад и смотрится в зеркало. И вот пока он стоит и смотрится в зеркало, он вдруг вспоминает о двери в дом 16 по улице Эйбльсгате, которую они с Типтопом должны оставлять открытой для Айзенманна перед каждым совещанием.

— А, черт, говорит себе Каско, резко мотнув головой.

— Айзенманн! Черт! Дьявол!

Что теперь поделаешь, теперь об этой двери можно забыть. Чтобы использовать последний шанс вовремя явиться на заседание, ему нужно бежать прямиком туда. Каско надеется, что задание выполнит Типтоп, но сомневается в этом. Чертов Типтоп.

У СИМПЕЛЯ ЧУТЬ РАНЬШЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

Симпель сидит, не шевелясь. Он готовится к рабочему совещанию. Как абрис, если смотреть на него сзади с расстояния метров так в 4–5, то есть от входной двери на противоположной стороне комнаты, он выглядит вполне ничего. Спиной к смотрящему склонившийся над письменным столом перед окном. Бледное предполуденное солнце обрисовывает его силуэт. Симпель расположил письменный стол перед одним из до крайности малочисленных окон в своей типовой квартирке каким-то сентиментальным, не сказать китчевым манером. (Это даже и не стол, а парта или небольшая конторка, но без ящичков и стенок, которые всегда пристраивают к ножкам конторки с трех из четырех сторон; ведь та часть ног, что оказывается под столом, всегда выглядит жалко и убого — распрощайся с учительским авторитетом, если сидишь перед полным школьным классом, свивая под конторкой ноги, выставив напоказ икры, задрипанные носки и гениталии, сплюснутые между ляжками, брюками и стулом.) Окно перед письменным столом Симпеля обращено на юг. Симпелю нравится, что послеполуденное солнце светит ему на стол, просвечивает через стакан с водой, падает на бумаги под острым углом, так что табачная труха и крошки отбрасывают длинные тени, он любит там сидеть и просто слегка ворошить свои бумаги, прислушиваясь к шуршанию и шелесту того-другого листка, приподнятого со стола и вновь положенного на него. Он пишет предложение, опустив голову так низко к бумаге, что подбородок едва не касается поверхности стола. Он смотрит, как влажные паркеровские чернила из авторучки беззвучно ложатся на лист, неглубоко проникая между волоконцами бумаги. Он думает о том, что чернила и бумага — это непревзойденное сочетание. И еще он думает, что это сочетание становится еще более непревзойденным, когда исписанная чернилами бумага лежит на деревянном столе, стоящем между окном, через которое проникает послеполуденный свет, и деревянным стулом, который поскрипывает, когда ваш покорный слуга, сидя на нем, выпрямляет спину или меняет положение ног. От китчевого представления о себе самом, сидящем за письменным столом, ему, очевидно, никогда не отделаться. Сама мысль о том, чтобы усесться за столом у себя дома и выжимать из себя рассуждения о всякой хреновине, должна была бы, по всему судя, быть ему глубоко отвратительна. Есть что-то до предела тошнотворное в том, чтобы вот так сидеть и самого себя опылять собственными идеями и мыслями, да к тому же еще и чувствами, и то, что Симпелю не претит вот так рассесться после осуществления таких, например, акций, как ФИЛОГНИЛО! или ДНЕВНИЧОК В НУЖНИЧОК! свидетельствует о серьезном изъяне в его самовосприятии.

Как бы то ни было: письменный стол Симпеля — это единственный уголок в квартире, который сам он находит поэтико-философским, все остальное выглядит как чистый бардак. Да и сам Симпель вполне сойдет за поэта-философа, как уже говорилось, с расстояния в 4–5 метров, пока не приблизишься настолько, что можно разобрать, что же он такое понаписал на бессчетном числе бумажных листочков, налепленных на стены по обе стороны от окна. Вот несколько образчиков:


ГИБЛОЕ ДЕЛО ТЕЛО
В ОБА ДУЙ, ОБОЛДУЙ
АМЕРИКАНАЛИЗАЦИЯ
СТОЙ НА СВОЁМ, СИДИ САМ ЗНАЕШЬ НА ЧЁМ
ВСЁ НЕ ТАК, А НАМ НИШТЯК
ЛЮБАЯ ИДЕЯ НАСКУЧИВАЕТ МНЕ ПО ПРОШЕСТВИИ ПРИБЛ. 30 СЕКУНД, И ЭТА ТОЖЕ
КУЛЬТУРНЫЙ ШОК — БЕЛЫЙ ПОРОШОК
ПОШЛЕМ ВСЕХ ШЛЮХ
ЛУЧШЕ НЕ БУДЕТ
КЛУБОК ДРУЗЕЙ
ГОЛЫМИ ЖИВУТ, ГОЛЫМИ ПОМРУТ
КУСАЙ РУКУ ДАЮЩЕГО. СРИ В РОТ ТОМУ, КТО ВСТУПАЕТСЯ ЗА ТЕБЯ
МОДЕРН ФАКИНГ
ОТ ПЕРЕСЫПА ДЕПРЕССИЯ. ОТ НЕДОСЫПА ДЕПРЕССИЯ
ПАРК КУЛЬТУРЫ — КУЛЬТ ПРОНЫРЫ
ВЫЖИВАНИЕ ХИППОВЕЙШЕГО
НА ТРИ НЕОНОВЫХ БУКВЫ
МАК-КАК И МАК-КАКА


И так далее. Это Типтоп вошел в открытую дверь. Теперь он стоит так близко, что ему видны отдельные волоски на затылке Симпеля. Он видит ярлычок рубашки, завернувшийся кверху с изнанки воротничка, зацепившись за парочку позвонков. Тут Симпель оборачивается и поднимает на Типтопа глаза, лицо у него больное, возможные иллюзии относительно поэтико-философской спины улетучиваются. У него не противное лицо, просто больное.

Типтоп всегда немножко волнуется перед тем, как посмотреть Симпелю в лицо, к тому же сказывается то, что сегодня он более обычного склонен к нервозности; насколько ему известно, об эпизоде Типтоп/Каско во время последней съемки знает только папа Ханс, и Типтоп уже давно с ужасом ждет, что придется ему впериться взглядом в паркет во избежание того, что он больше всего на свете ненавидит: как все уставятся на него (особенно Симпель), когда папа Ханс на близящемся рабочем совещании раструбит всем об их «осечке», как всегда, с чуткостью офицера СС.



Симпель живет в этой квартире не более 8–9 недель. Переехать его вынудило осуществление текущего проекта ДОСТАНЬ СОСЕДА. Переехать в другую квартиру того же дома. В этом доме Симпель живет уже много лет, выезжать из него он не собирается. Но в пределах самого дома он переезжал уже бессчетное число раз. ДОСТАНЬ СОСЕДА — это своего рода побочный проект или дополнительное развлечение на фоне его прочих операций, осуществляется он следующим образом: управдом Жидпис Задомбей оповещает Симпеля всякий раз, как в дом собирается въехать новая семья. Тогда Симпель, Мома-Айша и Лониль переезжают в другую квартиру, всё в том же доме, а новые жильцы вселяются в их старую квартиру. В ближайшие после этого дни Симпель проводит акцию, или, как он обычно сам говорит, операцию, и когда прибывает наряд полиции, чтобы задержать его, Задомбей «по ошибке» сообщает им номер прежней квартиры Симпеля, так что дверь вышибают и портят весь вечер вновь въехавшим, и т. д. Д.С. — ответ Симпеля на одно из самых извращенных убеждений современного человека, а именно на убеждение в ценности добрососедства.

— Ты, блин, прекрати это, Типтоп, подкрадываться к людям незаметно, говорит Симпель. Он сидит, вывернувшись на стуле (встать ему бы и в голову не пришло), и неотрывно глядит на Типтопа. Типтоп в ответ отводит глаза.

— Да, извини, дверь ведь была приоткрыта… мы ведь вместе пойдем к… к папе Хансу …

— Мало ли чем я тут мог заниматься, Типтоп. Тебе откуда знать, может, я люблю анальную мастурбацию, например? Не особо, блин, удобно ты бы себя чувствовал, застав меня лежащим на коврике вон там с коленками, закинутыми за уши, и вон… тем… вон там (Симпель машет рукой в сторону швабры, стоящей за телевизором)… с палкой вон от той швабры под завязку в моей жопе. Во весело-то было бы, а, Типтоп, ё-моё, вот бы смеху-то, что бы ты тогда запел, а, Типтоп? «извини, дверь была приоткрыта?» (Говоря это, Симпель корчит рожу и покачивает головой с боку на бок, как делают неумелые имитаторы, когда изображают кого-нибудь.) Подумай в следующий раз, прежде чем вваливаться вот так к людям, хочется тебе, чтобы у тебя в башке засело такое воспоминание, Типтоп? — то-то, думаю, не хочется. Я, да с палкой от швабры в жопе? Лично я предпочел бы, чтобы меня от такого зрелища избавили… ёб твою… хохо… вроде как раком на палке от швабры. Извини, дверь ведь была приоткрыта, да и твой черный вход тоже, угу. Вот если бы я не был таким до усёру ответственным человеком, вполне могло бы у тебя, тупицы, на твоей сраной сетчатке навсегда запечатлеться воспоминание, какого врагу не пожелаешь, ей-ей, Типтоп. Ты бы, мать твою, ни за что от него не избавился. Но я, к счастью для тебя, сижу здесь за письменным столом, не лежу на полу со шваброй в жопе, каждый божий день сижу здесь как папа Карло и думаю, ну да что ты, блин, можешь в этом понимать…

— А Мома-Айша с Лонилем где..? Типтоп на пару шагов отодвинулся от Симпеля. Он избегает упоминаний о том, в который уже раз Симпель дует ему в уши о своем устоявшемся трудовом ритме. Да не впервые и Типтоп вваливается к Симпелю в открытую дверь, если честно.

— А где ты думаешь может быть Лониль в двенадцать часов буднего дня? Ну? Пора уже научиться немножко шевелить мозгами, где обычно бывают семилетние дети в двенадцать часов буднего дня? На летних каникулах?

— Ну, а Мома-Айша где..?

— А не твое это собачье дело, Типтоп. Она придет на рабочее совещание. Сможешь до тех пор совладать со своим любопытством? Или узнать точные географические координаты Мома-Айши именно в данное мгновение является абсолютно необходимым условием твоего существования, Типтоп?

— Да не, я просто так спросил, чё, спросить нельзя..?

— А вот зря ты в этом так, блин, уверен, Типтоп, вовсе не бесспорно, что позволительно задавать столько идиотских вопросов, как ты. Во всяком случае, в этом доме нельзя. Свои дебильные представления о том, что можно, а что нельзя, ты бы оставлял за порогом, дружок.

До Типтопа (в который раз) доходит, что разумнее всего будет придержать язык, предоставив Симпелю наметить распорядок дня. Симпель замечает, что Типтоп намеревается придержать язык, и разворачивается снова лицом к столу и бумагам и окну. Симпель из тех, что позволяют другим, кем бы они ни являлись, вариться в собственном соку, пока он сам не решит, что настало время установить контакт или завязать разговор. Такое социальное анти-свойство частенько сочетается со свойством навязывать другим свое настроение. Симпель таков до мозга костей. Потому, оказавшись с ним в одном месте, важно быть в нейтральном настроении. Каско и Типтоп — типичные представители людей нейтрального настроя, ни тот, ни другой не заражают других ни радостью, ни азартом, ни каким-либо иным настроением, поскольку у них никакого настроения и нет. Это хамелеоны настроения: они привносят лишь малую толику того же настроения, которое диктуется ситуацией. С достойной регулярностью в свои параноидальные моменты (еженедельно) Симпель обвиняет их в паразитировании на его настроении, от чего Каско с Типтопом открещиваются, уверяя, что когда находишься с ним в одном помещении, невозможно быть в каком бы то ни было другом настроении. Симпель не может упустить случая, чтобы не ввязаться в свару, и практически всегда дело заканчивается рукоприкладством; своим порноколлегам он или наподдаст, или стукнет их головой о стену или стол и т. п. Никак им не сойтись на том, что у всех троих может быть своя правота.

Типтоп смотрит на часы, половина двенадцатого — полчаса до начала рабочего совещания. Спина Симпеля демонстрирует нуль интереса. Типтоп садится на диван, угловой диван метрах в четырех-пяти от письменного стола Симпеля, у противоположной стены комнаты. Диван на вид просиженный и затертый; короче говоря, совершенно жуткий. Типтоп ухожен и хорошо одет — безупречен, как обычно. Он пытается не сесть на самое гадкое место, где диван продавлен. Перед диваном стоит журнальный столик, а у противоположной стены стоят телевизор и видеоплейер. Развлекательная техника размещена на квази-деревянном стеллаже, испещренном фломастерными отметинами. Стол покрыт всяческими бульварными газетенками недельной давности, телевизионными программками и скопившимися за две-три недели крошками от перекусов перед телеэкраном с бутербродом в руке, стаканами с засохшими остатками молока, кофейными чашками и необозримым количеством деталей из киндерсюрпризов. Без счету бумаг, писем, по меньшей мере дюжина фактур, реклама из почтового ящика и рисунки Лониля сложены в некое подобие стопки, а вершину стопки венчают BOSCH DUAL–COM и два пульта дистанционного управления (от телека и видика). Справа от дивана, полускрытое под еще одной стопкой — старых газет и бумаг, лежит зарядное устройство для мобильника. Сверху на стопке Типтоп видит листок, на котором тонким фломастером написано: #422 d. 14. Всего, Жидпис. Остающееся на полу место усыпано сломанными игрушками. Практически невозможно пройти по полу в носках, не взвизгивая, не ругаясь и не чертыхаясь, потому что в ступни впиваются острые пластмассовые обломки. Повсюду на полу и стенах что-то накалякано фломастерами. Есть здесь и книжная полка. Приглядевшись, видишь, что полка заполнена видеокассетами — без обложек: только черные кассеты с налепленными на них красными и белыми листочками с какими-то надписями.

Типтоп поднимается. Заметив кофеварку с кофе, он вдруг ощущает желание выпить кофе, цепляет указательным пальцем самую чистую из стоящих на столике кофейных чашек, пробирается к кофеварке, стоящей в паре шагов от него, и, сам того не замечая, проливает несколько капель кофейной жижи из болтающейся на пальце чашки. Этому кофе по меньшей мере четыре часа, сварен часов в девять утра, догадывается Типтоп, прихлебывая. Кофе горчит, но ему по фигу.

Он усаживается на диван с другого края, возле полки с видео. Сложив ноги крест накрест и зажав чашку в руках, он наклоняется вперед и разглядывает полку. На самой верхней и второй сверху полках (вне досягаемости для Лониля) стоят фильмы серии ЕБУНТ, до боли ему знакомые. Под ними — продукция проекта ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ (эти не занимают и полки), а рядом — документальные из серии КОНВЕНЦИЯ-ПОТЕНЦИЯ. Видит Типтоп и кассету, на которой написано Спидо/Ко ААОО. Раньше он ее не видел. Видеопродукция Ритмеестера незадокументирована, это противоречило бы всему тому, на чем зиждется его проект. Типтоп исходит из того, что письменные отчеты Ритмеестера хранятся в архивах у папы Ханса. Предоставляются они к каждому рабочему совещанию в одном-единственном экземпляре. Типтоп не имеет никакого отношения к организационной стороне дела, но он не мог не отметить обширности архивов пХ и царящего в них порядка, и потому и помыслить не может, чтобы отчеты Ритмеестера хранились где-нибудь еще. Он думал, что и ААОО тоже состоит исключительно из отчетов, но, как видно, ошибался. Типтоп выуживает кассету Спидо/Ко ААОО с полки, разглядывает ее (она перемотана назад), переворачивает ее, поднимается и продвигается к видеопроигрывателю. Он вставляет кассету и, не выпуская из виду спины Симпеля, берет по пульту дистанционного управления в каждую руку, нажимает PLAY левой, а правой убавляет громкость. Невозможно предсказать заранее, на что будет раздражаться Симпель в той или иной ситуации. На этот раз он никак не реагирует. Странно, думает Типтоп, снова опускаясь на диван.

Видео начинается с письменного введения, Типтоп понимает, что это договор принудительной алкоголизации. Буквы, которым следовало быть черными на белом фоне, слегка размыты, у них мерцающие разноцветные кантики; плохо намагниченная пленка. Договор датирован чуть ли не пятью годами раньше. Он гласит:



Я, Спидо, с данного числа включительно обязуюсь делать все, что в моих силах, чтобы превратиться в алкоголика. Этот выбор противен моим наклонностям: не греша против истины, я могу утверждать, что не предрасположен к алкоголизму. Этот выбор противен также воспитанию, которое дал мне отец.

Я рассчитываю справиться с осуществлением проекта в течение трех лет, иными словами, по истечении трех лет я рассчитываю полярно изменить свои наклонности таким образом, что из человека, не предрасположенного к алкоголизму, я превращусь в лицо, полностью зависимое от алкоголя.

Проект финансирует ЕБУНТ, при условии, что он не будет остановлен даже и после достижения мною алкоголизации. Я обязуюсь возвратить инвестированное в случае прекращения проекта или при рецидивах безалкогольной жизни.

Проектное бюро Ко ААОО (Verso Alcohol Negito (зарегистрировано в Германии)) является дочерней компанией от ЕБУНТ, и внесено в списки пользующихся кредитом клиентов важнейших распивочных заведений города.

В проект вовлечен только я, Спидо. Таким образом, я являюсь директором и единственным подчиненным в Ко ААОО.



После введения следует крупный план Спидо, сделанный в день запуска проекта. Спидо, чуть улыбаясь, смотрит в камеру. Типтоп отмечает, что Спидо, практически, и не узнать. Далее следует серия клипов, снятых оператором крайне неровно, и, как полагает Типтоп, в первые 4–5 недель осуществления проекта. Обрывки разговоров Спидо с явно таким же пьяным оператором, клипы со Спидо, наваливающимся на барные стойки и заказывающим пиво, темные закутки, передвижения по улицам на заплетающихся ногах, блевание на задворках и блевание в углах, не особо убедительное пение и пьяные выкрики. Чаще всего повторяются и дольше длятся те клипы — они, по всей видимости, особенно впечатлили оператора — где Спидо в разных пабах пытается влить в себя пол-литра пива перед самым закрытием. Краешек стакана впивается в уголки рта, глотка распялена, стакан наклоняется, глотки всё больше, наклон всё сильнее, уже что-то выливается изо рта назад, пиво течет изо рта по обе стороны стакана, низ рубашки и живот промокли, его уже тошнит, шея укорачивается, становится толстой, подбородок с каждым позывом ко рвоте рывками втягивается, Спидо не выпускает стакана из рук, отфыркивается, вливает в себя ещё на хороший глоток, его снова тошнит, пиво течет из носа, он глотает, щеки мокры от слез, глотает, отрыгивает, снова глотает, его снова тошнит, опускает стакан, срыгивает, пытается рыгнуть, изо рта идет пена, подносит стакан ко рту для нового глотка, глотает, его тошнит и т. д. Такой вот демонстрацией пре-алкоголизма заканчивается видео. В общей сложности длится оно минут 12–13.



Типтоп подавляет зевок и со своего места на дерматиновом диване при помощи пульта дистанционного управления перекручивает ленту назад, без интереса разглядывает носок на своей левой ноге, расположившейся на ляжке правой. Уличную обувь он, как сознательный товарищ, снял за дверью, точно так, как поступал в детстве, бывая дома у друзей. Типтоп знает, что Симпель вполне может взвиться напр. из-за неснятой обуви, если не найдет другого повода взвиться, но сегодня это спасло Типтопа от словесной взбучки. Его носок бел и чист. Он поправляет шовчик, идущий поперек большого пальца, и не думает ни о чем, пока не слышит щелчка перемотавшейся до конца кассеты. Фильм вновь оказывается на полке, а Типтоп — на диване. Симпель все еще сидит спиной к нему. Не похоже, чтобы он что-нибудь вообще делал. Типтоп изнывает от скуки и подумывает, не двинуть ли ему пораньше к папе Хансу с Соней, но передумывает: собственно говоря, бессмысленно являться к папе Хансу раньше времени, и всегда было бессмысленно, сам он не пробовал этого проделать, но ему многие говорили, в частности, Симпель говорил, что это не самая гениальная идея. Он подумывает также, не прогуляться ли к себе домой, он живет в трех минутах ходьбы отсюда, но не исключает возможности, что Симпель скоро разговорится, нет ничего лучше, чем байки Симпеля, кажется Типтопу, особенно когда он знает, что, по-видимому, ему предстоит провести остаток дня и вечер, заправив трубу снегом (томительные моменты рабочего совещания, надеется он, в кайфе испарятся) и зажигая вместе с Каско: в таком случае важно заранее запастись как можно большим числом Симпелевых историй из первых рук. Симпелевы истории особенно хороши, когда они подаются уверенно и без запинки, будто из первых рук.

Симпель поднимается со стула и поправляет свои непритязательные брюки марки PAPERWORK. Столь же непритязательная рубаха довольно удачно дополняет его внешность Серого Человека.

Симпель встает напротив Типтопа, с другой стороны журнального столика, и разжигает сигарету. Язык он свертывает трубочкой и выдувает через нее первую затяжку. Вместе с дымом он испускает сиплую, почти неслышную свистящую ноту УУУ. Типтоп все еще сидит на заднице, поднимает взгляд, ждет, что же Симпель выдаст сейчас. Симпель стоит, раздумывает. Прежде чем сказать что-нибудь, он всегда принимает позитуру типа «задумчивость перед лекцией». Еще одна глубокая затяжка Симпеля заставляет Типтопа вытащить свою пачку с куревом. Все участники проекта ЕБУНТ курят; при всякой невозможности (язык не поворачивается назвать что-нибудь в истории или продвижении ЕБУНТа возможностью) папа Ханс громогласно заявляет о том, как ему противны некурящие, лишенные чувства юмора и широты взглядов. Типтоп закуривает, трет пальцем висок, и вот тут-то Симпель и вступает. Он делает еще затяжку, и пока он говорит, изо рта у него исходит дым, из-за чего голос у него сипит и хрипит еще сильнее, чем обычно.

— А знаешь, Типтоп, Соня повадилась жаловаться на Ко ААОО? Боится, что Спидо упьется до смерти, дует в уши папе Хансу, чтобы он расторг договор.

— А разве не в том вся и соль, чтобы он упился до смерти? говорит Типтоп.

— В том, в том, кивает Симпель, но Соня все равно ужасается всякий раз, как до нее доходит, что проекты ЕБУНТ — не пустой звук. Она ведь с самого начала на меня наседала, когда я стал осуществлять свои операции, вместо того чтобы только болтать о том, чем мне хочется заняться. Или когда ненаглядный сынуля Каско в самом деле начал сниматься в порно под надзором папы Ханса. А теперь и до Спидо очередь дошла.

— Но ведь чтобы упиться до смерти, пяти лет мало? Куча народу годами живет, употребляя по бутылке виски в день? С чего она именно сейчас к этому прицепилась?

— Ну да, таких любителей виски много, верно, но ты прими во внимание конституцию Спидо. А вот не таким уж он жидким оказался, правду сказать, я себя частенько ловлю на мысли, что Спидо уже на изумление долго держится.

— Да уж, ё-моё, видуха у него такая, будто в он любой момент может скопытиться. (Типтоп затягивается, одновременно выпуская предыдущую затяжку через нос.) Должен тебе сказать, я полностью с тобой согласен… хехе… (Типтопу Спидо всегда кажется смешным)… Хехе… О доходяга-то на хер.

— Вот то-то и оно, Типтоп. То-то и оно, что до Сони вдруг дошло, что Спидо уже практически поселился в лимбе и стучится в следующую дверь, понимаешь? Что план действительно заключается в том, чтобы сыграть в ящик, что это не фуфло, что он не просто над папашей изгаляется, уйдя в особо долгий загул, понимаешь? Может, он ей недавно попался на глаза, или что еще, я какого фига знаю. По мальчонке-то видно, что дела у него не слишком хороши. Еще ей втемяшилось, что ее муж соучастник этого, как она выражается, она считает, что папа Ханс прижал Спидо тем, что продолжает считать договор действующим. Ей не нравится, что супруг оказался таким упертым, и даже теперь, когда Спидо превратился в жалкого алкаша.

Типтоп чешет в паху.

— Но ничего, думаю, она скоро успокоится, продолжает Симпель, — или ей как миленькой придется смириться с тем, что и Ко ААОО тоже никто не собирается прикрыть. Как тебе известно, после того, как папа Ханс запустит свою пропагандистскую машину пару раз, крыть уже бывает нечем, никакие протесты не помогут. А на этот раз и аргументы все — в его пользу, на мой взгляд: во-первых, вся эта канитель — собственная выдумка Спидо, во-вторых, Спидо ни словечком не заикнулся о том, что ему хотелось бы прервать процесс алкоголизации, и в-третьих, если бы уж Спидо желал прервать процесс, чего бы это ни стоило, то у его папаши бабок более чем достаточно, чтобы не моргнув выложить денежки ради вызволения единственного чада из того, Спидо, что его папаша называет алкогольной геенной (произнося алкогольной геенной, Симпель все так же бездарно передразнивает отца Спидо). Нет, тут уж о принуждении со стороны папы Ханса едва ли можно говорить.



Отец Спидо, производитель моющих средств ран Пердссон, неоднократно отсылал папе Хансу призывы, которые легко принять за угрожающие письма, в которых требовал немедленного прекращения действия договора о принудительной алкоголизации. Он подумывал также о том, чтобы подать в суд на Ко ААОО и/или ЕБУНТ, но, представив себе, в какую нескончаемую и тягостную комедию выродилось бы такое судебное разбирательство, решил, что это дело зряшное. Так что он обходится призывами/угрожающими письмами. Пишет он их от случая к случаю, сидя в своей десятикомнатной квартире на улице Групельгате, меж бровей у него залегли две неправдоподобно глубокие складки, а по обеим сторонам от письменного стола висит по вставленному в рамку экземпляру договора. Это Спидо рассказал, что они там висят. Никто не знает, где он раздобыл эти экземпляры. Спидо заверяет, что его вины тут нет («Нннеее, йййяааа ббб… ик… бббл… ббблиин нННН бббб… бббаааТТе… ничччч ннне ддавал»).

Симпель распинается, стоя перед Типтопом, а эта подробность, с договором, не дает ему, как заядлому теоретику конспирации, покоя. Он подбирает с журнального столика следующую по степени чистоты чашку и задумчиво плетется в сторону кофеварки, по пути излагая разные теории о том, как эта копия могла попасть в лапы отцу Спидо, а далее и на стену. Ему нравится сам процесс умствования: альтернатива 1) папа Ханс мог собственноручно послать ее, анонимно и как обычно нарываясь на конфликт, под девизом: «любая скандальная реклама — хорошая реклама» 2) Спидо мог сам вручить ее отцу на ранней стадии проекта (в то время, когда он еще, например, был в состоянии воспользоваться копировальной машиной), прежде чем передать оригинал в архив папе Хансу. Спидо, как-никак, тоже заинтересован в скандальной рекламе самого себя в качестве единственного ребенка: мотив очевиден 3) раз вся история с копиями стала известна только недавно, значит, нельзя исключать, что это подстроила сама Соня 4) Около двух с половиной лет тому назад в квартире папы Ханса и Сони обнаружились явные признаки взлома, не то что бы всё было разбросано и/или раскурочено, но половичок лежал как-то криво, шторы были задернуты, 3–4 бумаги переложены, приоткрыт ящик в архиве, в дополнение к тому, что, по словам папы Ханса, явственно ощущалось, что в комнате недавно кто-то побывал; Симпель предполагал, что отец Спидо нанял человека, чтобы заполучить договор: вероятное проникновение в квартиру произошло практически в тот же период, когда старина производитель моющих средств на редкость часто стал рассылать свои призывы/угрозы; и если это действительно было так, то есть был нанят человек, то наиболее вероятным представлялось, что на дело брошен его дружок — отставник Службы собственной безопасности полиции; руки у него дрожали, а память подводила (предвещая Альцгеймера) вполне достаточно, чтобы оставить следы того калибра, что папа Ханс/Соня и обнаружили, вернувшись из отпуска/деловой поездки в Нижнюю Саксонию 5) никто из ЕБУНТовцев не бывал дома у отца Спидо, так что сценарий с «отцом, в бессильной ярости и ненависти падающим на колени перед вставленной в рамку копией договора о принудительной алкоголизации сына» мог оказаться и фантомом испитой головы Спидо.



Типтоп с Симпелем прихлебывают кофе и по очереди затягиваются сигаретным дымом. Симпель начинает проявлять признаки хорошего настроения — с тем и Типтоп веселеет. Симпель продолжает свой монолог, в котором высоким стилем излагает, что негативистский проект Спидо является, собственно, наиболее радикально-трагичным из всех проектов ЕБУНТ. Сложные фразовые построения Симпеля, постепенно все более исполненные историко-поэтического духа, воспаряют все к новым высотам по мере того, как его настроение улучшается. В той же мере все возрастает его потребность пойти покакать, обусловленная сочетанием сваренного в кофеварке кофе с куревом; непревзойденное слабительное. Пятясь и ни на минуту не смолкая, он понемножку все дальше продвигается в глубь ведущего на кухню коридора, на кухню движется за ним следом и Типтоп; некоторое время Симпель, жестикулируя, стоит в дверях уборной, потом исчезает в клозете, продолжая вещать. Типтоп снаружи слушает и кивает, будто католический священник в исповедальне. Он уселся на кухонную табуретку с алюминиевыми ножками и пластиковым сиденьем в зеленую крапинку.

— Но вот если задаться вот каким вопросом, Типтоп… Что же это, блин… что отличает проект Спидо от крупнейших, наиболее трагичных, мать их, творений в истории искусств? А? Ну что? вопрошает Симпель изнутри. Когда Симпель начинает тужиться, при каждой потуге сила голоса у него меняется. Локти покоятся на ляжках, брюки PAPERWORK легли вокруг лодыжек. Рубашку он на спине задрал.

— Все необходимые элементы присутствуют, продолжает он, все те признаки, которыми историки искусств всех мастей нам уши прожжужжали; четыре года на роспись плафона в часовне, шесть на роспись торцовой стены; Спидо как раз укладывается в средний показатель со своими пятью. Ритм и напряжЖЖех… плюх… взмыть и пасть, от трезвости к опьянению, от иллюзии к действительности, от активности к пассивности, Спидо, черт его подери, последние пять лет занимался построением композиции, Типтоп, мы тут, блин, говорим о Ночном дозоре… плим, ПЛЮМ… но вот стоит эту историю стилей копнуть поглубже, дааОО… ПЛЛЮЮИХ! Плипп… Иээх, так что это, ну, то есть, не может всё заключаться в одном бесконечном упражнении в стилях, ни одного гребаного шедевра не найдешь, чтобы не было какой-нибудь трагедии… ПЛЛЛЮЮЮЮЮЮХХ, ПЛЮЛЮХХ… вспомни Гольбейна, Типтоп, да, вспомни Гольбейна, портреты Гольбейна, он ведь их на заказ делал, верно? Самые клевые, самые стильные портреты, какие только можно себе представить, чистое ремесленничество, верно, чистые упражнения в стиле… ПЛЛЛЮХХХ… Но так ли они безмятежны? Или, скажжЫШШШ… плюххплюхх… может, они беззубы?.. может, им не достает взрывной мощи нового знания, Типтоп, ё-моё, не достает ТНТ? Нее, кореш, не думаю, не… ПЛЮЮХПЛЮЛЮХХ… потому что даже самый беззубый портрет Гольбейна — это memento, Типтоп, это memento mori, блин, спроси папу Ханмммса …блюмп… нельзя забывать, из чего ты создан, дружок, нельзя забывать, что в руке у тебя всегда билет в один конец… плююмп… не забывай, что тебе предстоит умереть, пожалуйста, не забывай этого, пусть Спидо напомнит тебе об этом. Вот это и есть творение Спидо, тягостная и зловещая композиция memento mori… блюпп… ПЛИЛИПП… Об этом напоминает тебе Спидо, и его напоминание не хуже, хрен его дери, какой нибудь тухлой старинной картины… преходящее… условность, он взывает к твоей памяти! …Его жизнь трагична, пусть так, но как же она значительна! Сущее часто жертвует жизнью-другой ради Великого Напоминания, так и раньше было… пллюх… сущее нередко выхватывает какого-нибудь убогого человечка из действительности за несколько деньков до срока. Миссия требует времени, Типтоп, тратишь ли ты свои дни так или иначе… плюх… Именно величие содеянного Спидо, величие СМЕРТИ преисполнило Соню сейчас, в эти дни… плип… надо только объяснить ей как-то, что она сейчас претерпевает сублимацию переживаний… ппууу… и ничто другое. Она принимает переживаемое ею за…

Типтоп подавляет зевок, он уже давно перестал вслушиваться. Разглядывая унылые остатки завтрака на кухонном столе, он легонько задумывается о том, что же на хер за настроение царит в этом гнездышке по утрам.

РЕТРОСПЕКЦИЯ: СИМПЕЛЬ, МОМА-АЙША И ЛОНИЛЬ УТРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ У СЕБЯ ДОМА

Симпель и Мома-Айша практически все утро тратят на то, чтобы объяснить Лонилю, что в половине первого ему нужно будет пойти прямо к Соне/папе Хансу. Проблема скорее не в том, чтобы объяснить ему это, а в том, чтобы он согласился это сделать. Вытянуть из него «ага» или «ладно». На этот раз пряником служит разрешение уйти из школы на полчаса раньше других детей. В дневник ему Симпель пишет записку от родителей следующего содержания:

Пожалуйста, отпустите Лониля с уроков пораньше (в 12.30), так как мы собираемся на похороны.

— и Лонилю кажется, что это круто. Поэтому он довольным «ну ладно» дает знать о своем согласии отдать дневник учительнице на первом уроке и вежливо попросить ее оказать ему услугу и сказать, когда настанет половина первого. Симпель усвоил — чтобы как-то добиться от Лониля согласия на что-то, необходимо его подкупить тем или иным сомнительным обещанием (сегодня эту роль играет ложь о похоронах, самим же Лонилем и предложенная).

Для Лониля день обещает сложиться так, как обычно его дни и складываются. Первые двадцать минут первого урока уходят на перебранку: Лониль, как обычно, устраивает базар, но, стоит отметить, ему не удается вовлечь в него других детей. Они только сидят и довольно хихикают, пока на его маленькое тельце изливаются ушаты столь же обычных «ну-ка, веди себя как следует, Лониль!» и «ты срываешь урок всем нам» и «в следующий раз вызову родителей» и «ты добиваешься, чтобы я пригласила директора? Этого ты хочешь?» и «всё, довольно!» и «ну-ка, сядь как следует и веди себя по-человечески!» и «если не поднимал руку, то ПОМОЛЧИ!» и «да ты ЧТО это делаешь!!?». Дама, временно принятая на ставку пропавшей Катрины Фэрёй, очень скоро позволила вовлечь себя в порочный круг перебранок с Лонилем. Уже сейчас, по прошествии всего каких-нибудь двух недель, она кричит на него уже почти так же механически, как это делала Фэрёй последние полгода. Нервишки у временной будут малость послабее.



Лониль желает временной учительнице смерти.



Как бы то ни было: день Лониля начинается с того, что он забывает, или, вернее, «забывает», школьный рюкзачок дома. Он прекрасно помнит о рюкзачке, когда собирается нахулиганить и стырить что-нибудь, но столь же успешно забывает о нем, когда надо идти в школу. Синий рюкзачок с красными лямочками валяется дома в типовой квартире где-то за диваном, а в нем и учебник арифметики, и учебник чтения, и тетрадка, плюс написанное от руки прощальное письмо Катрины Фэрёй. Ни одна задачка из учебника арифметики не решена. Единственный признак жизни, запечатлевшийся в нем, это расчириканные черным фломастером задачки на первой странице. В учебнике чтения не прочитано ни строчки, а в тетрадке, в самом конце, найдёшь целую серию рисунков, тоже черным фломастером, и ни за что не поверишь, что их рисовал семилетний ребенок.

Дневник же, заключающий в себе квинтэссенцию сегодняшнего дня, он берет с собой. Он запихивает его в один из застегивающихся на молнию кармашков сразу же, как только Симпель завершает изложение своей лжи. Мома-Айша целует Лониля в лобик, почти точь-в-точь там, где начинает отрастать его афро, и уходит. Симпель успел уже так глубоко погрузиться в свои нездоровые мысли, что с ним практически невозможно поддерживать разговор. На этой стадии сосредоточенности единственный его контакт с внешним миром осуществляется посредством своего рода рефлекса, подсказывающего, что вот сейчас с тех пор, как мы встали, прошло как раз столько времени, что скоро пора в школу, и этот рефлекс заставляет его ежеминутно выкрикивать в воздух «давай-ка собирайся в школу, Лониль, а то опоздаешь!» до тех пор, пока он не слышит (очевидно, подсознанием), как захлопывается входная дверь. Выкрики прекращаются, и Лониль семенит в школу без рюкзачка.

На первом этаже Лониль останавливается и скребется в дверь Жидписа; тот открывает, улыбаясь до ушей. Своими медвежачьими лапами он сует мальчонке в маленькие (грязные) ручонки пару карамелек, затем поочередно то похлопывает, то пощипывает Лониля по щеке/за щеку раза три-четыре, и, подшлепнув его слегка под попку, отправляет дальше. Жидпис обожает Лониля, а тот, запихивая в рот карамельки, бежит дальше. Они такие вкусные, что его даже заносит на бегу. Дорога занимает страшно много времени; карамельки Жидписа (черт его знает, где он достает такие вкусные карамельки) служат причиной практически ежедневных десятиминутных опозданий Лониля. В те недолгие минуты, на которые хватает карамелек, он забывает обо всем на свете, его жизнь сосредоточивается внутри его рта. И это, может, и к лучшему, потому что, если принять во внимание убогий вид не то чтоб совсем бедного, но и не зажиточного пригорода, где живет Лониль, вполне можно сказать, что его дорога в школу — из самых тоскливых дорог в школу, какие только существуют в мире.

Вот чего о Лониле никак не скажешь, это что он научился вести себя сообразно ситуации. Прекрасным доказательством этого служит то, как он без стеснения вваливается на урок, который уже вовсю идет. Войдя в класс, он прямиком от двери двигает к учительнице, которая стоит у доски и пишет какую-то букву или что-то в этом роде. При виде Лониля она складывает губы куриной гузкой, будто ее вот-вот вырвет. Лониль извлекает дневник и несет его прямо перед собой в вытянутой руке, жест напоминает гитлеровское приветствие. Учительница берет дневник и читает запись. Лониль не может, да и не хочет, скрыть свою радость; не успевает училка дочитать ложь Симпеля до конца, как мальчишка заходится в хохоте, звонком, раскатистом и злорадном, будто сам дьявол. Рот его широко открыт, глаза зажмурены, щупленькая грудная клетка подпрыгивает и сотрясается, ручьем текут слезы, оставляя следы на грязных щечках. «ЛОНИЛЬ!» тявкает учительница, обнажая кривые, камфарно-желтые зубы — между зубов видна еще какая-то дрянь, вроде бы иссиня-черная амальгама — но не в силах Лониля прекратить смеяться, в глубине души он помнит, что, когда он досмеётся, ему нужно еще будет попросить ее об услуге, и от этого он чувствует себя еще более счастливым. Хохотанье продолжается.

Одноклассники его выглядят полными дебилами; так выглядят маленькие дети, когда они наконец перестают шуметь, чтобы «сосредоточиться» на чем-нибудь, что им непонятно (как правило, на чем-нибудь, что производит больше шума, чем они сами). Губы тянутся вниз, языки тяжелеют, они не думают ни о чем и ничего не понимают; короче, выглядят как натуральные дебилы. Тоненький заливистый смех Лониля заполняет всю внушающую отвращение классную комнату, как, бывает, заполняют пространство запах чуть влажной одежды и детского дыхания. Учительница аккомпанирует этому смеху, ритмично выкрикивая ЛОНИЛЬ! Досмеявшись, наконец, он две тягучих секунды приходит в себя и открывает глаза, будто ожидая овации со стороны функционеров от системы образования. Но нет, никаких аплодисментов. Только двадцать девять дебильных и один неистовый взгляд. Вдохнув навзрыд немного воздуха, он произносит:

— Можно спросить?

И училка вынуждена как миленькая, во имя педагогики и демократии и толерантности и прав человека — и понимания и лада и справедливости и свободы от предрассудков и человеколюбия — ответить:

— Да, Лониль?

И Лониль, давно смекнувший, в какой смирительной рубашке дешевой педагогики корчатся все эти дрянные учителишки, продолжает:

— Пожалуйста, пожааааалуйста, скажите мне, когда будет половина первого, хорошо?

Он произносит это так, что это уже выходит за любые рамки, даже и раздражаться больше невозможно, и временный преподаватель отрыгивает:

— Скажу! НотысиюсекундудолженсестьнаМЕСТО!

Последний раз зашедшись смехом, он проходит за спиной училки к своему месту в первом ряду у окна, и его штанишки-дутики при ходьбе издают звук зип-зип-зип. Но не успевает он сесть, как со стороны временной следует следующее извержение:

— Тебе ПРЕКРАСНО известно, что уличную одежду надо снимать в коридоре, как все делают! Марш!

Лониль зип-зип-зипает обратно, по пути прижимая палец к доске, на которой написано З — ЗЕБРА; бледной чертой он делит З — ЗЕБРУ горизонтально надвое. В коридоре он копается до умопомрачения долго. Проходит почти 20 минут от первого урока, прежде чем он усаживается на место, но временная учительница — в слепой ярости — еще не заметила одной маленькой детали — отсутствия рюкзачка. Она не видит этого до тех пор, пока не дает Лонилю указания достать тетрадку, и вот тогда-то до нее доходит, что чертового рюкзачка у Лониля нету, и она чувствует, как вся сдерживаемая ею энергия озлобления, которую она училась регулировать посредством упражнений на расслабление, техники дыхания и т. д., вытекает из нее, как из водопроводного крана. Она собирает волю в кулак, неровно вздыхает, и ей удается выжать из себя вопрос, куда же он подевал свой ранец.

— Я забыл его дома, отвечает Лониль.

— Тогда ты должен… чтоб тебя… … сходить за ним, Лониль… это никуда не ГОДИТСЯ! В школу нельзя приходить без ранца. Катись домой, сию же минуту, принеси ранец… и… (нечто среднее между рыданием и вздохом)… возвращайся как можно скорее, чтобы научиться тому, что мы все тут изучаем…

Лониль перебивает ее беспардонной ложью:

— А дома нет никого. Мама и папа ушли.

— (Снова рыдание/вздох) Ах вот как, ушли? А у тебя что, ключа нет, Лониль?

— Нет.

— Значит, нам никак не узнать, сделал ли ты домашнее задание.

— Не-а.

Так продолжается первый урок, Лонилю одалживают зеленую тетрадку формата А4 и карандаш, ни в тетрадке, ни карандашом ничегошеньки ничего разумного на этом уроке не пишется, да и на других уроках тоже, правду сказать. Еще до конца школьного дня тетрадка превращается в некое подобие куска растрепанного слоеного теста. Перемены, во время которых все обязаны выходить на школьный двор, Лониль проводит, как видел пробегавший через двор в тот же день Айзенманн, сидя одиноко в коридоре и размалевывая стены фломастером.

После первого урока временная учительница поднимается в учительскую, чтобы найти номер домашнего телефона родителей Лониля. Ее терпению пришел конец. Писать замечание в дневник она не стала, поскольку свою ложь Симпель написал в самом низу последней страницы дневника. Училка набирает номер Симпеля. Палец, которым она это делает, дрожит от раздражения.

Симпель, со своей стороны, уже по горло сыт обращениями со стороны работников школы, все равно ему не удается убедительно отвечать на них. В любой другой обстановке он держится до омерзения холодно и неприступно, уверенный в своей правоте, но прошлогодний праздник елочки, очевидно, произвел в нем некий надлом; каждый раз при беседах с руководством Самой средней школы он неизъяснимо мучается из-за того, что у него начинает дрожать голос. Симпель сидит и прислушивается к тому, как вибрато в его голосе берет верх над тем, что он говорит, и как оно набирает все большую силу и амплитуду по мере того, как он осознает, что происходит, и в такт с тем, как он это осознает, его ответы становятся все более никудышными, поскольку он не может сосредоточиться ни на чем, кроме своего вибрато. Поэтому номер телефона Самой средней школы он занес в список на мобильнике, так что дисплей показывает, что звонит учительница или кто-нибудь из методистов. Как раз сейчас он сидит за письменным столом с телефоном в руке. Телефон звонит. Он смотрит на дисплей. Там появляется надпись «Самая сраная школа». Он не поленился обозначить номер буквочками «с-а-м-а-я-с-р-а-н-а-я ш-к-о-л-а». Телефон звонит снова. Временная училка ждет у другого конца, она наготове, поднесла трубку к своим гадким зубам и гадким губам. Симпель прищуривается. Лониль ушел не больше часа назад. «Ёб твою!» думает он. «Не могу, не могу, я работаю, не могу разговаривать с какой-то поганой жопой, которая собирается нажаловаться на Лониля», думает он, «придется им, мать их, самим справляться с мальчишкой в те недолгие часы, что он у них в руках, когда же, бля, у таких людей как я будет время на работу, если я должен расшаркиваться перед ними всякий на хер раз как чертово отродье что-нибудь отчебучит, за что им, уродам, деньги платят? Бюджетники поганые, пора бы им уже, блин, начать выполнять свою работу, сколько уж можно валить все на Лониля, что он ни сделай, все не так, я уже, едрена мать, по горло сыт их придирками. Стоит мне сейчас снять трубку, как они мне выкатят список прегрешений Лониля, и что мне им тогда отвечать? Ах, да что Вы, неужели? Лонильчик нехорошо себя ведет? Ай-яй-яй, он никогда ничего такого не делал раньше, он хороший мальчик. КАКОГО ХРЕНА ВАМ НАДО? Я ЕГО В БАНЮ ГРЕБАНЫЙ ОТЕЦ, ПОНЯЛА, ЗАЧУХАННАЯ ПИЗДА ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ! ДЕЛАЙ СВОЕ ДЕЛО И ПОМАЛКИВАЙ В ЖОПУ, НЕКОМПЕТЕНТНАЯ ПИЗДОЖОПАЯ СРАНАЯ НЕВРАСТЕНИЧКА!!!» думает Симпель. На звонок он не отвечает.



Лониля, с его серьезными поведенческими отклонениями, неоднократно водили на прием к детскому психиатру, и каждый такой визит в Симпелевой иерархии кошмаров превосходил предыдущий. Всякий раз он упрашивает Мома-Айшу (НУ ПОЖАААЛУЙСТА!) пойти вместо него, но она непоколебима (Идиии, идии тиии, Симпель, етта твой идинствинний абьязаность у тибья). И вот снова путь лежит в кабинет 217, где с серьезным лицом священослужителя сидит детский психиатр Берлиц, столь исполненный озабоченного понимания, что Симпель каждый божий раз едва удерживается, чтобы не сорваться. Вибрато вступает уже со слов ‘добрый день’, что с самого начала вооружает эту свинью, педагога, тройным преимуществом; как Симпель неоднократно говорил Мома-Айша, «я мог бы с тем же успехом сразу же спустить штаны, наклониться над кафедрой и попросить его вставить мне». А педагог-психиатр лупцует Симпеля три четверти календарного часа (старый добрый академический час) своей лживой заботой, являющей собой, собственно, наитошнотворнейшее выражение болезненного властолюбия. Заботливый такой, наци хренов. Он рассуждает и оценивает за и против всех мыслимых программ и мер, которые могли бы помочь Лонилю «справиться с его поведенческими отклонениями так, чтобы для этого не потребовалось вырывать его из естественной школьной среды, где у него друзья». Симпель не торопится поведать козлу об отсутствии у Лониля хотя бы одного-единственного друга, что уж там говорить о какой-то там естественной школьной среде, по той простой причине, что г-ну Берлицу насрать на Симпеля, а Лониля он ненавидит. Задача Симпеля в кабинете 217 состоит просто-напросто в том, чтобы помалкивать и кивать головой. Детский психолог Берлиц вечно ссылается на многочисленные монографии и диссертации, которые он рекомендует как «возможно, могущие оказаться полезными для изучения близкими Лониля в свете скорейшего поиска разрешения сложностей, переживаемых Лонилем». У Симпеля герпес и геморрой расцветают пышным цветом и от меньших стрессов, нежели от выслушивания заглавий вроде: Хэл С. Питт, «Проблемный ребенок — решения», Вильям Сонненберг, «Вовлечение невовлекаемого», Сузи Краусс-Путц, «Да ‘нет’-ребенку», Гордон И. С. П. Хайссберг, «Относительно проблемы противодействия: введение в терапию анти-адаптируемого».



Г-н Берлиц увлечен региональной политикой. Региональная политика увлекает г-на Берлица, и кругозор в области регионально-политической деятельности в сочетании с воображаемым культурным багажом позволяют ему ощущать полный контроль над своей жизнью, тесно сопряженной с жизнью региона. Он обладает обширной и постоянно пополняемой коллекцией компакт-дисков с упором на классику и джаз, но есть у него и ряд записей минималистической музыки. Все это проигрывается на безупречном оборудовании, на оптимальном, по его мнению, расстоянии от которого установлено специального дизайна кресло для прослушивания музыки. Берлиц обретает душевный покой под тот или иной сорт красного вина, прикрыв глаза и находясь в точке, где его настигает стереозвук, где кажется, что звук возникает внутри головы, а не льется из колонок. Здесь он освобождается от накопившихся за день впечатлений, их место занимают вино и музыка. 95-граммовый бокал для бургундского от SPIEGELAU подобран тщательно, Берлиц убежден, что бокал стильный. Он удерживает бокал в ладони под наклоном в 45 градусов.