— Да, пожалуйста, да.

Водитель оглядывает его и останавливается.

— Сколько?

— Семьдесят рандов.

— У меня только тридцать.

Водитель качает головой:

— Ничем не могу помочь.

— Прошу вас!

— Извините.

Шофер уже выжимает сцепление, чтобы ехать дальше, но тут я спрашиваю, не возьмет ли он в придачу к тридцати рандам мои часы.

Водитель снова смотрит на этого сумасшедшего белого и протягивает руку. Он снимает часы и передает их через окно. Есть подозрение, что водитель просто рванет с места, но тот разглядывает часы, пожимает плечами и соглашается.

Микроавтобус пуст, но водитель, которого зовут Пол, проехав немного вперед, останавливается у большого засохшего дерева, под которым ждут другие пассажиры. Он единственный белый среди них. Это такси не похоже на те междугородные, к которым он привык, где все сидят вперемешку и ведут себя по-компанейски. Здесь он чужой, никто с ним не разговаривает. Но Пол проникается к нему симпатией — идите садитесь тут, впереди. Сквозь нескончаемый дождь дорога, синяя и дикая, несется им навстречу.

В полночь он выбирается из микроавтобуса в Йоханнесбурге в районе Хилброу, городские огни напоминают полыхающее вокруг холодное желтое пламя. Он за руку прощается с Полом, который тут же отправляется обратно, в Лесото, чтобы взять следующую партию пассажиров. Он смотрит вслед исчезающему микроавтобусу, задние габаритные огни которого сливаются с другими редкими движущимися огнями. Его попутчики расходятся в разных направлениях, смешиваются с толпой. Ненадолго совпав, их жизненные пути снова расходятся.



В Претории он проводит несколько недель. О Райнере вспоминает лишь изредка. Иногда задумывается о том, где он и чем занимается. Предполагает, что Райнер скорее всего сделал то же, что и он, — быстро преодолел тяжелый путь через горы и вернулся в Кейптаун. Путешествие в Лесото они задумали и совершали вместе, наверняка он не захотел заканчивать его один.

Однажды, повинуясь импульсу, он начинает обзванивать друзей в Кейптауне. Ему хочется узнать, не видели ли они Райнера, не появлялся ли он там, не проезжал ли через город. Нет, никто его не видел, никто ничего о нем не слышал. Но что случилось, что пошло не так? Он пытается объяснить, слова путаются и застывают на языке. До той поры он по-настоящему не испытывал уколов совести, но теперь, почувствовав по голосу одного из друзей, что тот не верит в случившееся, начинает их испытывать. Неужели ты это сделал, бросил его одного в горах? Да, именно так, но ты не понимаешь. Да, именно так и было. Теперь он чувствует изощренные муки неуверенности. Что, если вина не была взаимной, как он это себе воображал, а виноват только он? Если бы я сделал то, если бы сказал это. В конце концов, мы всегда больше терзаемся тем, чего не сделали, чем тем, что сделали. Действию совершённому со временем всегда можно дать разумное объяснение, что касается действия несовершенного, то кажется, что оно могло бы изменить мир.

Спустя месяц он возвращается в Кейптаун. Своего дома у него нет, он снова должен искать пристанище. А пока живет у разных друзей, в свободных комнатах, переезжая с места на место. Его внимание переключается с недавних событий на сегодняшние проблемы. Теперь он не так часто думает о Райнере. Наверное, к настоящему времени тот вернулся в Германию, ведет там жизнь, которую всегда старался сохранить в тайне, и возненавидел его навсегда.

Райнер возникает неожиданно, в какой-то случайный день. Все то время, пока он оставался в Претории и потом пытался заново устроиться в Кейптауне, Райнер был в Лесото, храня верность замыслу. Он сильно похудел, одежда висит на нем, он ослабел и изнурен. Говорит, что все время ходил, хотя, где именно ходил и что делал, никто никогда не узнал.

И даже это немногое доходит через вторые руки. Перед отъездом в Лесото он познакомил Райнера с другом, жившим с ним в одном доме. Именно этот друг позвонил сообщить, что накануне Райнер появился у него, выглядит он ужасно, изможден и ему некуда идти. Райнер спросил, нельзя ли ему остаться на неделю, чтобы дождаться своего рейса. Друг, разумеется, согласился, ведь речь шла всего о нескольких днях.

Он задерживается на три месяца. Спит на кушетке в холле, не выходит из дома, а поначалу и по квартире почти не передвигается. Он в очень плохом состоянии. У него проявляются тревожные симптомы разных болезней — очень высокая температура, воспалены гланды, язык поражен какой-то грибковой инфекцией. Друг показывает его двум врачам, которые прописывают антибиотики. Но болезни не отступают, а Райнер не обнаруживает никакого интереса к жизни.

Все это он узнает от друга, по телефону или при личных встречах. За все то время, что Райнер там, он ни разу не заходит к другу, ему не хочется видеть Райнера, он не желает с ним разговаривать. По правде говоря, он шокирован его новым появлением, в душе он уже отодвинул этот эпизод своей жизни в прошлое, ему кажется, что возвращение Райнера направлено персонально против него. Но его столь близкое присутствие завораживает, он постоянно расспрашивает о нем, ему хочется знать, что с ним случилось после их расставания. Он узнает от друга, что Райнер также интересуется им. Спрашивает, где я был, где нахожусь сейчас. Иногда бранит меня. Почему, хочет знать Райнер, почему он так стремительно ушел? Между нами все было так хорошо, что ему взбрело в голову?

Он ловит себя на том, что в нем поднимается чувство протеста. Райнер знает, почему это случилось! Друг слушает его рассказ сочувственно, но в его взгляде сомнение, по этому взгляду можно догадаться, что от Райнера он слышал иную версию случившегося. Два рассказа противоречат друг другу. Ему хочется спорить и объяснять, пока другой рассказ не будет признан нереальным.

Иногда кажется, что Райнер не уедет никогда. Что он оккупировал кушетку в углу холла так же, как угол в его жизни, навечно. Но в конце концов ему удается собраться с силами. Он отчасти стряхивает с себя болезнь, начинает нормально есть, понемногу набирает вес. Проходит еще какое-то время, и он уже передвигается по квартире и выходит на улицу. Затем неким загадочным образом из-за океана ему приходят деньги, и он называет точную дату своего отъезда.

На протяжении всего этого времени он прилагает большие усилия, чтобы избегать Райнера. Но два раза они случайно встречаются. Первая встреча происходит в самый обычный день в самом что ни на есть обычном месте. К тому времени он уже переехал в отдельную квартиру, неподалеку оттуда, где обретался Райнер. Однажды утром он идет в ближайшее почтовое отделение, чтобы отправить несколько писем, и, подходя к двери, вдруг испытывает отчетливое ощущение, что Райнер внутри. Не входи! Он там. Он застывает на месте, но ему хочется знать, не обмануло ли его предчувствие. Разумеется, он входит, и они впервые за несколько месяцев видят друг друга. Райнер стоит в очереди, ждет, и после секундного колебания он тоже становится в конец очереди. Сердце у него колотится, ладони потеют. Очередь заворачивается на сто восемьдесят градусов, и Райнер оказывается на противоположной стороне. Шаг за шагом они двигаются навстречу друг другу. Шаг, еще шаг, еще. Когда следующий человек отойдет от окошка, они окажутся рядом, на расстоянии вытянутой руки, так же близко, как тогда, когда лежали в палатке. Ему хочется убежать, но он не смеет. И тут Райнер разворачивается на каблуках, перешагивает через веревочное ограждение и выходит.

Я дрожу от странного ощущения победы.

Вторая, и последняя встреча происходит через несколько недель, вечером, на улице. Навестив друзей, он возвращается домой. Проходя вдоль длинной изогнутой стены, замечает двух человек, идущих навстречу, и понимает, что один из них, тот, что ближе к нему, это Райнер. Он с неизвестной ему женщиной. Женщина что-то рассказывает, поглощенная собственной речью, Райнер слушает, но когда поворачивает голову и видит его, испытывает шок. Если бы они были одни, возможно кто-то из них, вероятно, перешел бы на другую сторону, чтобы избежать встречи. А может быть, на этот раз они остановились бы и поговорили? О, привет. Привет, как поживаешь? Но присутствие незнакомой женщины создает дистанцию между ними и заставляет хранить молчание, они лишь наблюдают друг за другом, медленно сближаясь по изогнутой траектории. Когда они оказываются рядом, уголки губ Райнера приподнимаются, на лице непроницаемая маска. Это та самая его сардоническая улыбка, которая, ничего не говоря, говорит обо всем. Они проходят мимо друг друга. Он не оглядывается и почти уверен, что не оглядывается и Райнер.

Райнер отбывает. Друг звонит и сообщает, что тот улетел накануне вечером. Эта единственная фраза кладет конец всей истории. Но он ждет, что события получат какое-нибудь развитие, сам не знает какое — телефонный звонок, письмо, что-нибудь разрешающее ситуацию. И это несмотря на то что сам он не желает ничего предпринимать, чтобы наладить контакт. А потом в какой-то момент понимает, что молчание, состояние подвешенности и есть единственное возможное разрешение этой конкретной истории.

Вероятно, когда два человека встречаются впервые, все возможные варианты судьбы уже заложены в сочетании их характеров. Вот эти двое соединятся, а этих двоих оттолкнет друг от друга, большинство же вежливо разминутся, отведя взгляд, и поспешат вперед каждый сам по себе. Было ли то, что произошло между ним и Райнером, любовью или ненавистью? Или это было нечто другое, имеющее другое название. Я не знаю. Но вот как это кончается. Спустя какое-то время, очищая письменный стол перед очередным переездом, он находит записную книжку, в которой Райнер написал ему свое имя и адрес несколько лет назад в Греции. Задержавшись взглядом на мелком плотном почерке, он выбрасывает книжку. Потом вынимает из нижнего ящика толстую пачку писем Райнера и тоже выбрасывает в корзину. Это не месть, и ничто за этим не последует. Он почти не вспоминает о Райнере, а когда вспоминает, то без всякого сожаления, и все же иногда случается: бредя в одиночестве по сельской дороге, он чувствует, что нисколько не удивился бы, увидев вдали темную фигуру, направляющуюся ему навстречу.

Часть вторая

ЛЮБОВНИК

Несколько лет спустя он странствует по Зимбабве. Никакой определенной причины или осознанного намерения побывать здесь у него не было. Однажды утром он импульсивно решает уехать, днем покупает билет на автобус и вечером садится в него. Он собирается попутешествовать недели две и вернуться. Что он ищет, он и сам не знает.

Теперь, по прошествии времени, я уже не могу вспомнить, о чем думал тогда, тем не менее могу объяснить его побуждения лучше, чем свои сегодняшние, он продолжает жить где-то у меня под кожей. Его жизнь ничем не обременена и лишена центра тяжести, он чувствует, что его может сдуть, словно ветром, в любой момент. Он так и не обзавелся домом. Последние месяцы он провел, переезжая из одной свободной комнаты в другую. Теперь все его немногочисленные пожитки снова на складе камеры хранения. Ему начинает казаться, что по-иному он никогда и не жил и никогда нигде так и не осядет. Что-то в нем изменилось, он не может толком установить связь с миром. Он не винит в этом мир, он считает это следствием тотальных неполадок в себе самом, ему хочется изменить такое положение, но он не знает, как это сделать. В моменты просветления он думает, что утратил способность любить людей, места или вещи, главным образом человека, какового воплощает он сам. Без любви ничто не имеет ценности, ничто не может обрести большого значения.

В подобном состоянии путешествие не доставляет никакой радости, а является чем-то вроде тризны и способом рассеяться. Он скитается с места на место, ведомый отнюдь не любопытством, а невыносимостью пребывания в одном месте. Несколько дней он проводит в Хараре, потом едет в Булавайо. Он делает все, что положено делать путешественникам, — отправляется в национальный парк Матопос, посещает могилу Сесила Джона Родса[5], но не способен испытать ни должного трепета, ни идеологического презрения, он предпочел бы находиться в каком-нибудь другом месте. Если бы я был с кем-нибудь, размышляет он, с кем-нибудь, кого любил бы, тогда мог бы полюбить и это место, и даже могилу, я радовался бы тому, что оказался здесь.

Он садится в ночной поезд до водопада Виктория. Лежа на своей полке, прислушивается к дыханию незнакомых людей, окружающих его. В окне он видит деревни и горные выработки, выплывающие из темноты, силуэты людей, домашних животных и деревьев, проявляющиеся в свете одиноких фонарей и снова уплывающие в темноту, в прошлое. В подобные моменты он чувствует себя лучше всего — наблюдатель, прячущийся в тени. Он не хочет, чтобы вставало солнце и кончалась эта конкретная поездка.

Утром они прибывают на конечную станцию. Он выходит из поезда с единственной сумкой и направляется в кемпинг. Несмотря на ранний час, воздух тяжел и влажен, листва на деревьях искрится и сияет, словно обсыпана бриллиантами. Вокруг много других путешественников, большинство из них моложе его. Он расставляет палатку в центре лагеря и идет смотреть на водопад.

Трудно поверить собственным глазам, когда видишь эту массу и эту мощь воды, бесконечно низвергающейся в бездну, но какая-то часть его словно бы находится в другом месте, где-то выше и правее, и под углом глядит вниз не только на водопад, но и на него самого, стоящего в толпе. Эта часть его сознания, наблюдающая со стороны, живет в нем уже давно, она никогда, в сущности, не исчезает и в течение нескольких следующих дней следит за тем, как он шагает по улицам из одного сувенирного магазина в другой, совершает длительные походы по окрестностям, с удивлением наблюдает, как он сплавляется через бурлящие белой пеной речные пороги, как по ночам, спасаясь от жары, лежит на открытом воздухе рядом с палаткой, уставившись в небо, напоминающее разбитое ветровое стекло автомобиля. И хотя с виду он кажется довольным, хотя разговаривает с людьми и улыбается, ту часть себя, которая наблюдает за ним со стороны, ему не обмануть, она знает, что ему необходимо двигаться дальше.

На третий или четвертый день он идет поплавать в одном из гостиничных бассейнов. Потом садится выпить за столик возле бара, и постепенно его внимание привлекает группа расположившихся неподалеку молодых людей. Они все с рюкзаками, видимо, собираются отбывать. Компания разношерстная, они еще не освоились друг с другом и испытывают неловкость: пухлый англичанин со своей девушкой, блондин-датчанин, две совсем молоденькие женщины, молча жмущиеся друг к другу. Он узнает дородную ирландку, с которой за два дня до того сплавлялся по реке, и подходит поздороваться.

— Куда вы все собираетесь?

— В Малави. В Зимбабве мы проездом. — Вероятно, она замечает что-то в его лице, потому что после короткой паузы спрашивает: — Не хотите ли с нами?

Он размышляет несколько секунд, потом говорит:

— Сейчас вернусь.

Как сумасшедший, он выбегает из отеля, мчится в кемпинг, сворачивает палатку. По возвращении с бьющимся сердцем сидит вместе со своими новыми спутниками, нервничая и терзаясь сомнениями. Вскоре появляется человек, которого они ждут, австралиец по имени Ричард, и они начинают собираться. Он уже понял, что эти люди едва знакомы друг с другом, объединились случайно, для безопасности путешествия. Отсюда и неловкость. Он ничего не имеет против, в сущности, такая атмосфера ему подходит, у него нет потребности влиться в коллектив. Вместе с остальными он забрасывает свою сумку в багажное отделение открытого микроавтобуса и забирается наверх. Компания наняла кого-то, чтобы ее перевезли до вокзала.

Когда они прибывают на вокзал, уже начинает темнеть. Они припозднились, за билетами выстроилась длинная очередь, и им удается купить места только в переполненный вагон третьего класса, в котором разбиты все лампы. Поезд дергается и начинает движение прежде, чем им удается рассесться.

Всегда бывает момент, с которого путешествие начинается по-настоящему. Иногда он наступает в ту минуту, когда вы выходите из дома, иногда когда находитесь от него уже далеко.



В темноте раздается звон разбитого стекла и громкий крик. После отхода поезда прошло около часа, в вагоне кромешная тьма, но теперь кто-то зажигает спичку. В ее слабеньком свете он видит ужасную сцену: на одном из сидений, чуть поодаль, корчится мужчина с окровавленным лицом, кровь и на полу у его ног. Свет гаснет.

— Что случилось? — спрашивает его ирландка.

— Кто-то бросил камень в окно поезда.

И почти сразу же все повторяется, звон стекла, крик, но на сей раз никто не пострадал, кричат от испуга. Им всем страшно, и не зря, потому что каждый раз, когда поезд проезжает какой-нибудь город или селение, раздаются звон, крик или глухой удар камня о внешнюю стену поезда.

Все сидят, склонившись вперед, прикрывая руками головы.

Ближе к ночи испытание кончается.

Страх отпускает, и люди, которые в иных обстоятельствах не сказали бы друг другу ни слова, пускаются в разговоры. Кто-то вынимает из багажа бинты, чтобы сделать повязки раненым. В дальнем конце вагона сидят три женщины с грудными детьми, их окно разбито, и ветер задувает внутрь. Вы не возражаете, если мы сядем рядом с вами? Конечно, нет. Он сидит вместе с ирландкой, остальные устроились где-то в других местах, они с ирландкой сдвигаются, чтобы освободить место. Теперь темнота пахнет теплом и молоком, из нее доносится причмокивание и гуление. Женщины едут в Лусаку на церковное собрание по вопросу женской эмансипации, мужей они оставили дома, но у двух из них на руках грудные младенцы, а у третьей тройня. Она сидит напротив, в проплывающем за окном свете фонарей он может разглядеть ее лицо. Затем разворачивается фантастический сценарий. Тройняшки одеты абсолютно одинаково, в белые костюмчики кроликов, она начинает кормить их грудью, причем первых двух одновременно. Третьего она уже вручила ему. Вы не возражаете? Нет, конечно. Теперь он держит в руках урчащий груз. Время от времени она меняет кроликов, он отдает ей одного и взамен получает другого, точно такого же. Кажется, что это продолжается несколько часов. Иногда один из ее сосков выскальзывает из маленьких губ, младенец начинает плакать, тогда ирландка наклоняется и вновь прикладывает младенца к материнской груди. Причмокивание возобновляется. Женщины тихо переговариваются с белыми пассажирами и между собой или распевают гимны.

На следующее утро голова у него раскалывается от усталости и причудливых образов. Лусака под холодно-красным рассветным небом являет собой еще одну сюрреалистическую картину — скопления лачуг между высокими домами, белая жесть, пластмасса и картон, окруженные кирпичом и стеклом. В толпе они выбираются на перрон. Попрощавшись с ними, три женщины с выводком младенцев отправляются обсуждать проблемы своего освобождения. Ожидая, когда соберется их маленькая группа, он смотрит в сторону и видит, как из вагона второго класса выходит другая маленькая группа белых путешественников. Их трое, женщина и двое мужчин. Он наблюдает за ними, но толпа вокруг сгущается, закрывая обзор.

Они идут на автостанцию по улицам, наполненным ранним светом и хаотично носящимся в воздухе мусором. У кого-то имеется карта, и он знает, куда идти. Даже в этот час, в пять или шесть утра, на улицах полно праздно глазеющих зевак. Для них они представляют собой объект скабрезного любопытства, он рад, что здесь не один. На одном из углов гигантский бородатый мужчина выходит вперед и с нарочитым безразличием, с каким можно взвешивать фрукты, хватает ирландку за грудь. Она бьет его по руке.

— Тут тебе не Америка, — кричит им вслед мужчина, — я вас всех имел.

Автостанция представляет собой бессистемное скопление машин и людей под металлической крышей, но в конце концов они находят свой автобус. Когда они забираются в него, первое, что он видит, это те белые путешественники с поезда, сидящие рядком, очень тихо, и глядящие прямо перед собой. Когда он проходит мимо, они не поворачивают головы. Женщина и один из мужчин молоды, им по двадцать с небольшим, второй мужчина постарше, вероятно, его ровесник. Он проходит мимо и занимает место в последнем ряду. Остальные рассаживаются кто где может. Он мало общается и разговаривает с ними, в настоящий момент его больше интересуют трое путешественников, сидящие впереди, через несколько рядов. Он видит их затылки. Кто они, что здесь делают и насколько близки между собой?

Дорога до границы занимает восемь часов. Они выходят из автобуса на главной площади маленького городка, где таксисты наперебой крикливо предлагают доставить их до пограничного пункта. Пока они торгуются с водителями, он уголком глаза замечает, как трое путешественников садятся в отдельную машину и отъезжают. Когда его группа появляется на пограничном пункте, их там нет, должно быть, уже прошли контроль. После долгого ожидания в тесной толпе они получают свои проштампованные паспорта, и такси везет их дальше, через десятикилометровую или около того зону ничейной земли. Начинает темнеть.

Он входит в малавийский пограничный пункт, белое строение, расположившееся под деревьями, в тот момент, когда служащий в форме кричит на трех смущенных путешественников:

— Вы должны иметь визу, у вас должна быть виза.

Старший из мужчин, тот, что одного с ним возраста, пытается объяснить. У него правильный английский, но говорит он с запинками и сильным акцентом.

— Так нам сказали в посольстве, — говорит он.

— В посольстве вас ввели в заблуждение, — кричит служащий в форме, — вы должны были получить визу.

— Но что нам теперь делать?

— Возвращайтесь в Лусаку.

Трое совещаются между собой.

Служащий теряет к ним интерес и оборачивается к вновь прибывшим:

— Ваши паспорта.

Южноафриканцам виза не нужна, служащий штампует их паспорта и после секундной паузы возвращается к тем троим.

— Вы откуда?

— Я француз. — Это говорит старший мужчина. — А они из Швейцарии. — Он указывает на своих спутников, чьи лица теперь словно маски, они ничего не понимают или не желают говорить.

— Хотите, я поговорю с ним вместо вас?

— Нет. Все в порядке. Спасибо, — у француза густые вьющиеся волосы, круглые очки и серьезное выражение лица, бесстрастное или, возможно, просто смирившееся. Более молодой мужчина одарен почти шокирующей красотой: красные губы, высокие скулы, длинная челка. Его карие глаза избегают встречи с моими.

— Что вы теперь будете делать? — спрашиваю я француза.

— Не знаю. — Он пожимает плечами.



Несколько дней его группа изнемогает в Лилонгве, безликом городке, полном белых экспатриантов и палисандровых деревьев, пытаясь как-то убить время, пока кто-то из них старается организовать визы, чтобы уехать в какое-нибудь другое место. Ему скучно, он разочарован, а товарищи по группе начинают его раздражать. Они с полным удовольствием часами сидят без дела, попивая пиво, вечерами слоняются по городу в поисках громкой музыки, а некоторые демонстрируют высокомерное презрение к нищете, которая их окружает. Особенно две молодые женщины, оказавшиеся шведками, которые нарушили свое молчание и громогласно обсуждают кошмарную поездку через Замбию. Скалы, о, это было просто ужасно. Автобусная станция, о, там была такая грязь и такая вонь. Фу, мерзость. Словно недостатки и убожество континента доставили неудобства и разочарование персонально им. Похоже, им в голову не приходит, что условия, которые они нашли столь ужасными и отвратительными, не являются частью декорации, которая будет убрана, как только они покинут сцену.

Но ситуация немного выправляется, когда они отправляются к озеру. Это цель, которую он держал в голове с тех пор, как покинул Зимбабве. Все, что он когда-либо слышал о Малави, это то, что почти половину этой страны покрывает длинный водный массив.

Он видит себя несколькими днями позднее в Кейп-Маклире стоящим на берегу и глядящим на озеро в изумлении, словно не может поверить в существование такой красоты. Свет играет на отражающей его поверхности, белокурые горы кажутся почти бесцветными по сравнению с густой синевой воды, кучка островов виднеется в километре от берега. Мимо проплывает деревянное каноэ, своими совершенными контурами напоминающее иероглиф.

С каждым днем его восхищение лишь возрастает. Вода гладкая и теплая, в ней приятно плавать, под поверхностью стаи ярких разноцветных тропических рыб, делать нечего, кроме как греться на солнышке, лежа на песке, и наблюдать, как рыбаки чинят сети. Все здесь происходит неспешно, размеренно, тишину изредка нарушает лишь звук мотора случайной машины, доносящийся с грунтовки, что пролегает подальше от берега.

Даже местные жители занимают свое законное место в этой версии рая, они с радостью бросают все дела, если их зовут приезжие иностранцы, и везут их на рыбалку или по вечерам готовят для них еду на берегу и убирают за ними, когда те уходят. Они охотно довезут вас на лодке до островов за ничтожную плату, равняющуюся стоимости стакана прохладительного напитка, или пробегут несколько миль по горячему песку, чтобы привести вам знаменитого малавийского коба[6], и даже вырежут для вас из дерева трубку, чтобы вы покурили ее дома. А когда в них нет нужды, они просто сливаются с окружающим пейзажем, возвращаясь к своим повседневным обязанностям и обозначая свое присутствие лишь мирным дымком, вьющимся над хижинами, в которых они живут.

Лишь человек холодный и твердокаменный сердцем не поддастся таким искушениям. Идея путешествия, ухода — это попытка обмануть время, попытка, большей частью тщетная, но только не здесь, где тихие волны набегают на берег также, как набегали испокон веков, где ритмы повседневной жизни диктуются общими ритмами природы, например восходами и заходами солнца и луны, где осталось что-то от мифологического места, существовавшего до того, как история пришла в движение и начала тикать, словно бомба с часовым механизмом. Кажется, что здесь ее легко остановить и больше не приводить в движение. И действительно, многие именно так и поступают. Стоит совершить небольшую прогулку, и вы увидите там и сям на берегу группы людей, которые не двигаются с места месяцами. Поговорите с ними, и они расскажут вам о себе: Шила из Бристоля, Юрген из Штутгарта, Шломо из Тель-Авива… Они живут здесь уже полгода, год, два… У всех них вид людей, пребывающих в летаргии или под кайфом. Это лучшее в мире место, оставайтесь! Сами увидите, здесь можно жить почти задаром, на те гроши, что вам изредка присылают из дому. Мы, конечно, когда-нибудь вернемся, но еще не сейчас.

И спустя день, два, три начинает сказываться мощное действие инерции, уже кажется, что усилие, требуемое для пути от своей комнаты до воды, это предел того, на что ты способен. Плавать, спать, курить. Люди, с которыми он сюда приехал, не могут поверить в свою удачу. Для них это и есть настоящая Африка, та, искать которую они и прибыли из Европы, а не та фальшивая и дорогая, какую преподносят на водопаде Виктория, или опасная, пугающая, которая пыталась причинить им вред, когда они ехали на поезде. В этом же месте каждый из них пребывает в центре Вселенной и в то же время нигде. Безусловно, именно это и означает духовную полноту — они переживают некий религиозный опыт.

Поначалу и он принимает в этом участие. Посмотрите на него, вот он лежит на пляже, потом встает, бредет к воде поплавать. Позднее, когда становится слишком жарко, возвращается в свою комнату поспать или укрывается в баре, чтобы выпить. Когда собравшиеся там начинают балдеть, передавая сигарету по кругу, он попыхивает вместе со всеми, лицо его расслабляется, на нем появляется та же одурманенная улыбка, от которой все вокруг выглядят глуповато. Он предается гедонизму наравне с остальными. Ближе к вечеру в компании болтающих и смеющихся как старые друзья спутников идет на вырубку за деревней, где какой-нибудь бородатый бродячий хиппи предлагает им полетать на планере на закате. Хотя ему не хочется летать, он видит, как парит в долгом извилистом, петляющем круизе над озером Ричард, и состояние приятной подвешенности в маленьком воздушном аппарате придает ему в последних лучах света некую нереальную невесомость.

Но правда в том, что даже в самые первые дни такого сибаритства ему не дает покоя червячок непоседливости, который живет в нем постоянно. Никакая жара и никакое количество марихуаны не могут полностью подавить его беспокойство. Он стоит особняком от группы, он наблюдатель. Они уже достаточно много времени провели вместе, чтобы между ними установились и развились приятельские связи. У всех появились клички, все много шутят и смеются. Между Ричардом и ирландкой вспыхнул роман, однажды вечером на пляже он замечает, как они все ближе придвигаются друг к другу, искоса наблюдают друг за другом и обмениваются игривыми улыбками, а вскоре удаляются в расположенную ближе других к берегу комнату Ричарда, после чего появляются вновь, лучезарно сияя. Все это трогательно и радостно, но он здесь лишний, он держит дистанцию между собой и остальными, несмотря на все их дружелюбие. Однажды, когда все направляются на берег, он слышит у себя за спиной, как одна из шведок спрашивает датчанина: нравится вам Южная Африка? А тот отвечает, страна была бы прекрасной, если бы только южноафриканцы не были такими задницами. Тут все вспоминают о его присутствии, и воцаряется тишина. Из всей компании только он один улыбается, правда внутренне.

Однажды кому-то из них приходит в голову замечательная идея: давайте наймем лодку и на весь день отправимся вон на тот остров. Одного из местных жителей подряжают доставить их туда за небольшую плату, причем толстый англичанин еще и торгуется с ним, чтобы тот разрешил им пользоваться для подводного плавания своей маской, ластами и дыхательной трубкой. Это были вещи из того немногого, чем владел абориген. По дороге на остров он рассказал о том, что копит деньги, чтобы поступить в медицинский институт, хочет стать врачом. Это был молодой человек двадцати трех лет от роду, с широким приветливым лицом и телом, коричневым и упругим от рыбалки, которой он зарабатывал на жизнь. Никому другому из их компании не было интересно разговаривать с ним, поэтому только мне, уже на острове, он рассказал, как местные жители выходят на ночной лов, проделывая на веслах много миль до глубоких вод в самом центре озера, как на носу каждой лодки горит факел, как гребут на рассвете назад, груженные пирамидами рыб.

— Не возьмете ли меня как-нибудь с собой, мне бы хотелось это увидеть.

— Да, конечно, возьму.

Сквозь стекло маски дно озера представляется поверхностью чужой планеты, на освещенной солнцем глубине гигантские глыбы громоздятся друг на друга, сияющие рыбы плавно скользят или мечутся стрелами, как птицы. День тянется долго, вяло, и все рады влезть наконец в лодку, которая доставит их обратно. Но наш кормчий озирается в тревоге. Что случилось? Нет одной ласты. Приезжие вздыхают и болтают, сидя в лодке, а я тем временем вылезаю, чтобы помочь ему в поисках. Для этого человека цена одной ласты, вероятно, равна неделе или даже двум рыболовецкого труда. Мы ищем на мелководье, в расщелинах скал.

— Поторопитесь, — сердито кричит одна из шведок, — мы же вас ждем.

Гневные слова наконец слетают с его языка.

— Вылезайте, — кричит он звенящим голосом, — вылезайте и помогайте нам искать. Это же кто-то из вас потерял ласту, мы не поплывем назад, пока не найдем ее.

Слышится недовольное ворчание: пусть, мол, он купит лодочнику новую ласту, если такой добрый. Тем не менее все высаживаются на берег и притворяются, будто что-то ищут. Наконец ласта найдена. Все снова залезают в лодку, и вскоре пустая болтовня возобновляется, но теперь он точно знает, что взрыв его гнева окончательно убедил их в том, что они подозревали с самого начала: он не такой, как они, он та самая южноафриканская задница.

Теперь что-то для него изменилось, ему становится трудно вести невинные разговоры с этими людьми. На следующий день он уходит один на долгую прогулку вдоль берега. В дальнем конце, где стоит местная деревушка и куда туристы никогда не ходят, обнаруживается скалистый мыс, и он решает, что было бы интересно перелезть через него. Но, приблизившись, видит, что люди все здесь загадили, где бы он ни попытался вскарабкаться, везде вонючие кучи и обрывки бумаги. Он представляет себе пронзительные крики шведок: о, какая мерзость. Это и впрямь мерзость, но тут ему в голову приходит другая мысль: если люди используют эти скалы в качестве туалета, то только потому, что у них нет выбора. Он спускается обратно, у него болит голова, горячий песок жжет ступни. Поблизости находится что-то вроде бухты для богатых экспатриантов, дорогие яхты вздымают свои шелковые паруса, как штандарты, но он проходит мимо и направляется в деревню. Он убеждает себя, что делает это, чтобы спрятаться в тени между хижинами, но на самом деле им руководит любопытство. На долгом обратном пути он впервые по-настоящему видит лохмотья, в которые одеты улыбающиеся дети, голые внутренности задымленных лачуг, где нет ничего, кроме двух-трех предметов сломанной мебели, тощих, как скелеты, собак, незаметно исчезающих при его приближении, и впервые дает себе труд задуматься, почему люди, живущие здесь, в своей стране, так охотно выполняют поручения проезжих иностранцев, ловят для них рыбу, готовят еду и убирают за ними. Вероятно, от жары у него очень сильно болит голова, и сквозь пелену боли прекрасный пейзаж отступает и раскалывается на отдельные фрагменты — здесь вода, там горы, еще в другом месте горизонт, — а те, в свою очередь, распадаются на свои составные части — ряд форм, структур и линий, — которые не имеют к нему никакого отношения.

Когда он возвращается, ирландка сидит во дворе на пороге своей комнаты и курит сигарету.

— Я расстроена, — говорит она ему, — я только что вышла из себя и, думаю, наговорила немного лишнего.

Человек, которому она наговорила лишнего, это работающий в пансионате старик. Она заплатила ему, чтобы он постирал ей, он постирал, развесил выстиранное на веревке, но о том, чтобы снять и сложить высохшее, не позаботился.

— Неужели я требую слишком многого? — возмущается она, а потом улыбается и спрашивает: — Я зашла слишком далеко?

Я больше не могу сдерживаться, гнев, который накануне дал лишь небольшую вспышку, теперь вырывается наружу.

— Да, — говорит он, — вы зашли слишком далеко.

Она выглядит испуганной и смущенной.

— Но почему?

— Потому что он старик, быть может, втрое старше вас. Потому что он живет здесь, это его дом, а вы лишь заезжая гостья. Потому что вам повезло иметь деньги, чтобы заплатить ему за стирку, а самой валяться на пляже. Вам следовало бы стыдиться, а не считать себя правой.

Все это он произносит, не повышая голоса, но яростно, задыхаясь, собственный гнев пугает его самого. Она моргает и, кажется, готова расплакаться. Такая ярость из-за подобного пустяка! Он же гневается не столько на нее и даже не на других членов их компании, самую отчаянную ярость он испытывает по отношению к себе самому. Он виновен не менее, чем любой из них, он тоже безразлично проходит насквозь, ему тоже повезло иметь деньги, и никакая уверенность в своей правоте не оправдывает его. После того как ирландка поспешно уходит, он садится в сумерках у входа в свою комнату, и гнев его, остужаясь, сменяется страданием. Еще прежде, чем она возвращается и сообщает, что сходила к старику и извинилась, он понимает, что чары рассеялись — он больше не может оставаться одним из этих сибаритов, ему нужно двигаться дальше, дальше.

На следующее утро он уходит рано, на рассвете. В остекленевшем воздухе все расставлено по местам и неподвижно, по ту сторону бирюзовых вод озера виднеются горы Мозамбика. От служащего пансионата накануне вечером он узнал, что сегодня утром из Обезьяньей бухты отправляется паром, который пересекает все озеро в длину. Ему это нравится, он поедет в какой-нибудь город на севере, где его никто не знает. На обочине грунтовки он ждет автобуса.

Когда он прибывает в Обезьянью бухту, паром, опасно покосившийся на один бок, уже стоит у причала. Он покупает билет до Нката-Бей[7], что на полпути к северной оконечности озера. Пассажиров немного, большей частью это местные жители с корзинами и коробками.

Когда паром отчаливает, он подходит к перилам и вскоре видит проплывающие мимо острова Кейп-Маклира. Ему приятно прохладным ранним утром оказаться на озере в одиночестве. Спустя час или около того паром опять приближается к берегу и причаливает в Салиме, одни пассажиры сходят, другие поднимаются на борт. Он ждет, когда паром снова оказывается на середине озера, и начинает осматривать его. Это отдельный маленький мир с коридорами, лестницами, со своими ограничениями, правилами и медленно растущим населением. Он останавливается понаблюдать за толпой, теснящейся у окошка, через которое раздают еду. Лица, лица, все они ему неизвестны и все сливаются в одно. Но вот взгляд в сторону, и там они — трое его попутчиков из автобуса.

— Где вы были?



Они вернулись в Лусаку за визами. Это было ужасно. Им удалось договориться с каким-то местным жителем, чтобы он подбросил их. Оказалось, что двумя днями раньше кто-то устроился в его машине на ночлег в пустыне и был в ней убит, поэтому заднее сиденье, на котором двое из путешественников вынуждены были сидеть всю долгую дорогу, было покрыто засохшей кровью. В Лусаку они прибыли во второй половине пятницы и обнаружили, что малавийское посольство закрыто до понедельника, пришлось снять комнату в отеле и ждать. Теперь у них есть визы, и они намерены добраться как можно скорее до Танзании, а оттуда на корабле или дешевом авиарейсе до Европы. Двое из них, мужчины, уже давно путешествуют по Африке, почти девять месяцев, и мечтают вернуться домой.

Все это ему выкладывают постепенно, в течение дня. Вскоре после встречи они присоединяются к нему на передней палубе. На каждой остановке паром все больше наполняется людьми, и единственный способ застолбить себе место — поставить где-нибудь свой багаж. Сидя на солнышке и праздно болтая, он выясняет, что швейцарцы близнецы. Их зовут Алис и Жером. Француз, Кристиан, единственный из них, кто свободно говорит по-английски. Через него в основном и идет общение. Он рассказывает, что с Жеромом они познакомились в Мавритании и проехали вместе через Сенегал, Гвинею и Мали до Берега Слоновой Кости, откуда перелетели в Южную Африку. Там они провели два месяца, за это время к ним присоединилась Алис, а теперь они возвращаются домой.

Жером внимательно слушает, время от времени по-французски вставляя вопрос или комментарий. Но когда я обращаюсь непосредственно к нему, лицо его напрягается от смущения и он просит помощи у других.

— Он не понимает, — говорит Кристиан. — Спрашивайте у меня.

Таким образом, вопрос Жерому приходится задавать Кристиану, который переводит его, а потом переводит мне ответ. То же самое повторяется, когда Жером спрашивает о чем-нибудь меня. Мы смотрим друг на друга, но разговариваем с Кристианом. Это придает разговору причудливую официальность, через которую не может пробиться ничего личного. Я не могу спросить то, что хотел бы спросить: каковы его отношения с Кристианом, что связывало их во время долгого путешествия по Западной Африке. Когда обмен основной информацией заканчивается, кажется, что сказать больше нечего.

В тот же день налетает ветер, и поверхность озера покрывается рябью. Потом паром начинает раскачивать, на все происходящее накладывается легкая тошнота. Когда садится солнце, внезапно становится очень холодно. На возвышенной части палубы он лежит голова к голове с Жеромом. Когда, устраиваясь на ночлег, он закатывает глаза и смотрит назад, видит Жерома тоже глядящим назад. Один застывший миг они смотрят друг другу в глаза, потом оба отворачиваются и пытаются заснуть.

На самом деле уснуть толком не удается, паром мотает из стороны в сторону, а палуба твердая и неудобная. Прямо над ними висит гигантский металлический крановый крюк, и вся его подспудная тревога сосредоточивается на этом крюке — что, если он сорвется, упадет. Он просыпается от бессвязных снов и каждый раз видит темный контур крюка, отштампованный на небе. Ночь звездная и бездонная, и в самом ее зените сконцентрировался в одну точку его страх.

Утром все с трудом поднимают свои одеревеневшие тела с палубы, зевают и трут шеи. Разговоры возобновляются очень не скоро, но даже когда все вокруг него уже галдят, он чувствует себя не расположенным к словам. Он утомлен, раздражен и с неудовольствием думает о предстоящей высадке на берег. Вскоре они причаливают в Нката-Бей. К этому времени уже начинается жара, и он не завидует им, потому что у них впереди еще долгое плавание на север, они прибудут на место только завтра. Прощаясь с ними на палубе, он на сей раз знает, что больше никогда их не увидит. В плотной толпе он сходит на берег. Судовой гудок издает скорбный рев.

Он взваливает на плечи багаж и под палящим солнцем отправляется в пансионат, находящийся в десяти километрах от города. Он приходит туда через несколько часов. Вид прелестный, цепочка коммунальных бамбуковых домишек на сваях тянется вдоль самого берега. Он раскладывает спальный мешок в одном из них, переодевается в шорты и идет плавать. Оставив полотенце у кромки воды, он уплывает далеко от берега, где волны мощные и резкие. На берег он возвращается подзаряженным и обновленным.

Жером, Алис и Кристиан, ухмыляясь, стоят возле его полотенца.

— Привет. Это снова мы.

* * *

В последний момент они передумали и решили сойти с парома, вознамерившись отдохнуть здесь день-другой, а потом продолжить путь по суше. Они поселились в наполовину скрытом деревьями бунгало на дальнем конце пляжа.

Этот день он проводит с ними на берегу. Их полотенца расстелены рядом, они курсируют до воды и обратно или нежатся на солнце. Он полностью отдается наслаждению праздностью. Невозможное для него на юге в компании других спутников становится возможным здесь, но где-то под загорелой кожей он по-прежнему ощущает тревогу. То, как эта троица таинственной нитью протянулась через все его странствие, беспокоит его, в этом угадывается даже некий замысел. Хотя это короткое воссоединение, несомненно, чистая случайность. Если бы они сняли комнату в городе, им никогда бы не встретиться вновь. А может, ему просто хочется так думать. В конце концов, человеку свойственно выискивать намеки судьбы, когда речь идет о любви или страстном желании.

Он никогда не остается наедине с Жеромом. Раз или два, когда Кристиан отправляется плавать и Алис встает, чтобы последовать за ним, кажется, что они с Жеромом останутся одни лежать на песке. Но этого не происходит. Вскоре Кристиан, притопывая и отряхиваясь от воды, возвращается и ложится на свое полотенце. Но если у него и есть какие-то притязания в отношении молодого спутника, он никак этого не показывает, более того, именно Кристиан в тот же день или на следующий предлагает ему поехать вместе с ними в Танзанию. Его спутники, похоже, были довольны этим предложением.

— Что ж, — говорит он, — может быть. Дайте мне подумать.

Подумать надо, ответ непрост. Не говоря уж о сложности ситуации, которая будет лишь усугубляться в дальнейшем, есть и практические вопросы, которые следует обдумать. Он собирался посетить лишь Зимбабве, теперь оказался в Малави. Хочется ли ему ехать дальше, в Танзанию? Пытаясь прийти к решению, он продолжает проводить время с тремя случайными спутниками на берегу озера. Это время покоя, оно соткано из тепла, движущейся воды и сыпучих песчинок, все словно замерло и в то же время течет и переливается. Единственный прочный объект в центре всего — Жером. Жером, лежащий в шортах на боку, с кожей, усеянной капельками воды, или отбрасывающий волосы со лба, или ныряющий в волны. Он больше не напрягается при общении со мной, вопросы, которыми он порой выстреливает в меня при посредничестве Кристиана, стали более личными. Чем вы занимаетесь? Где живете? Но все же он находится вне группы. В том, как эти трое разговаривают, шутят, жестикулируют, угадывается багаж личной истории, которая для него навсегда останется недоступной. Между ними случилось нечто, что невидимой нитью соединило их, частью чего он никогда не сможет стать. Даже умей он говорить по-французски, это ничего бы не изменило. Это обособляет его, заставляя одиночество отдаваться в нем высоким слабым эхом, напоминающим отголосок колокольчика.

По вечерам они ужинают вместе в ресторане на вершине холма, а затем желают друг другу спокойной ночи и расходятся каждый своей дорогой. Потом он сидит один на верхней ступеньке своего крыльца и наблюдает за длинным рядом огней на уплывших далеко от берега каноэ. Над озером сверкают молнии, словно Господь оставляет в небе свой росчерк.

На второй или, может быть, третий день вечером, когда они на берегу расходятся на ночь, Кристиан рассеянно упоминает, что они отбывают завтра утром. Они поедут на автобусе на север, до Каронги, а на следующий день доберутся до Танзании. И, словно бы случайно вспомнив, добавляет:

— Вы решили? Поедете с нами?

Он ловит себя на том, что подстраивается под его интонацию, звучание собственного голоса удивляет его отсутствием выражения.

— Пожалуй, — говорит он, — я поеду с вами. Доеду до границы, а там посмотрим, пропустят ли меня.



В толпе, ждущей автобуса на следующее утро, есть еще один белый путешественник, худой мужчина с черными волосами и неубедительными усами, в джинсах и кричаще красной рубашке. Через некоторое время он вразвалку подходит к ним:

— Куда направляетесь?

— В Танзанию.

— О, я тоже, — улыбается он из-под усов во все зубы. — Я из Сантьяго. Чили.

Они обмениваются рукопожатиями. Нового знакомого зовут Родриго, он работал в Мозамбике, теперь едет в Кению, кто-то сказал ему, что из Найроби можно улететь дешевым рейсом в Индию, которую он почему-то желает посетить перед возвращением домой. Всю эту информацию он вываливает без всякой просьбы, как любят делать некоторые путешественники. В нем угадывается тоска, свойственная странникам, желающим прибиться к кому-нибудь, и хотя никто не испытывает к нему особого расположения, ему позволяют влиться в их группу.

Ко времени прибытия в Каронгу все притихли и замкнулись. Даже в сумерках видно, что воздух полон дыма. Автобусная станция находится на дальней окраине города, и им приходится со всей своей поклажей тащиться пешком по безликой главной улице. Некоторое время уходит на поиск пристанища. Каронга не имеет ничего общего с деревнями на юге страны, это большой и непривлекательный город, для которого, несмотря на то что до границы отсюда еще шестьдесят километров, характерно то, что свойственно всем приграничным городам: ощущение временности, людской текучести и едва уловимой опасности. В конце концов они находят две комнаты на какой-то подозрительной улице, в сооруженной из бетона гостинице, отвратительно грязной внутри, с ванными, заросшими плесенью. От такого уродства в нем всколыхнулась печаль, которая усугубляется, когда он остается в своей комнате один.

Он всегда испытывает страх при пересечении границы, он не любит оставлять то, что хорошо известно и безопасно, ради окутанного неизвестностью пространства по ту сторону, в котором может случиться все, что угодно. Во время перехода все приобретает символическую весомость и силу. Но это и одна из причин, по которым он путешествует. Мир, через который ты проходишь, перетекает внутрь другого, ничто больше не остается разделенным, одно подразумевает другое, погода — настроение, пейзаж — чувства, для каждого предмета существует соответствующий внутренний жест, все обращается метафорой. Граница — это линия на карте, но она проходит и где-то внутри тебя.

Однако утром все выглядит по-другому, даже незаасфальтированные улицы приобретают некое грубое очарование. Они находят попутку до границы и вместе проходят малавийские формальности. Потом пересекают длинный мост над заросшим руслом реки, ведущий к пограничному посту на другой стороне.

Только теперь он начинает по-настоящему размышлять о том, что может случиться. Хоть он и сказал беспечно, что, мол, посмотрим, впустят ли меня в страну, всерьез ему в голову не приходило, что могут и не впустить. А вот теперь, когда небольшое скопление похожих на сараи строений и граница становятся все ближе, а гомон голосов в дальнем конце дороги — все слышнее, он начинает ощущать, как покалывает ладони от смутного предчувствия, что все может получиться не так, как он надеялся. И действительно, когда они входят в первый деревянный сарай, маленький щеголь за стойкой ставит штампы в паспорта Кристиана, Жерома и Алис, но его рука с печатью внезапно замирает над его паспортом.

— Где ваша виза?

— Я не знал, что нужна виза.

— Нужна! — Вот и все. Паспорт захлопывается и возвращается ему.

— Что я могу предпринять?

Коротышка пожимает плечами. Он ладно скроен, опрятен, чист, его лицо безупречно выбрито.

— Вы ничего не можете предпринять.

— Нет ли поблизости консульского представительства?

— В Малави нет. — Коротышка отворачивается, чтобы обслужить других.

Их маленькая группа грустно собирается на улице. Цикады стрекочут на какой-то невероятной частоте, словно целая команда сумасшедших дантистов работает бормашинами где-то в кронах деревьев. Металлическая крыша потрескивает от жары. Его спутники огорчены, он видит это по их лицам, но не хочет встречаться с ними взглядом. Он садится на ступеньку в ожидании, когда они войдут в следующую дверь, где располагаются санитарный контроль и таможня. Ему все еще не верится, что это происходит. Во внезапном пароксизме эмоций он вскакивает и снова идет внутрь.

— Один человек, ездивший в Танзанию южноафриканец, говорил мне, что ему не была нужна виза, ему здесь просто поставили штамп в паспорте.

Почему выплыло это воспоминание, я не знаю, но это правда, я действительно знал такого человека. Служащий приподнимает бровь:

— И сколько он заплатил за тот штамп?

Я ошеломлен. Я не знаю, сколько заплатил тот человек, я вообще не знаю, как быть.

— Не знаю.

— Тогда я ничем не могу вам помочь. — И он снова поворачивается к очередному прибывшему.

Дрожа от мучительности положения и страха, он ждет, когда коротышка закончит, потом говорит:

— Пожалуйста, прошу вас.

— Я уже сказал. Ничем не могу помочь.

То единственное, о чем он страстно желает в этот момент, простирается за спиной этого тупоголового и исполнительного государственного служащего, и он готов сделать все, абсолютно все, чтобы одолеть его.

— Как ваша фамилия? — спрашивает он.

— Вам нужна моя фамилия? — Коротышка вздыхает, кладет перед ним на стойку пухлый гроссбух в черном переплете и открывает его. — Ваш паспорт, пожалуйста.

На миг вспыхивает надежда, он видит другие фамилии, написанные в книге, и протягивает свой паспорт. Когда его фамилия и номер паспорта тоже занесены в книгу, он спрашивает:

— Зачем это?

— Вам отказано во въезде, — отвечает коротышка, возвращая ему паспорт. — Это список тех людей, которым запрещен въезд в Танзанию.

— Как ваша фамилия? — повторяет он. — Вы не имеете права так со мной обращаться. — Еще не закончив фразы, он чувствует весь идиотизм своей угрозы. Кому он будет жаловаться на этого человека и за что, он ничего не может сделать: и в метафорическом мире, и в реальном он подошел к черте, которую не может пересечь.

Он выходит наружу, где под палящим солнцем его ждут остальные, сочувствующие.

— Бесполезно, я не могу ехать с вами.

Они окружают его в беспомощной неловкости и сострадании, но их взгляды уже устремлены на дорогу, они переминаются с ноги на ногу, день перевалил на вторую половину.

— Нам нужно идти, — говорит Кристиан. — Мне очень жаль.

Они обмениваются адресами. Единственный клочок бумаги, который есть у него при себе, это старый банковский отчет, он протягивает его по очереди каждому из них. Теперь, спустя годы, когда я пишу это, он лежит передо мной на столе, мятый, исписанный разными почерками, своего рода запечатленное на бумаге мгновение.

Он провожает их к заграждению. Дальше он пройти не может. По ту сторону заграждения кучкуются стайки молодых людей на велосипедах в ожидании пассажиров, которых нужно доставить до ближайшего города, расположенного в шести километрах, откуда ходит другой транспорт. Здесь они должны распрощаться. Опустив голову, он стоит, уставившись на свои ботинки. Ему трудно говорить.

— Хорошего путешествия, — произносит он в конце концов.

— Куда вы теперь отправитесь?

— Думаю, домой. С меня достаточно.

Жером говорит:

— Вы должны приехать в Швейцарию. Да? — Последнее слово произнесено с вопросительной интонацией.

Он отвечает кивком:

— Да, приеду.

Они минуют заграждение, садятся на велосипеды, которые, неустойчиво вихляя, разгоняются и уносят их прочь. Он провожает их взглядом, но никто не оглядывается. Их последний яркий след — это рубашка Родриго, флаг узурпатора, чужака, занявшего его место. Между тем другие велосипедисты с той стороны загораживают ему обзор.

— Сэр, давайте я вас довезу… вам нужен транспорт… меня, сэр, возьмите меня…

— Нет, — говорит он, — я с ними не еду. — Он последний раз глядит на дорогу, потом взваливает на плечи сумку и разворачивается назад.

Длинный мост в этот дневной жаркий час пуст. Он идет по нему.

* * *

Добравшись до малавийской границы он попадает к тому же служащему в белой униформе, который недавно пропускал его в другую сторону. Тот секунды две недоумевает, потом спрашивает:

— Вы не проходили здесь полчаса назад?

— Да, проходил, но меня не впустили в Танзанию. Сказали, что нужна виза. А у меня ее нет.

Служащий смотрит в его паспорт, потом знаком велит ему приблизиться.

— Дайте ему денег, — говорит он.

— Что?

— Он хочет именно этого. Немного денег. С кем вы разговаривали?

— С коротышкой. Аккуратненьким таким.

— Да, я его знаю, это мой приятель. Предложите ему денег.

Глядя на этого человека, он начинает понимать смысл разговора, состоявшегося у него на том конце моста. Загадочный вопрос о том, сколько его приятель заплатил за штамп в паспорте, вдруг обретает смысл, как же он этого не понял. Я дурак, думает он, и не только поэтому.

— Я с ним поссорился, — говорит он. — Отношения испорчены.

Но этот человек тоже теряет к нему интерес, разводит руки и пожимает плечами.

Я выхожу из помещения, и, пока стою на солнце в остановившемся времени, разные возможности мечутся взад и вперед у меня в голове. С каждой секундой Жером, Алис и Кристиан все больше удаляются от меня, даже если коротышка пропустит его, догонит ли он их, к этому времени они уже могут быть где угодно. Но когда он поворачивается и смотрит на малавийскую сторону, на длинную синюю дорогу, мерцающую и исчезающую вдали, перспектива идти обратно по собственным следам представляется ему невозможной. Ему кажется, что он вообще никогда больше не сможет двигаться.

А потом он вдруг пускается бегом через мост, не замечая, как сумка колотит его по спине. Когда он прибегает к сараю, пот льет с него градом и сердце бешено колотится.

— Пожалуйста, — говорит он, — я кое-что вспомнил.

Похоже, коротышка ничуть не удивлен его возвращением. Все его внимание сосредоточено на туго накрахмаленных манжетах собственной рубашки.

— Тот южноафриканец, о котором я вам рассказывал. Которому поставили штамп в паспорте. Я только что вспомнил, сколько он заплатил.

— Нет. — Аккуратная маленькая головка печально покачивается. — Ваше имя внесено в книгу. Когда имя внесено в книгу, его оттуда уже не изымешь.

— Двадцать долларов.

— Нет.

— Тридцать.

— Помнится, вам нужна была моя фамилия. Вы хотели жаловаться на меня.

— Я был не прав. Это от расстройства. Я очень сожалею. И приношу извинения.

— Вы нагрубили мне. Это достойно сожаления. И требовали, чтобы я назвал свою фамилию.

— Я же сказал, мне очень жаль.

— Мне тоже. Но это невозможно.

Этот разговор ходит по кругу снова и снова. Ему кажется, что он сражается с каким-то мифическим стражем ворот, которого должен победить, но у него нет для этого нужного оружия или нужных слов.

Спустя некоторое время входит другой человек, тоже в униформе, но совершенно не похожий на первого, этот неряшлив и взлохмачен, жует зажатую в зубах палочку.

— Привет, — говорит он. — Что тут за проблема?

— Никакой проблемы. Мы просто беседуем.

— Я здесь начальник, говорите со мной.

Он устало глядит на начальника. У того пистолет, наручники на поясе и своего рода сердечное дружелюбие на лице, за которым, впрочем, может скрываться яростное служебное рвение. Нужно быть осторожным, но время поджимает. Он откашливается.

— У меня нет визы, — объясняет он, — но мне очень нужно в Танзанию. Вы можете мне помочь?

Далее следует долгий разговор между двумя служащими, во время которого извлекается на свет и изучается черный гроссбух, досконально рассматривается его паспорт, выдвигается масса аргументов. Каждое слово из обоих их предыдущих споров, кажется, бесконечно повторяется и изучается. В конце процесса босс начинает упрекать его:

— Вы нагрубили моему другу. Вы его расстроили.

— Я извинился перед ним. Сказал, что весьма сожалею.

— Повторите это еще раз.

— Друг мой, мне очень жаль, что я был с вами груб. Я не подумал.

— Вот так-то лучше, — говорит босс. Теперь все ведут себя вежливо.

Его имя, нестираемыми чернилами внесенное в большую черную книгу, вычеркивается, и все снова становится возможным. Теперь, когда дверь перед ним наконец открывается, ему не терпится пуститься вдогонку. Но ни один из двух мужчин, похоже, не способен действовать быстро, они должны детально рассмотреть вопрос в своем ленивом темпе. Босс, в частности, желает объяснить ему этический аспект этой транзакции.

— Если вы хотите, чтобы человек нарушил закон, — говорит он, — если вы хотите, чтобы он рискнул своим местом, то должны сделать так, чтобы это для него того стоило.

— Сорок долларов стоят места? — спрашивает он.

— Остались еще кое-какие неформальности. У вас есть сертификат о прививке против желтой лихорадки? А против холеры?

— Нет.

— Тогда не ходите в санитарный контроль, просто пройдите мимо. Штамп в паспорте не является визой, это просто регистрация въезда, так что вы будете находиться в стране нелегально. Если вас поймают, это ваша проблема. Договорились?

— Договорились.

— Пойдемте, я провожу вас через границу.

В конце концов они оба сопровождают его и, стоя у заграждения, машут ему рукой, как два дружелюбных родственника. Приятно провести время! Велосипедисты моментально окружают его: возьмите меня, сэр… меня, сэр… возьмите меня…

Он выбирает того, который кажется покрепче и посильнее.

— Мне нужно догнать своих друзей, я заплачу вдвойне, если ты поедешь как можно быстрее.

— Да, сэр, очень быстро.

Он садится, у парня проволокой прикручено на раме дополнительное седло и перегруженный велосипед тяжело катится по дороге.

Он знает, что Кристиан планировал доехать на автобусе до Мбеи, города, расположенного в трех часах езды, а оттуда в тот же вечер поездом отбыть в Дар-эс-Салам. Ему нужно найти их до того, как они уедут, в большом городе он никогда их не отыщет. Он надеется, что они все еще ждут автобуса.

— Быстрее, — торопит он крутящего педали парня, — неужели нельзя ехать быстрее.

Он осознает всю причудливость сцены, в которой участвует. Велосипеды шныряют в обоих направлениях, одни с пассажирами, другие без. Дорога бежит то вверх, то вниз среди зеленых холмов, солнце жарит нещадно. Мальчишка трудится изо всех сил, обливаясь потом, он то и дело отворачивает голову, чтобы сморкнуться.

— Простите, — кричит он через плечо.

— Не извиняйся, просто езжай быстрее.

Когда они добираются до остановки автобуса, дорога оказывается пустынной. Он слезает с велосипеда и осматривается, словно они могут где-то тут прятаться.

— Где мои друзья? — спрашивает он, но мальчишка только трясет головой и скалится. Друзья этого человека не его забота.

Таким образом, он остается ждать следующего автобуса. Впечатление такое, будто он прибыл в место, выпавшее из времени, где только он испытывает его недостаток. Он вышагивает взад-вперед, бросает камешки в дерево, наблюдает за вереницей муравьев, исчезающих в дырке, прорытой в земле, все это в попытке вернуть ощущение времени. Часа через полтора на обочине уже немало людей, и, когда приходит автобус, все одновременно пытаются залезть в него. Кончается тем, что ему не достается места и он вынужден висеть, держась за верхний поручень, в проходе. За окнами проплывает зеленый холмистый пейзаж, расчерченный в клетку чайными плантациями. Банановые деревья хлопают своими широкими листьями, как будто аплодируют.

Проходит полных три часа, а то и больше, прежде чем дорога начинает спускаться с высокого плато и огибает Мбею, срастаясь с городом. К этому времени солнце уже садится, и в убывающем свете единственное, что он может разглядеть это низкие зловещие строения, в основном глинобитные, припадающие к земле. Он выходит из автобуса в конце запруженной людьми улицы, наполненной запахами, от которых кружится голова. Спрашивает у проходящей мимо женщины, где находится вокзал. Кто-то другой слышит вопрос и переадресует его еще кому-то. Наконец он оказывается идущим в сопровождении какого-то незнакомца к группе бесцельно околачивающихся поблизости мужчин. Он заметил их, когда выходил из автобуса: лишенные выражения лица, тяжелый взгляд, кепки и темные очки. Они словно излучают угрозу. Один из них говорит, что довезет его до вокзала за пять долларов. Он несколько секунд колеблется в панике, он боится этого человека в темных очках, у которого и в машине, как он видит, тонированные стекла. Неужели он и впрямь решится ехать по этим безымянным улицам, отделенный от мира таким количеством темного стекла. Но он зашел уже слишком далеко, к тому же непонятно, что еще можно сделать.

Мужчина везет его очень быстро в полном молчании, подъезжает к входу в длинное здание, полностью погруженное во тьму. Уже наступила ночь. Входная дверь на цепочке, и нигде не видно ни одной живой души.

— Пять долларов, — напоминает мужчина.

— Подождите меня, пожалуйста. Вероятно, вам придется отвезти меня куда-нибудь еще.

Мужчина ждет, бдительно наблюдая, как он на ощупь ходит взад-вперед вдоль длинного здания, стуча в окна и призывая кого-нибудь.

Наконец он обнаруживает окно, в котором горит свет. Он стучит и стучит в него, пока кто-то не подходит к стеклу с внутренней стороны и, подозрительно глядя на него, спрашивает:

— Что вы хотите?

— Простите. Сегодня ночью есть поезд на Дар-эс-Салам?

— Ночью нет. Утром. Тут опасно. Вам лучше вернуться в город. Приезжайте утром.

Он возвращается к машине и ее уверенному водителю.

— Вы можете отвезти меня обратно в город? Я заплачу еще пять долларов.

Мужчина отвозит его в гостиницу неподалеку от того места, где он вышел из автобуса.

— Вам повезло, — говорит женщина за стойкой администратора, — осталась последняя комната. — Но, сидя на краю кровати и глядя на окружающие его коричневые и бежевые тени, он вовсе не чувствует себя везучим. Он уже не может припомнить, когда ощущал себя таким одиноким. Решает, что утром поедет на вокзал и, если их не найдет, вернется домой. Приняв это какое-никакое решение, он пытается заснуть, но ворочается, снова и снова открывает глаза и видит то же странное окружение, таинственное пятно света на стене. На рассвете он одевается и оставляет ключ в двери.

Напротив гостиницы имеется открытая площадка, на которой выстроилась шеренга такси. Дойдя до конца подъездной дорожки, он замечает Жерома и Кристиана, садящихся в машину. Он останавливается как вкопанный, потом бежит к ним.

* * *

Воссоединение проходит восторженно, все восклицают и хлопают друг друга по плечам. За каких-нибудь пять минут мир меняет свои очертания, город, который казался зловещим, чреватым опасностью, вдруг становится звонким и полным жизни.

Они едут в такси на вокзал. Вокзальное здание тоже уже не пустое и пугающее, как прошлой ночью, оно превратилось в запруженное людьми пространство, шумное и взбудораженное. Отправление их поезда задерживается, и Родриго отправляется на ближайшую улицу — хочется пить. Ржавая вывеска «Кока-кола» приводит их в пыльный внутренний двор, где они усаживаются за пластмассовый стол под выцветшим пляжным зонтом. У их ног бродят куры, что-то выклевывая из земли. Родриго по-прежнему в своей пурпурной рубашке, вокруг шеи повязан кричаще-яркий шарф. Пока мы потягиваем прохладительные напитки, он рассказывает историю, случившуюся с ним в моей стране. До того как начать работать в Мозамбике, он несколько недель провел в Южной Африке, жил в пансионе в Йоханнесбурге. Однажды туда прибыл молодой путешественник-американец, и его поселили в ту же комнату. Они подружились. На второй или третий день вечером пошли выпить и в конце концов оказались в баре в Йовилле, очень пьяные. Родриго уже хотелось вернуться домой и лечь спать, но американец разговорился с чернокожим мужчиной, с которым только что познакомился, и тот пригласил его куда-то еще, тоже выпить. Американец был исполнен сентиментальной доброжелательности к стране, говорил о расовой гармонии и исцелении от прошлого. Он ушел со своим новым знакомым и не вернулся. Родриго отправился в полицию, заявил о его исчезновении, а неделю спустя его вызвали, сообщили, что найдено тело, и попросили опознать его. Последний раз он увидел своего приятеля через стекло в морге. Его обнаружили заколотым в спину в сточной канаве возле большого многоквартирного дома. Через день или два арестовали одного из жителей этого дома, который признался, что убил его из-за часов и сорока рандов. Вскоре после этого Родриго отбыл в Мозамбик. Зачем он рассказал мне эту историю, не знаю, но был в его рассказе какой-то обвинительный оттенок.

Они допили свою воду молча и медленно отправились на вокзал. К тому времени была уже почти середина дня, и поезд должен был вот-вот отправиться.



Через час или два пути они впервые слышат, что в Танзании через два дня должны состояться первые многопартийные выборы и газеты пестрят предупреждениями о вероятных актах насилия и беспорядках. Распространяющиеся в поезде слухи граничат с паникой. Но их все это не трогает, между ними царит новая атмосфера празднества, словно они едут на веселую вечеринку.

Однако ночью он лежит без сна, прислушиваясь к доносящемуся отовсюду тихому дыханию и стуку колес на стыках рельсов. Его тревожит, что он будет делать, когда они расстанутся через несколько дней и он окажется в Танзании один в столь нестабильное время, без визы, с перспективой повторить весь свой путь в обратном направлении, шаг за шагом. Возвращение назад той же дорогой в любом путешествии вызывает гнетущее чувство, но в данном случае его одолевает особый страх.

Та часть его самого, что наблюдает за ним со стороны, все еще здесь, она не испытывает ни восторга, ни страха. Эта часть в своей обычной отстраненности с насмешливым любопытством смотрит сверху на его бессонную фигуру, лежащую на вагонной полке. Она видит все сложности ситуации, в которой он оказался, и иронически бормочет ему в ухо: ты только посмотри, куда ты себя загнал. Действительно, собирался съездить в Зимбабве всего на несколько дней, а прошли уже недели. Теперь вот в поезде, идущем в Дар-эс-Салам. Счастливый и несчастный, он в конце концов засыпает, и ему снится…

Нет, я не помню, что ему снится.

Утром за окном уже совсем другой пейзаж, они покинули плавные зеленые холмы и едут через плоскую однообразную пустыню. По мере приближения к побережью желтая трава и колючие деревья снова уступают место зеленой растительности, буйной тропической зелени. Воздух влажный и жаркий, пахнет солью.

Они прибывают в Дар-эс-Салам ближе к середине дня. Никаких предупреждений или объявлений, поезд просто останавливается в тупике, и люди выходят. Они видят в отдалении город, группами домов вырисовывающийся на фоне неба. Отправляются искать такси, но встретившаяся им чета предлагает подвезти их. Мужчина садится за руль новенького «рейндж-ровера» и, лавируя в потоке машин, рассказывает им, что они с женой дипломаты. Указывая на небольшие группы людей на тротуарах, повсюду сидящих на корточках вокруг радиоприемников, он объясняет, что они слушают сообщения о выборах — на Занзибаре случились беспорядки. Какого рода беспорядки? Остров Занзибар голосовал два дня тому назад, раньше всей остальной страны, теперь там объявили итоги, но некоторые партии не согласились с ними, начались столкновения, люди бросали камни. А как насчет остальных частей страны, там тоже ожидаются беспорядки? Не думаю, разговоров много, но никто ничего не собирается делать.

Чета подвозит их к дешевому отелю неподалеку от бухты. Отель почти забит, но им удается получить две комнаты. Алис, Жером и Кристиан поселяются в одной мы с Родриго в другой. Родриго уже всех раздражает, он вечно всем недоволен и громогласно сообщает об этом. Все цены слишком высоки, обслуживание отвратительное, ничто не отвечает его запросам. За ярким обликом прячется капризный и бесконечно несчастный человек. Сейчас его тревоги сосредоточены на деньгах. Еще в Мбее, как оказалось, у них возникла проблема. Кроме меня, все остальные путешествуют с картами «Visa», которые здесь ни в одном банке, ни в одном учреждении не принимают. Это же смешно, кипятится Родриго, где это слыхано, что за ужасное, отсталое место.

В поезде Кристиан уже одолжил у меня денег. В Дар-эс-Саламе все они отправляются искать место, где можно снять деньги. Он плетется за ними, разглядывая город, пока они переходят из одного банка в другой. Но везде одна и та же история, ни один банк не обслуживает карты «Visa». В некоторых местах им говорят, что эти карты нигде не обслуживаются, в других сообщают, что есть банки, которые работают с «Visa», но только не их банк. Поиски длятся долго и утомительно. Они прошли много кварталов, они уже чувствуют себя подавленными от перспективы остаться на мели, когда им предлагают попытать счастья еще в одном, последнем месте. Место расположено неподалеку от их отеля, в узком здании, нужно подняться на три лестничных марша. Банк располагается за двумя массивными деревянными дверями, перед которыми на тускло освещенной лестничной площадке за столом сидит охранник в темных очках.