— Ночью нет. Утром. Тут опасно. Вам лучше вернуться в город. Приезжайте утром.

Он возвращается к машине и ее уверенному водителю.

— Вы можете отвезти меня обратно в город? Я заплачу еще пять долларов.

Мужчина отвозит его в гостиницу неподалеку от того места, где он вышел из автобуса.

— Вам повезло, — говорит женщина за стойкой администратора, — осталась последняя комната. — Но, сидя на краю кровати и глядя на окружающие его коричневые и бежевые тени, он вовсе не чувствует себя везучим. Он уже не может припомнить, когда ощущал себя таким одиноким. Решает, что утром поедет на вокзал и, если их не найдет, вернется домой. Приняв это какое-никакое решение, он пытается заснуть, но ворочается, снова и снова открывает глаза и видит то же странное окружение, таинственное пятно света на стене. На рассвете он одевается и оставляет ключ в двери.

Напротив гостиницы имеется открытая площадка, на которой выстроилась шеренга такси. Дойдя до конца подъездной дорожки, он замечает Жерома и Кристиана, садящихся в машину. Он останавливается как вкопанный, потом бежит к ним.

* * *

Воссоединение проходит восторженно, все восклицают и хлопают друг друга по плечам. За каких-нибудь пять минут мир меняет свои очертания, город, который казался зловещим, чреватым опасностью, вдруг становится звонким и полным жизни.

Они едут в такси на вокзал. Вокзальное здание тоже уже не пустое и пугающее, как прошлой ночью, оно превратилось в запруженное людьми пространство, шумное и взбудораженное. Отправление их поезда задерживается, и Родриго отправляется на ближайшую улицу — хочется пить. Ржавая вывеска «Кока-кола» приводит их в пыльный внутренний двор, где они усаживаются за пластмассовый стол под выцветшим пляжным зонтом. У их ног бродят куры, что-то выклевывая из земли. Родриго по-прежнему в своей пурпурной рубашке, вокруг шеи повязан кричаще-яркий шарф. Пока мы потягиваем прохладительные напитки, он рассказывает историю, случившуюся с ним в моей стране. До того как начать работать в Мозамбике, он несколько недель провел в Южной Африке, жил в пансионе в Йоханнесбурге. Однажды туда прибыл молодой путешественник-американец, и его поселили в ту же комнату. Они подружились. На второй или третий день вечером пошли выпить и в конце концов оказались в баре в Йовилле, очень пьяные. Родриго уже хотелось вернуться домой и лечь спать, но американец разговорился с чернокожим мужчиной, с которым только что познакомился, и тот пригласил его куда-то еще, тоже выпить. Американец был исполнен сентиментальной доброжелательности к стране, говорил о расовой гармонии и исцелении от прошлого. Он ушел со своим новым знакомым и не вернулся. Родриго отправился в полицию, заявил о его исчезновении, а неделю спустя его вызвали, сообщили, что найдено тело, и попросили опознать его. Последний раз он увидел своего приятеля через стекло в морге. Его обнаружили заколотым в спину в сточной канаве возле большого многоквартирного дома. Через день или два арестовали одного из жителей этого дома, который признался, что убил его из-за часов и сорока рандов. Вскоре после этого Родриго отбыл в Мозамбик. Зачем он рассказал мне эту историю, не знаю, но был в его рассказе какой-то обвинительный оттенок.

Они допили свою воду молча и медленно отправились на вокзал. К тому времени была уже почти середина дня, и поезд должен был вот-вот отправиться.



Через час или два пути они впервые слышат, что в Танзании через два дня должны состояться первые многопартийные выборы и газеты пестрят предупреждениями о вероятных актах насилия и беспорядках. Распространяющиеся в поезде слухи граничат с паникой. Но их все это не трогает, между ними царит новая атмосфера празднества, словно они едут на веселую вечеринку.

Однако ночью он лежит без сна, прислушиваясь к доносящемуся отовсюду тихому дыханию и стуку колес на стыках рельсов. Его тревожит, что он будет делать, когда они расстанутся через несколько дней и он окажется в Танзании один в столь нестабильное время, без визы, с перспективой повторить весь свой путь в обратном направлении, шаг за шагом. Возвращение назад той же дорогой в любом путешествии вызывает гнетущее чувство, но в данном случае его одолевает особый страх.

Та часть его самого, что наблюдает за ним со стороны, все еще здесь, она не испытывает ни восторга, ни страха. Эта часть в своей обычной отстраненности с насмешливым любопытством смотрит сверху на его бессонную фигуру, лежащую на вагонной полке. Она видит все сложности ситуации, в которой он оказался, и иронически бормочет ему в ухо: ты только посмотри, куда ты себя загнал. Действительно, собирался съездить в Зимбабве всего на несколько дней, а прошли уже недели. Теперь вот в поезде, идущем в Дар-эс-Салам. Счастливый и несчастный, он в конце концов засыпает, и ему снится…

Нет, я не помню, что ему снится.

Утром за окном уже совсем другой пейзаж, они покинули плавные зеленые холмы и едут через плоскую однообразную пустыню. По мере приближения к побережью желтая трава и колючие деревья снова уступают место зеленой растительности, буйной тропической зелени. Воздух влажный и жаркий, пахнет солью.

Они прибывают в Дар-эс-Салам ближе к середине дня. Никаких предупреждений или объявлений, поезд просто останавливается в тупике, и люди выходят. Они видят в отдалении город, группами домов вырисовывающийся на фоне неба. Отправляются искать такси, но встретившаяся им чета предлагает подвезти их. Мужчина садится за руль новенького «рейндж-ровера» и, лавируя в потоке машин, рассказывает им, что они с женой дипломаты. Указывая на небольшие группы людей на тротуарах, повсюду сидящих на корточках вокруг радиоприемников, он объясняет, что они слушают сообщения о выборах — на Занзибаре случились беспорядки. Какого рода беспорядки? Остров Занзибар голосовал два дня тому назад, раньше всей остальной страны, теперь там объявили итоги, но некоторые партии не согласились с ними, начались столкновения, люди бросали камни. А как насчет остальных частей страны, там тоже ожидаются беспорядки? Не думаю, разговоров много, но никто ничего не собирается делать.

Чета подвозит их к дешевому отелю неподалеку от бухты. Отель почти забит, но им удается получить две комнаты. Алис, Жером и Кристиан поселяются в одной мы с Родриго в другой. Родриго уже всех раздражает, он вечно всем недоволен и громогласно сообщает об этом. Все цены слишком высоки, обслуживание отвратительное, ничто не отвечает его запросам. За ярким обликом прячется капризный и бесконечно несчастный человек. Сейчас его тревоги сосредоточены на деньгах. Еще в Мбее, как оказалось, у них возникла проблема. Кроме меня, все остальные путешествуют с картами «Visa», которые здесь ни в одном банке, ни в одном учреждении не принимают. Это же смешно, кипятится Родриго, где это слыхано, что за ужасное, отсталое место.

В поезде Кристиан уже одолжил у меня денег. В Дар-эс-Саламе все они отправляются искать место, где можно снять деньги. Он плетется за ними, разглядывая город, пока они переходят из одного банка в другой. Но везде одна и та же история, ни один банк не обслуживает карты «Visa». В некоторых местах им говорят, что эти карты нигде не обслуживаются, в других сообщают, что есть банки, которые работают с «Visa», но только не их банк. Поиски длятся долго и утомительно. Они прошли много кварталов, они уже чувствуют себя подавленными от перспективы остаться на мели, когда им предлагают попытать счастья еще в одном, последнем месте. Место расположено неподалеку от их отеля, в узком здании, нужно подняться на три лестничных марша. Банк располагается за двумя массивными деревянными дверями, перед которыми на тускло освещенной лестничной площадке за столом сидит охранник в темных очках.

— Я подожду здесь, — говорю я и сажусь на ступеньку.

Кристиан, Алис и Родриго входят в деревянную дверь, и неожиданно мы с Жеромом остаемся наедине.

Это первый раз, когда они оказываются только вдвоем. Теперь, когда этот момент наступает столь внезапно, он не знает, что делать. Он сидит на ступеньках лицом к охраннику, между тем как Жером вышагивает взад-вперед по темной площадке, испытывая неловкость. Потом стремительно поворачивается и садится рядом со мной на ступеньку. Только скорость, с какой он это проделывает, выдает его нервозность.

Он берет меня за руку и, с огромным трудом подбирая слова, говорит:

— Хотите поехать со мной в Швейцарию?

Я потрясен. Ничто не предвещало подобного поворота. У меня влажнеют ладони, сердце бешено колотится, но из вихря мыслей, которые бушуют у меня в голове, вырывается лишь один, самый дурацкий и неподходящий из всех вопрос.

— Но что, — спрашиваю я, — я буду там делать?

— Вы можете работать, — отвечает он.

Потом дверь открывается, из банка выходят остальные, они с Жеромом поспешно отодвигаются друг от друга, и до конца путешествия им уже ни разу не удается остаться наедине.

— Бесполезно, — говорит Кристиан. — Здесь тоже не приняли карту.

Это похоже на удар молнии. Или на падение в пропасть, на краю которой он, как теперь ему понятно, балансировал уже несколько дней. Все теперь совсем не такое, как прежде. Спускаясь за своими товарищами по лестнице и выходя на улицу, он видит все сквозь какое-то странное стекло, которое одновременно и искажает, и проясняет мир вокруг.

Уже слишком поздно, чтобы продолжать поиски, все банки закрылись. Да… понятно, что так эту проблему не решить. Завтра утром они отправятся во французское посольство, там им помогут хотя бы советом.

Остаток дня проходит бесцельно — идут в соседний отель поплавать в бассейне, слоняются, разговаривают. В Жероме не осталось и следа той странной нервозности, которая охватила его там, на лестнице. Вечером я иду с ними в какой-то дорогой отель, чтобы воспользоваться телефоном администратора. Алис и Жером хотят позвонить домой, матери. Их очень долго не соединяют, приходится ждать и ждать в огромном гулком вестибюле. Он слышит здешнюю половину разговора, протянувшегося через полмира, — о, maman, il est si bon d’entendre ta voix[8], — и звуки языка, который он не понимает, доносят до него интимность и любовь, он почти может представить себе ту жизнь, далеко на севере, из которой они прибыли и к которой его пригласили присоединиться. Ехать ли мне? Могу ли я? Его собственная жизнь сузилась до развилки, на которой он стоит в крайнем смятении, терзаясь нерешительностью.

Ему не обязательно принимать решение прямо сейчас, всегда существует завтра, завтра. Но утро ничего не меняет. Он идет с ними в посольство за советом. Мы одолжим вам денег, говорят им в посольстве, поезжайте в Кению, где вы сможете воспользоваться своими картами. Следует короткое обсуждение, но выбора у них, в сущности, нет, без денег они вообще ничего не смогут предпринять. Они отправятся в Кению завтра утром. Он уже знает, о чем его спросят, а они знают, что он ответит. Да, я еду в Кению с вами.

Я не помню, что они делают в оставшееся до конца дня время. Следующее, что осталось в памяти, это как он просыпается посреди ночи, перемежающийся луч маяка через равномерные интервалы времени пересекает потолок, и слышит, как Родриго тайком мастурбирует под простыней.

Следующий день — день выборов, но сквозь пыльные окна автобуса город выглядит таким же, как вчера. Больше часа уходит на то, чтобы выбраться из запутанного лабиринта переулков и маленьких улочек, прилегающих к автобусной станции. Замысловатые фасады магазинов с мириадами ступенек и крохотными витринами заставляют его представить себе внутренности какого-то гигантского животного, через которые они проползают, словно бактерия.

Вырвавшись из города на свободную дорогу, автобус тут же разгоняется до бешеной скорости. Их водитель, какой-то индиец-психопат, видимо, вознамерился всех их угробить, он совершает обгоны на слепых подъемах, состязается в скорости с другими автобусами, вероятно, чтобы взять реванш за былые поражения, не тормозя, делает крутые повороты. Его охватывает ощущение какого-то тупого ужаса. Вцепившись в сиденье, он наблюдает, как мир за окном проносится мимо, словно во сне. Дорога бежит вверх, стремясь к побережью, пересекает широкую зеленую равнину. То появляются, то исчезают зеркально спокойная вода, пальмы, мангровые деревья, все эти типичные фрагменты тропиков, маленькие деревушки и поселения мелькают, как мгновенные вспышки чужих жизней, походя на миг задевающих его собственную мимолетными стычками образов.

Когда они прибывают на пограничный пункт, он начинает волноваться: что, если заметят, что у него нет визы? Но он выскакивает из автобуса едва ли не первым, отметку о выезде ему припечатывают, как синяк, рядом с въездной, купленной несколько дней тому назад. В Кению они углубляются уже в темноте. Начинает моросить ровный дождь. По мере приближения к Момбасе народу на обочинах становится все больше. Последний этап пути они проделывают по морю на пароме. Он стоит у перил и сквозь пелену дождя смотрит на желтые огни. Отель, который они находят, производит впечатление самого убогого из всех предшествующих. Два лестничных пролета ведут на их этаж, кажется, что здание сляпано из необработанного бетона. В каждой комнате посреди потолка, вздрагивая, крутится вентилятор. Дом одновременно служит борделем, нижние этажи занимают проститутки, ошивающиеся в вестибюле и на тротуаре перед входом: привет дорогой ты не меня ищешь тц тц тц. Они снова расселяются в двух комнатах, он и Родриго в одной, остальные в другой, но комнаты соединены общим узким балконом. С балкона открывается вид на обращенное к ним фасадом такое же здание на противоположной стороне улицы, в окнах его маленьких освещенных кубиков можно наблюдать всевозможные половые акты в действии.



На сей раз приглашение исходит не от Жерома, а от Алис. На следующий день за обедом наступает короткий момент серьезного обсуждения.

— Хотите поехать с нами? Мы нашли дешевый рейс до Афин, у нашей мамы в греческой деревушке есть дом. Прежде чем вернуться домой, мы хотим провести там несколько недель.

Он смотрит на Жерома. Тот говорит «поехали», но в его приглашении он не слышит эха того, что случилось там, на лестнице, сейчас это формальное предложение, которое он может с легкостью отклонить.

— А потом, после Греции, — спрашивает он, — что я буду делать? Дайте мне подумать, я скажу вам позже.

Он отправляется на прогулку по старому городу, идет между высокими и причудливыми фасадами. Движение всегда заменяло ему размышления, а сейчас как раз хочется сделать в них перерыв. Так, бродя, он оказывается в темном антикварном магазине, заполненном прохладным воздухом и изобилующем восточными коврами и медными светильниками, и его мысли ускользают из того материального мира, в котором он обитает. В него возвращает возникшая в поле зрения человеческая фигура.

— Вы откуда? — Человеку лет пятьдесят с небольшим, он белый, с крупным морщинистым лицом, хранящим печальное выражение. У него невероятный, сильно утрированный английский акцент.

— Из Южной Африки.

— О Господи, как же вы сюда попали?

— Через Малави.

— Не может быть! Я через несколько дней отправляюсь в Малави. Да, пожалуйста, смотрите, чувствуйте себя как дома. Как, вы сказали, вас зовут?

По какой-то неведомой причине этот долговязый экспатриант не идет у него из головы, даже когда он возвращается в отель, во всем этом закопченном полуразрушенном городе он единственный человек, если не считать спутников, знающий его имя. В темноте он усаживается на балконе, глядя на исходящую паром дождливую улицу. Подъезжает такси, из которого выходит проститутка, одна из кричаще одетых женщин с нижнего этажа, вместе с бородатым белым мужчиной его возраста. Они целуются долгим поцелуем возле машины, потом мужчина возвращается в машину и уезжает.

Позднее тем же вечером они идут ужинать, настроение за столом мрачное. Его спутников одолевают разные мысли, конец девятимесячному пребыванию в Африке Кристиана и Жерома, двухмесячного Алис, впереди возвращение домой. Но в один из интервалов между обрывками разговора вопрос возникает снова: вы решили, что будете делать?

— Нет, еще не решил, скажу утром.

Этой ночью он почти не спит. Мечется по кровати, глазеет на вентилятор, который вертится и вертится, то и дело встает, выходит на балкон, возвращается. Мозг его кипит, он не в состоянии остудить его.

Утром все встают рано, много дел, суеты. Правильное решение приходит незадолго до того, как заходит Жером и безмолвно, лишь движением поднятых бровей, задает вопрос.

В ответ он качает головой, голос не слушается его:

— Мне нужно возвращаться.

Жером ничего не говорит, но лицо у него становится непроницаемым.

Так, тремя короткими словами, заканчивается это путешествие. Никто его не уговаривает, все заняты своими делами, сортируют и упаковывают вещи. Он не хочет сидеть и смотреть на это, поэтому говорит Кристиану, что идет погулять.

— В десять мы отбываем.

— Я вернусь к тому времени.

Он идет по запруженным людьми улицам, идет безо всякой ясной ему самому цели, но не удивлен, когда оказывается снова в темном антикварном магазине. Сомнительный экспатриант опять здесь, балансирует с чашкой кофе на груде сложенных ковров.

— Я был здесь вчера, — говорю я ему.

— А, да, — рассеянно отвечает он.

— Вы упомянули, что собираетесь в Малави через несколько дней.

— Да. Да, я об этом подумываю.

— Я хотел поинтересоваться, не нужен ли вам спутник.

При этом темные глаза немного просветляются.

— Было бы неплохо, — говорит он. — Почему бы вам не зайти завтра, мы бы обсудили наши планы. Напомните мне ваше имя.

— Дэймон. Меня зовут Дэймон.

Человек повторяет его имя.

Он возвращается в отель в половине десятого, но его спутников уже и след простыл. Сначала он предполагает, что они пошли куда-то завтракать, но потом понимает, что уехали. Когда Кристиан назвал час отъезда, он, должно быть, имел в виду время отправления автобуса, и сейчас они уже на автобусной станции.

Надо спешить, чтобы попрощаться. Он спускается по лестнице, снова оказывается в вестибюле и останавливается. А не лучше ли оставить все как есть? Пусть уезжают спокойно, без прощальной церемонии. Он снова бредет по улицам, но в другом, противоположном автобусной станции направлении, разглядывает прохожих, магазины, всякую мелочь, которая может отвлечь от размышлений. Он уже предвидит, как следующие несколько дней пробудут в таких же бесцельных, ужасных блужданиях. Нет ничего противнее необходимости убивать время.

И тут он рывком разворачивается и бежит назад, расталкивая толпу. Откуда пришло это побуждение, ему и самому невдомек. Он ищет такси, но не видит ни одного в плотном потоке машин. На автобусную станцию он прибегает всего за несколько минут до отправления, а нужно еще найти автобус. Когда он его находит, мотор уже работает, человек в дверях говорит ему, что свободные места еще есть. Заходите, садитесь, я дам вам билет. Нет-нет, я просто хочу попрощаться с друзьями.

Они все выходят, собираются на краю дороги с удрученными лицами, почти не глядя друг на друга. Ему хочется что-нибудь сказать, какое-то одно точное слово, которое выразило бы все, что он чувствует, но такого слова не существует. Вместо этого он молча делает слабое неопределенное движение, замирающее еще до того, как он его завершил, и вздыхает:

— До свидания.

— Вы ведь приедете в Швейцарию, да? — снова спрашивает Жером. Но произносится это безучастно, во всей этой маленькой сценке нет и намека на чувство, к тому же шофер уже нетерпеливо поторапливает их.

— Нам пора, — говорит Кристиан.

— Да, — соглашаюсь я. — До свидания. — Я наклоняюсь вперед, беру Жерома за плечо и крепко сжимаю: — Обещаю, мы еще увидимся.

— До свидания.

С Алис они обмениваются улыбками, потом она поворачивается и поднимается по ступенькам.

Родриго порывисто обнимает его:

— Друг мой, берегите себя. — Самый странный из них оказывается самым экспансивным в выражении чувств.

Сквозь грохот и хаос он медленно идет назад. Он еще толком не осознал, что произошло. Вернувшись в отель, платит хозяину еще за одну ночь и, пока ищет в кошельке мелочь, ощущает, что какая-то рука украдкой шарит по его ширинке. Он в страхе отскакивает назад. Рука принадлежит одной из проституток, вероятно той самой, которая целовалась вчера вечером на улице. Ее ярко накрашенные губы улыбаются ему во мраке вестибюля.

— Я просто пытаюсь вам помочь, — говорит она.

— Я не нуждаюсь в помощи.

Резкость его тона отпугивает ее, он срывается и бежит вверх по лестнице. Каким-то непонятным образом этот инцидент выпускает его чувства на волю, тонкий столбик горя поднимается внутри его, словно ртуть в градуснике. Он входит в свою комнату, озирается, потом через балкон переходит в их комнату. Там все, как было — три кровати, лениво вращающийся под потолком вентилятор. Он садится на краешек стула. На полу валяются скомканные обрывки бумаги, конверты, записки, вырванные из книги страницы, все это выброшено ими при сборах из чемоданов, и эти одинокие белые клочки, гоняемые по полу вентилятором, кажутся самым печальным из всего случившегося.

Жером, если я не могу оживить тебя словами, если ты кажешься всего лишь смутным духом, воплощенным в лице под челкой, и если вы, Алис, Кристиан, Родриго, тоже остались именами без естества, то это не потому, что я не помню вас, нет, напротив, эта память живет во мне нескончаемым волнением и коловращением. Но именно поэтому вы должны простить меня, ибо в любой истории одержимости есть только один персонаж, только один сюжет. Я пишу исключительно о себе, это единственное, что я знаю, и по этой самой причине я всегда терпел поражение в любви, то есть в святая святых собственной жизни.

Он сидит в пустой комнате и плачет.



Он не был готов к тяжести нескольких следующих дней. Большую часть времени он проводит, лежа в кровати на спине и уставившись на вентилятор под потолком. Когда это вдруг становится невыносимым, он вскакивает, выходит на улицу и шагает так, словно у него есть определенная цель, но все эти прогулки обычно заканчиваются в одном и том же месте — в аллее, тянущейся вдоль моря. Здесь он стоит, всматриваясь сквозь туман в проплывающий мимо парусник дау[9].

Раза два он снова заходит в антикварный магазин. Планы Чарлза всегда оказываются неопределенными, но он тем не менее подтверждает, что поедет в Малави. Нужно просто подождать день-другой, пока закончатся эти выборы в Танзании, никогда нельзя быть уверенным в чем бы то ни было, в конце концов, это же Африка. В какой-то момент во время разговора он неизбежно спрашивает мое имя, чтобы тут же опять забыть его.

Между тем он готовится к возвращению, идет в консульство и получает официальную танзанийскую визу. Потом в санитарную службу, которая находится в порту, чтобы сделать нужные прививки. Врач-индиец, к которому он обращается, с улыбкой сообщает ему, сколько это будет стоить, потом доверительно наклоняется к нему и спрашивает, действительно ли он хочет сделать эти прививки.

— Я не понимаю.

— Вы можете заплатить и сделать прививки, а можете заплатить и не делать их. Мне все равно, вам решать.

Он платит и не делает прививок, при этом он начинает понимать, как здесь делаются дела. Если штамп в документе стоит, никому нет дела до того, как он получен.

Когда он в третий раз приходит в антикварную лавку, Чарлз оживлен более обычного.

— Мы можем ехать послезавтра, — говорит он, — вам это подходит? Оказывается, итоги танзанийских выборов объявлены, но выборы признаны недействительными — множество нарушений процедуры, поэтому придется начинать все сначала. Однако волнений не предвидится, люди ведут себя спокойно. Вот только одно, — предупреждает Чарлз, — я живу не в городе, мы проведем там завтрашний день.

Он приезжает к нему утром, и вскоре они отбывают в побитом фургоне Чарлза. Они снова садятся на паром, потом едут вдоль побережья. Свой последний день в Кении он проводит в курортном отеле на берегу неподалеку от дома, где Чарлз живет со своей семьей.

В этот день его бывшие спутники покидают Кению, он знает номер рейса. В два часа дня он стоит на мерцающем белым песком пустынном пляже, устремив взор в океан, который, постепенно меняя цвет на все более густой, простирается до линии прибоя, обозначающей дальнюю гряду рифов, он смотрит на часы и ощущает их отлет почти как некую физическую перемену в организме. Например, сердце начинает биться с перебоями. Вот самолет разбегается на взлетной полосе, вот взмывает в воздух, делает вираж, становясь на северный курс, и удаляется, удаляется.

Примерно в это же время он осознает, что сделал ошибку. Нужно было лететь с ними, конечно, нужно было. Зачем он едет домой? Решение запоздало всего на каких-то два дня, но уже стало бессмысленным. Он ясно понимает, что ждет его в Южной Африке, то же состояние небытия, вечный дрейф с места на место. Никогда еще это состояние столь очевидно не представлялось ему тем, чем оно было, — отсутствием любви. Ему становится нехорошо при мысли о том, что он сотворил.

Но теперь поздно. Что владеет им сейчас, так это острое желание сделать самый отчаянный и драматичный жест из всех возможных. Он попробует догнать их, но не следуя за ними эти несколько сот километров, а совершив бросок длиной в полмира. Всю вторую половину дня он вышагивает по пляжу между пальмами взад-вперед, пересекая снова и снова собственные следы и вырабатывая план действий. В этом нет ничего невозможного. Нужно как можно скорее вернуться в Южную Африку, наскрести немного денег и вылететь в Грецию. На танзанийской границе Жером написал ему на клочке бумаги свой домашний телефон, там его мать. Он должен позвонить ей и узнать, где они и как добраться до ее дачного домика. Он отправится туда из Афин и однажды вечером возникнет из темноты, из недавнего прошлого, с руками, раскрытыми для объятий, и улыбкой на лице. Это снова я, я приехал к вам.



Когда они с Чарлзом на следующее утро отправляются в путь, он все еще на взводе. На Чарлзе шорты, сандалии и большая соломенная шляпа. Он выглядит приятным мужчиной, вырвавшимся на свободу, правда, немного костлявым; а если присмотреться, то и опустившимся. Под ногтями грязь, на зубах никотиновый налет, вокруг глаз морщины, глубокие и темные, как синяки. И в душе у него есть что-то, напоминающее перезрелый фрукт, мягкий и кашеобразный внутри. Незадолго до границы Чарлз съезжает на тростниковое поле и выкуривает гигантский косяк. Это чтобы успокоиться, перед тем как придется иметь дело с этими ублюдками.

Оказывается, он контрабандой везет спрятанные в багажнике под двумя бочонками с маслом афганские ковры на сумму двадцать тысяч долларов. Они предназначены для чиновников американского посольства в Дар-эс-Саламе и являются одной из причин этого вояжа. Чарлз потеет и дрожит, как наркоман, когда они пересекают границу, зато потом напускает на себя скучающий вид хладнокровного человека. Не беда, если бы они их и нашли, пятьдесят долларов, и они будут смотреть в другую сторону. Я знаю этих парней и умею говорить на их языке.

Вечером по прибытии в Дар-эс-Салам он направляется в один из самых фешенебельных пригородов и подъезжает к просторному дому, окруженному металлическим забором, с охранником у ворот. Это резиденция какой-то высокопоставленной сотрудницы посольства, полной женщины средних лет, она выходит им навстречу, широко улыбаясь.

Она соглашается оставить их переночевать, и он оказывается в роскошной спальне с драпировками на окнах, толстыми коврами и ванной комнатой, до потолка облицованной кафелем. Она кажется ему нереальной, но все же не такой нереальной, как ужин, в котором они участвуют тем же вечером вместе с румынским послом в Танзании. По некой неведомой причине на стене висит портрет Ленина, и посол украдкой крестится. Для самозащиты, когда замечает его. Сюрреализм ситуации лишает меня дара речи, поэтому я испытываю облегчение, когда вскоре оказываюсь снова один, в постели. В коридоре за дверью всю ночь трещит и рыгает радио, сквозь эту какофонию просачивается зашифрованная американская речь.

На следующий день они едут в Мбею и устраиваются в отеле. С тех пор как они покинули Кению, Чарлз никак меня не называл, но вечером, в баре, я услышал, как он зовет какого-то Ноэла, и, оглядевшись, понял, что он обращается ко мне. Трудно сказать, почему он остановился на этом имени, но я слишком устал, чтобы поправлять его. К тому времени взаимное раздражение между нами достигло высокого накала, и то, что он называл меня Ноэлом, не много добавляло к нему.

Назавтра, когда они въезжают на территорию Малави, раздражение балансирует на грани ссоры. Пропустив какой-то поворот, Чарлз начинает кричать на него, что нужно было следить за дорожными указателями, и ему стоит немалых усилий хранить молчание. Позднее Чарлз пускается в разглагольствования о том, что кроется за малавийскими улыбками, они, мол, притворяются невинными овечками, а на самом деле это хитрый сброд. Держи ухо востро, Ноэл!

Пора двигаться дальше, и на следующее утро, когда они подъезжают к озеру, он прощается с Чарлзом. Тот встревожен, почему бы тебе не побыть здесь еще, он не хочет оставаться один на один с коварными малавийцами. Но южноафриканец качает головой, через два дня он должен быть дома, в мыслях он на севере, в Греции.

— Что ж, — обреченно бормочет Чарлз, — езжай. Только запиши мне в блокнот свой адрес, на случай, если я когда-нибудь приеду в Кейптаун.

Я медлю с его блокнотом в руке, не зная, что писать. Но через несколько секунд пишу печатными буквами свое новое имя, Ноэл, и старый телефонный номер. Я никогда больше ничего не услышу о Чарлзе.

С этого момента возвращение проходит стремительно. Ноэл перескакивает из одного автобуса в другой, лишь на одну ночь останавливаясь в Блантайре. Еще два дня, и он в Южной Африке, в Претории. Чтобы от Момбасы пересечь полконтинента, ему понадобилось всего шесть дней.

Всю дорогу он не думал ни о чем, кроме того, что хотел сделать, его снедало желание добраться до Греции. Но теперь с ним что-то происходит. Оказавшись среди предметов и лиц, символизирующих его обычную жизнь, он впадает в своего рода апатию и спрашивает себя: я действительно собираюсь это сделать, спрашивает он сам себя, я действительно собираюсь так далеко последовать за ними? И вместо того чтобы, повинуясь прежнему импульсу, броситься в кассу и составить план, он сидит на солнце, размышляя о том, что с ним было. Теперь в том, что все это имеет смысл, он уверен еще меньше, чем прежде.

Мало-помалу, почти незаметно для себя, он принимает решение считать путешествие оконченным, а себя опять находящимся там же, откуда оно начиналось. История о Жероме — это история, которую он уже пережил прежде, это история о том, чего никогда не было, история о долгом путешествии, которое он совершил, не двигаясь с места.



Во сне он постоянно изучает географические карты, на которых начертаны континенты и страны, но они совсем не похожи на реальный мир. На этих картах существующие в действительности страны соединены в замысловатые новые конфигурации, например Мексика находится на севере Африки, рядом с Борнео, или страны имеют мифические названия и очертания. Его всегда привлекала необычность тех или иных мест, то, чего он не знает, а не то, что знает.

Четыре месяца спустя он едет в Европу. Весна только началась, и улицы Амстердама, по которым он ходит и ходит, еще холодны. Он едет на автобусе в Брюссель, оттуда на поезде в Страсбург. Недолго гостит у друга в горах Шварцвальд, затем, солнечным утром, с первым теплом, согревшим воздух, отправляется на поезде в Швейцарию.

Он письмом предупредил о своем приезде, а за несколько дней до прибытия позвонил из Германии. Жерома не было дома, к телефону подошла Алис, голос ее звучал встревоженно, но радостно: «Конечно, приезжайте, мы вас ждем». Но теперь, когда поезд скользит, извиваясь, сквозь горы и вырывается наконец под яркое небо, нависающее над озером и его берегами, к нему снова возвращается смутное воспоминание о страхе, охватившем его в Африке. Он стоит у окна, смотрит на мелькающие за ним дома и узкие улочки, протянувшиеся вдоль воды, и ощущает внутри холодок сомнения.

Ему нужно пересесть на местную ветку, которая бежит вдоль озера. Он выходит на пятой или шестой остановке и по лестнице спускается на мощеную площадь, от которой расходятся узкие улицы, круто спускающиеся к воде. Озеро серебристо-серое, на поверхности ни морщинки, и на противоположном берегу, вдали, острыми рваными хребтами возвышаются горы.

Теперь, после столь долгого ожидания и такого длинного пути, он не торопится. Долго сидит на берегу, размышляя. Ему бы хотелось задержать этот момент на неопределенное время, чтобы никогда больше не волноваться.

Но время идет, и он, подняв свою поклажу, возвращается назад вдоль озера, в том направлении, откуда пришел его поезд. Дорога сужается и уходит под сень деревьев, тянется мимо пирсов. Лебеди скользят по водной глади, словно на подставках собственных отражений. Полчаса спустя он входит в маленькую улицу, отклоняющуюся от озера, ее название написано у него на клочке бумаги из Малави.

Их дом самый большой, стоит в глубине от угла, за домом сад. Он стучит, через некоторое время слышатся шаги, и дверь открывается. Привет, а мы вас давно ждем. У матери Жерома короткие волосы и широкая приветливая улыбка.

— Входите, входите. — Кажется, она искренне рада его видеть, протягивает руку: — Меня зовут Катрин.

Пожимая руки, они оценивающе оглядывают друг друга. Он понятия не имеет, что ей о нем рассказали и чего она от него ждет.

— Жером только что вернулся домой, — говорит она. — Это сюрприз, мы ждали его только завтра. Он будет рад увидеться с вами. — Повернувшись к молоденькой девушке, топчущейся поблизости, она говорит: — Иди найди Жерома.

В ожидании они выходят на каменную веранду в задней части дома. В саду стоит дерево с подвешенными к нему качелями, сквозь его листву просвечивает вода. Улыбаясь, входит Алис. Они неловко, хотя и радостно здороваются, однако смотрят при этом вроде бы друг на друга и в то же время в сторону.

Появляется Жером, на нем синий военный мундир, волосы безжалостно коротко острижены. Они обмениваются словами и рукопожатиями, смущенно улыбаясь под взглядами его матери и Алис. И диалог, и жестикуляция фальшивы и скованны, словно смысл этого момента завернут в яркую бумагу.

Все неловко рассаживаются за садовым столом. Девушка, которую посылали за Жеромом, его младшая сестра. Ей лет четырнадцать-пятнадцать, у нее круглое веселое лицо. Старшая сестра приходит позже. Разговор то вспыхивает, то угасает, постоянно возвращаясь к нему, он чувствует, что их разбирает любопытство. Но в то же время он является и наблюдателем, в опускающихся сумерках он наблюдает за Жеромом в кругу женщин.

— Почему бы вам не прогуляться, — говорит Катрин. — Перед ужином.

Пересекая лужайку, они с Жеромом идут к воротам в конце сада. Потом гуляют по аллее вдоль озера. Они снова наедине, впервые после тех двух минут, что провели перед деревянной банковской дверью. Но теперь все по-другому. Искусственность и неловкость первого момента встречи в доме не исчезают, они не знают, что сказать друг другу.

— Так вот, значит, где вы живете.

— Да.

— Здесь красиво.

— Да. Мне нравится.

Лишь однажды маска натянутости на миг дает трещину, когда я спрашиваю его, трудно ли было возвращаться.

— Да. — Его губы шевелятся в поисках слов. — Мысленно я продолжаю путешествовать…

— Я знаю, что вы имеете в виду.

Жером проходит военную службу, домой приезжает только на выходные. Пока он здесь, они делят его комнату, гость спит на полу, на матрасе. Хоть эта часть дома и обособлена, как отдельная маленькая квартирка, они никогда не отделяются от остальных членов семьи. Приятно сидеть на солнце за домом, болтая с Катрин, или бродить по магазинам с Алис или с кем-нибудь из других сестер. Жером неизменно любезен и внимателен, знакомит его с друзьями, приглашает с собой, куда бы ни шел, а он позволяет водить себя повсюду и изображает довольного гостя.

В воскресенье приезжает отец Жерома. Он уже несколько лет живет отдельно от них, на другом конце озера. В семье его уход оставил затяжной привкус утраты. Так что в этот день, когда они разводят костер, чтобы устроить пикник во дворе, и перебрасываются мячом через сетку, между ними царит ощущение полноты и единства, которому я могу быть лишь свидетелем. Раскачиваясь на качелях, он словно с дальнего расстояния наблюдает за этой сценой, которую там, в Африке, не мог бы себе даже представить.

Все они начинают ему нравиться, поэтому, когда Жером вечером снова отбывает на поезде к месту службы, на какую-то военную базу, расположенную на другом конце страны, он не боится остаться с его семьей. Много времени он проводит в прогулках вдоль озера, ездит на поезде в город и там тоже гуляет. Посвящает целый день галерее аутсайдерского искусства, разглядывая картины и скульптуры, как бы созданные воображением душевно больных или «потерянных» людей, в памяти из всей этой коллекции фантастических и лихорадочных образов остается единственная картина сербского художника, фамилии которого он не запомнил. На ней изображена одна строка — название книги «Тот, у Кого Нет Дома».

На следующие выходные Жером приезжает снова, но если он надеялся, что перерыв в пять дней что-то изменит между ними, то этого не происходит. Они любезны и вежливы друг с другом, но в их отношениях есть что-то от письма, которое Жером прислал ему, продуманный и осторожный подбор слов, найденных и скопированных со словаря. Дело тут не только в Жероме, он сам тоже способствует этой болезненной неловкости. Он сейчас не он, а осмотрительная версия собственного характера, точно так же он не узнает в стриженых волосах и военной сдержанности человека, с которым делит комнату, мягкого и нежного юношу, с которым путешествовал четыре месяца тому назад.

Есть намеки на то, что такое состояние можно преодолеть. Жером затевает робкий разговор о своих планах на будущее, о том, как ему хотелось бы по окончании срока военной службы совершить сухопутную поездку в Грецию. Но это может случиться лишь месяца через два. Вероятность еще одной совместной поездки витает в воздухе, они оба думают о ней, но ни одному не хватает смелости сказать больше.

Он уже знает, что должен двигаться дальше. Вечером накануне следующего приезда Жерома он идет на прогулку вдоль озера. С противоположного берега накатывает туман, окутывая контуры маленьких судов, стоящих вдоль причала. Подойдя к пирсу, далеко выдающемуся в воду, он проходит по его деревянному настилу до самого конца. Отсюда берег не виден, вообще ничему не видно края. Он и сам плывет в белом тумане, вода мягко плещется внизу, холодный воздух обвевает лицо. Перегнувшись через перила, он вглядывается в белизну и думает обо всем, что случилось.

Когда Жером возвращается на этот раз, он находит удобный момент, чтобы сообщить:

— В понедельник я уезжаю. В Лондон. Не могу же я оставаться здесь вечно. Уверен, что ваша семья начинает уставать от меня.

— Нет-нет, — бурно протестует Жером. — Останьтесь.

Он мягко качает головой и улыбается:

— Я должен ехать, не могу долго оставаться на одном месте.

Позднее Жером приводит друга, живущего через несколько домов от них. Этот друг свободно говорит по-английски и пришел, как он сообщает, чтобы переводить.

— Жером говорит, что вы должны остаться.

— Нет, я правда не могу. Скажите ему, что я благодарен, но не могу. Может быть, я приеду еще.

— Когда? — спрашивает Жером.

— Позже. Когда немного попутешествую.

Это правда, говорит он сам себе, может, я и вернусь. Всегда существует еще раз, следующий месяц, следующий год, когда что-то изменится.

Но и после этих вспышек чувства последние выходные все равно очень похожи на предыдущие. Жером дружелюбен и отстранен, он не предпринимает особых усилий, чтобы поговорить или остаться наедине. Однажды он предлагает позвонить Кристиану и набирает номер. Но в трубке лишь гудки, гудки. Однако другой попытки они не предпринимают. Жером и кладет трубку.

— Попробуем позже.

Воскресным вечером Алис везет брата на вокзал. Он едет с ними. Жером опять в униформе, все пуговицы сияют, черные штиблеты отражают свет. Он гордится своим внешним видом, хотя старается это скрывать. В ожидании поезда они отправляются в бар, где встречают двух его друзей, тоже в форме. Они поедут вместе. Следуют представления, рукопожатия и формулы любезности.

— Вы уезжаете завтра? — спрашивает наконец Жером.

— Да.

— Но вы приедете снова?

— Возможно.

Один из друзей что-то говорит, и все встают.

— Простите. Нам надо идти.

В заключение они снова пожимают друг другу руки, обмениваются дежурными улыбками, среди множества искусственных поверхностей военные пуговицы сияют, как глаза. Никогда еще не были они так далеки друг от друга и так вежливы. Его утренний отъезд будет лишь эхом этого расставания. На самом деле он уже уехал или, может быть, никогда не приезжал.



Он едет в Лондон, но то же беспокойство не дает ему покоя и там, он едет куда-то еще. И снова куда-то. Пять месяцев спустя оказывается в странной стране, на окраине странного города, в спускающихся сумерках. Он наблюдает за людьми, слоняющимися по увеселительному парку по другую сторону заросшего пустыря. Через заросли сорняков до него слабо доносится цирковая музыка, и над темным скоплением людей у подножия высокого зеленого вулкана он видит огни чертова колеса, которое вращается, вращается, вращается.

Сам не зная почему, он воспринимает эту сцену как зеркало, в котором отражается он сам. Не его лицо, не его прошлое, а то, чем он, в сущности, является. Он ощущает печаль, легкую и бесцветную, как ветерок, и впервые с того момента, когда начал путешествовать, думает, что ему хочется остановиться. Осесть в одном месте и больше никуда не двигаться.



Через восемь месяцев после того, как побывал в Лондоне, он снова оказывается в этом городе, теперь на обратном пути. Он задержится здесь всего на неделю, после чего полетит в Амстердам, а оттуда, пять дней спустя, в Южную Африку.

В Лондоне он звонит Жерому из уличного автомата. Он не может точно сказать, зачем это делает, разве только потому, что обещал, и не уверен, стоит ли навещать их еще раз. Он не успевает ничего сказать об этом, так как Жером начинает просить: приезжайте, пожалуйста, приезжайте. На сей раз, даже сквозь тонкую жилку телефонного кабеля, он слышит горячность этого приглашения.

— Мне нужно подумать, — говорит он, — у меня нет денег.

— Моя семья, все в порядке, не надо денег.

— А также времени. До моего отъезда осталось всего несколько дней. Но ладно, я подумаю. Позвоню вам из Амстердама.

Однако, еще не добравшись до Амстердама, он уже принял решение не ехать. То, что у него мало времени и денег, чистая правда, но не это обусловило его решение. В нем все еще жива память о прошлом визите, он возил ее с собой на протяжении всех своих странствий и боится, что все повторится вновь. Он приедет, будет очень радушно принят, проведет день или два в безмятежности и комфорте, но молчание и дистанция между ними, которые они каким-то образом умудрились взрастить после своей первой встречи в Африке, будут расширяться и углубляться даже при том, что они стали испытывать еще большую симпатию друг к другу. Это не то, чего ему хочется, более того, это то, чего ему не хочется больше всего. Хватило короткого телефонного разговора, чтобы он осознал, насколько удручил его тот первый визит.

Вот почему, вместо того чтобы ехать в Швейцарию, он едет в Париж и бесцельно слоняется там по улицам, заходя в магазины, посиживая на скамейках. Он понимает, что снова предается самому нездоровому роду деятельности, убивает время, что путешествие не завершилось там, где он желал, а обернулось бесконечными двусмыслицами и неясностями, как дорога, беспредельно расходящаяся в разные стороны тропинками, которые с каждым разом становятся все менее отчетливыми.

Надо признать, что в эти три-четыре дня случаются моменты, когда желание вернуться в Швейцарию пронизывает его, словно внезапная острая боль, это ведь всего несколько часов езды на поезде, он может позволить себе такой каприз, но потом он вспоминает, как возвращался оттуда в прошлый раз, с трудом волоча за собой груз пустоты, словно черный чемодан, цепью прикованный к его запястью.

Иногда, проходя мимо уличного телефона-автомата, он вспоминает, что обещал позвонить. Но пока он к этому не готов, еще нет. Опять начнутся препирательства, перетягивание каната, попытки восстановить прерванное налаживание связи, при этом он может уступить, сам того не желая. Поэтому он оставляет звонок на самый последний момент.

Он уже в амстердамском аэропорту, сдал багаж, зарегистрировался и ждет посадки. В свете флуоресцентных ламп толпы народа тащат пакеты из беспошлинных магазинов, а сквозь толстое зеркальное стекло окон видны причудливые, неестественные очертания выстроившихся рядами самолетов. Он идет к шеренге телефонов-автоматов и звонит, подталкиваемый со всех сторон локтями и оглушаемый звуками иностранной речи. Он надеется не застать Жерома. К телефону подходит Катрин, она узнает его прежде, чем он успевает представиться.

— Привет. Вы собираетесь к нам?

— Нет, сожалею, но не могу. Я уже в аэропорту.

— О-о-о. — Похоже, она разочарована. — Какая жалость, мы надеялись, Жером надеялся.

— Я знаю, и мне очень жаль. — Он начинает бормотать оправдания насчет денег и времени, но язык подводит его. — В другой раз, — говорит он, и на сей раз действительно думает, что будет еще случай все сделать правильно.

— В другой раз, — соглашается она. — Хотите поговорить с Жеромом? — И хотя автомат стремительно глотает деньги, он понимает, что должен.

Сквозь треск на линии до него доносится короткий разговор, и когда Жером берет трубку, по голосу ясно, что он уже знает.

— О, но почему?

— Нет денег, — повторяет он снова, — нет времени.

— Приезжайте, приезжайте.

— Уже поздно. Я в аэропорту.

— Я все вам возмещу, — говорит Жером, — обещаю.

— В следующий раз.

— Да, я хочу совершить путешествие. В будущем году.

— Куда?

— Не знаю. Возможно, по Африке.

— Это будет замечательно, — говорит он. Это похоже на приглашение, хотя слова, как всегда, не произносятся.

— Жером, мне надо идти. Деньги.

— Не понимаю.

И тут связь прерывается. Он медленно вешает трубку, раздумывая, не позвонить ли снова, но он уже сказал то, что должен был сказать, да и действительно пора идти. В другой раз.



Друзья, живущие в Лондоне, купили дом в деревне, в трех часах езды от Кейптауна, и когда я очутился в Лондоне проездом, предложили мне пожить в нем. Подумайте, вам там будет удобно, дом пустует, и мы будем только рады, если кто-нибудь за ним присмотрит.

Он обещал подумать и на следующий день, перед отлетом из Лондона, позвонил и сказал, что согласен. Предложение казалось в каком-то смысле ниспосланным судьбой. Ему некуда возвращаться, и он знает, что не может больше жить так, как жил раньше, в бесконечном движении и неприкаянности. Так что идея пожить в доме, вдали от всех старых знакомых мест, кажется новым началом, возможностью обрести очаг.

Переезд дается нелегко. Приходится нанять фургон и уговорить друзей помочь ему забрать вещи со склада камеры хранения и доставить их. Жилище оказывается не похожим ни на одно из тех мест, где он жил раньше. Это деревенский дом, неотделанный, с крышей из пальмовых листьев, цементными полами и мельницей, колесо которой вращается за окном спальни. Друзья помогают ему разгрузиться и почти сразу же уезжают обратно в Кейптаун, оставляя его посреди множества громоздящихся друг на друга коробок.

В первую ночь он сидит на крыльце черного хода, глядя на заросший сорняками задний двор и дальше, на огни грузовиков, изредка проезжающих по единственной дороге, которая проходит через примыкающий городок. Он наблюдает, как луна восходит над каменными вершинами, над долиной, тихо накачивается шерри и пытается разобраться, что же он сделал с собой теперь.

Однако в течение нескольких следующих дней, в которые он метет, моет, распаковывает коробки и расставляет вещи по местам, отношение к новому дому улучшается. Дом ему не принадлежит, но ему не нужно из него уезжать до тех пор, пока он сам того не пожелает. По мере того как расположение комнат и шелест крыши становятся привычными, между ним и этим местом возникает своего рода интимная связь, они пускают усики и прорастают друг в друга. Процесс углубляется, когда его жизнь выплескивается за стены дома и он начинает выпалывать сорняки в саду, прокапывать бороздки и пускать по ним воду к фруктовым деревьям и розовым кустам. Когда же старые, мертвые на вид ветви начинают выпускать почки и листья, а затем взрываются ярким многоцветьем, он чувствует себя так, словно то же самое происходит внутри его самого.

Потом маленький городок и даже пейзаж, окружающий дом, тоже оказываются связанными с ним, между ним и миром исчезают разрывы, он больше не отделен от того, что видит вокруг. Теперь, когда он выходит за дверь, он делает это не для того, чтобы сесть в автобус или найти очередной отель, а для того, чтобы совершить прогулку по горам и вернуться домой. Домой. Иногда он останавливается посреди проселка, по которому идет, оборачивается, чтобы взглянуть на приютившийся в долине городок, и всегда находит среди крыш ту маленькую, под которой будет сегодня спать.

Он больше не чувствует себя вечным странником, ему трудно даже поверить, что когда-то он именно так себя воспринимал, и когда он решается написать письмо Жерому, то похож на иностранца, подыскивающего слова. Он рассказывает о том, где находится, что чувствует, живя здесь, и выражает надежду, что Жером когда-нибудь приедет к нему погостить.

Через неделю после того, как он отправляет письмо, приходит конверт из Швейцарии. Он не узнает почерка, но штемпель виден отчетливо, и он с волнением садится читать. Когда он вскрывает конверт, из него выпадает его собственное письмо, как осколок вернувшегося прошлого. На твердой карточке, вложенной в конверт, написано: «Уважаемый сэр, с прискорбием сообщаю Вам о кончине Жерома. Он погиб 26 ноября в результате аварии, в которую попал его мопед. Его мать попросила меня вернуть Вам Ваше письмо». Подпись внизу ему незнакома. Даже сейчас, когда он сидит в эпицентре беззвучного белого взрыва, та отдельная, наблюдающая за ним часть его сознания возвращается и читает записку через его плечо, пытаясь разобрать имя, отмечая все странности языка, стараясь вычислить когда это случилось. За неделю до того дня, когда я вернулся домой.

Путешествие — это жест, прочерченный в пространстве, он исчезает, не успев завершиться. Ты перемещаешься из одного места в другое, потом еще в другое, а за тобой уже нет и следа твоего там пребывания. Дороги, по которым ты шел вчера, уже заполнены другими людьми, никто из них не знает, кто ты есть. В комнате, где ты спал прошлой ночью, в той же кровати уже лежит другой человек. Пыль запорашивает твои следы, отпечатки твоих пальцев уже стерты с двери, с пола, со стола, а ошметки и крохи твоего пребывания, которые ты мог обронить там, выметены, выброшены и никогда не вернутся назад. Сам воздух смыкается, как вода, у тебя за спиной, лишь только твое присутствие, казавшееся столь весомым и постоянным, завершается. События случаются один раз и никогда не повторяются, никогда не возвращаются. Только в памяти.

Он долго сидит за столом, ничего не видя и не слыша. Когда силы возвращаются к нему, он очень медленно встает и выходит из дома, выходит в мир, заперев за собой дверь. Собственное тело кажется ему постаревшим, а все вокруг сквозь темные линзы на глазах странным и незнакомым, словно он заблудился в стране, где никогда прежде не бывал.

Часть третья

СТРАЖ

Еще до их отлета, когда он встречает ее рейс из Кейптауна, ему уже ясно, что он попал в беду. Последний раз он видел ее месяц назад. И тогда она была в плохом состоянии, но взгляните на нее теперь. Первой выскочила из самолета, шагает далеко впереди остальных пассажиров. Краска для волос сыграла с ней дурную шутку, волосы приобрели странный желтый цвет и сердито торчат в разные стороны маленькими пиками. Но помимо этого, что-то изменилось внутри ее, заметно даже издали. Кажется, что она фосфоресцирует каким-то белым сиянием. Ее лицо нахмурено и тревожно, взгляд обращен внутрь, и она слишком долго не замечает его. Потом лицо проясняется, она улыбается, и, когда обнимает его, они уже снова старые друзья.

Он в Претории уже несколько недель, гостит у матери. Но еще до того, как он уехал из Кейптауна, Анна начала съезжать с катушек, жила в лихорадочных метаниях, все время куда-то спешила, говорила и делала что-то несуразное, и сознание того, что она не контролирует себя, проявлялось на ее лице скрытой болью. Все это случалось и прежде, но только несколько дней назад ее болезнь обрела название — диагноз поставлен ее кейптаунским психиатром. И любовница Анны, и я, и даже сама Анна относимся к этому диагнозу с подозрением. Для нас она остается прежде всего человеком, независимо от ярлыков.

Он совершенно уверен в этом до тех пор, пока она не предстает перед ним. Совершенно очевидно, что в ней что-то сорвалось с якоря и блуждает внутри. Проблемы еще впереди, понимаю я.

Первая из проблем появляется еще до того, как мы успеваем оторваться от земли. В зале отлетов она заказывает пиво и смотрит на своего спутника с вызовом.

— Что? Что случилось?

— Ты не должна этого делать. Мы ведь говорили об этом вчера, помнишь?

— Всего один стаканчик.

— Тебе нельзя даже одного.

У нее в сумке небольшая аптечка — транквилизаторы, стабилизаторы, антидепрессанты, которые необходимо принимать в определенных сочетаниях в разное время, но алкоголь или энергетики сводят все лечение на нет, и накануне она торжественно поклялась мне по телефону, что не притронется ни к тому, ни к другому. Ту же клятву она дала своей любовнице и психиатру.

Когда я напоминаю ей об этом обещании, она сердито отменяет заказ, но лишь самолет взлетает, велит принести ей двойное виски. Если я время от времени немного хлебну, это не причинит мне никакого вреда! Я немею от ее вызывающего поведения, а инцидент быстро приобретает характер развивающегося бедствия. Когда приносят еду, она опрокидывает ее на себя, потом, направляясь в туалет, чтобы замыть пятна, бесцеремонно перебирается через сидящего рядом пассажира. По мере продолжения полета она приходит в неистовство и начинает рыдать из-за того, что ей не разрешают выкурить сигарету, а когда после полуночи они прилетают в Бомбей, она всю длинную дорогу в такси безостановочно расстегивает и застегивает многочисленные карманы своего рюкзака и шарит в них в поисках какой-то пропажи. Когда они вселяются в отель, она немного успокаивается, но почти сразу же оставляет его в комнате, запирает за собой дверь и отправляется в ресторан на крыше, чтобы еще немного выпить.



В последний раз, когда она сорвалась с тормозов, годы тому назад, она в конце концов оказалась в кейптаунской клинике, истощенная и покрытая ожогами от сигарет. На лечение ушло несколько месяцев, и процесс его она фетишизировала в фотографиях, на многих из которых была обнаженной, выставляющей напоказ все свои раны. В ее представлении это было сексуально и не являлось поводом для стыда. Закончилось все несколькими сеансами электрошоковой терапии, которые, как она позднее призналась мне, сама выпросила в качестве альтернативы самоубийству.

Отчасти чтобы избежать повторения подобного сценария, он пригласил ее поехать с ним в это его третье путешествие в Индию. Он отправляется туда на полгода, и план состоит в том, чтобы Анна провела с ним первые два месяца. Вначале всем казалось, что это хорошая идея. Дома, в Кейптауне, у нее престижная работа, очень высокие личностные и профессиональные показатели, а также будущее, исполненное впечатляющих перспектив. Обычно она более чем соответствует задачам, которые выдвигает перед ней эта работа, и набрасывается на их решение с рвением, которое сейчас, задним числом, кажется подозрительным. Но в настоящий момент и ее работа, и ее человеческие отношения оказались под угрозой из-за перенапряжения, а это означает, что ей нужен отдых. Два месяца вдали от дома — шанс снова обрести себя и стабилизироваться. Быть может, это именно то, что ей нужно.

Начало выдалось трудным, размышляет он. Когда они доберутся до пункта назначения, станет легче. Они направляются в крохотную рыбацкую деревушку в Южном Гоа, где он провел две предыдущие зимы. Там будет нечего делать, кроме как валяться на солнце, совершать длинные прогулки по берегу или плавать в теплом море. Несомненно, праздное времяпрепровождение ее успокоит. К тому же, как сказал ее психиатр, потребуется недели две, чтобы лекарства начали должным образом действовать. Впереди лучшие времена.

Однако, прежде чем они смогут полностью расслабиться, предстоит доехать до их деревушки. На следующий день в дороге разыгрывается новая драма. Он строго следит за выполнением медицинских предписаний и даже в поезде, который мотает из стороны в сторону, заставляет ее правильно отсчитывать количество всевозможных таблеток. Когда она начинает их глотать, он отворачивается, но боковым зрением замечает, как дергается ее рука, выбрасывая таблетку в окно.

— Что ты делаешь?!

Она мгновенно разражается слезами:

— Я не могу их принимать, эти транквилизаторы выбивают меня из колеи, я не в состоянии нормально функционировать.

Он чувствует укол жалости, на этом раннем этапе ему еще хватает терпения и сострадания.

— Анна, ты должна их принимать, организм скоро привыкнет.

Впоследствии, изучив инструкции психиатра, он узнает, что она вдвое превышала дозу транквилизатора, и когда этот дисбаланс был выправлен, оказалось, что лекарство перестало на нее действовать. Большую часть пути она спит, между тем как он смотрит в окно на меняющийся пейзаж. Он рад возможности спокойно подумать, пока простор сухих долин постепенно замещается буйной растительностью влажного знойного Гоа.

Теперь он мужчина средних лет, и его манера путешествия изменилась. Он стал менее подвижным, проводит больше времени в одном месте, без былой юношеской страсти к метаниям. Но в этом новом образе действий таятся свои проблемы. В одном из предыдущих вояжей в Индию, застряв в маленьком городке на самом севере страны в ожидании завершения каких-то бюрократических формальностей, он осознает, что у него начинают складываться определенные связи с этим местом, — он то дает деньги больному человеку на лечение, то вызывает ветеринара к бездомной собаке, — сплетается паутина привычек и социальных рефлексов, от которых он прежде и пытался бежать, отдаваясь путешествиям. Теперь он задумывается, не сделал ли он еще один шаг на этом пути, взяв с собой в поездку подругу, обремененную проблемами. Они еще не доехали до места, а он уже слышит тревожные аккорды, звенящие внутри. Но монотонное движение и жара вызывают оцепенение, и он немного успокаивается к вечеру, когда поезд проезжает мимо последних рисовых полей и озерцов синей воды между пальмовыми деревьями. Анна просыпается и в изумлении смотрит в окно.

— Мы еще не приехали?

— Почти приехали.

Солнце уже садится, когда они достигают Маргао, грязного суматошного городка, похожего на бесчисленное количество других таких же, мимо которых они проезжали, но, к счастью, им нет нужды задерживаться в нем. Пункт их назначения находится в двадцати минутах езды на авторикше[10] по дороге, бегущей среди буйной зелени в последних золотистых лучах медленно гаснущего над головой света, и в какой-то момент, пока они едут, она кладет ладонь на его плечо и говорит:

— Как здесь красиво. Спасибо, что привез меня сюда. Я так рада, что я здесь.

Когда они прибывают в маленькую семейную гостиницу, где он обычно останавливается, их радушно встречают знакомые лица, для них зарезервирована изолированная комната. Он принимает душ, а когда спускается в ресторан, она уже пьет джин с тоником.

— Да ладно тебе, — восклицает она, видя выражение его лица, — я на отдыхе, чего ты от меня хочешь.



Они с Анной добрые друзья, она ему как сестра, человек, которого он любит и который умеет его рассмешить. Человек, которого он хочет защитить. Именно в этом качестве он и сопровождает ее теперь, как ее страж. В последнем телефонном разговоре перед вылетом из Кейптауна, том самом, во время которого она пообещала ему не пить, она спросила почти вызывающе: а ты готов? Думаешь, что справишься со мной? Он ответил легкомысленно, не задумываясь: конечно, справлюсь. В то время это не казалось ему трудной задачей, потому что он всегда оказывал на нее успокаивающее, отрезвляющее влияние, она всегда слушалась его. Но теперь, всего через несколько дней после начала путешествия, он понимает, что на сей раз игра идет по другим правилам. До сих пор они всегда были на одной стороне, теперь она словно переметнулась в другой стан, в стан тех или того, чего он не знает, хотя постепенно начинает понимать, что опасность, грозящая Анне, сила, от которой ее надо защитить, находится внутри ее самой.

Первое представление о том, насколько могущественна эта сила, он получает, когда из чистого любопытства принимает полтаблетки ее транквилизатора. Эффект сокрушителен. Он сметен, положен на лопатки на целых двенадцать часов и весь следующий день ощущает слабость и чувствует себя не в своей тарелке. После этого он начинает смотреть на нее по-новому. Она глотает транквилизаторы три раза в день, и, похоже, они ее больше не тормозят. Что же это такое, что владеет ею изнутри и правит с такой яростью и властностью?

Ее болезнь, о которой он привыкает думать как о существе, отдельном от Анны заставляет ее вести себя беспокойно и экстравагантно. Пьянство лишь одно из проявлений, есть и другие. Она одержима потребностью постоянно упаковывать и распаковывать свой рюкзак, это желание овладевает ею в любое время дня и ночи, и тогда начинается маниакальное дергание молний, а на кровати вырастают стопки одежды. Он с озабоченным изумлением смотрит, как она раскладывает разные предметы одежды по кучкам — сюда рубашки, туда брюки, платья в третье место — и каждую кучку прячет в отдельный пластиковый пакет с надписью. Когда он говорит ей, что это безумие, она смеется и соглашается с ним, но это не удерживает ее от перекладывания рюкзака всего через два часа. И встает она каждое утро с первыми проблесками света. Ей прописали снотворное, которое она должна принимать каждый вечер, но она зачастую не дает себе труда следовать предписанию, и тогда он просыпается от шума — это она бродит в поисках чего-то, выходит на балкон выкурить первую сигарету. Прости, я разбудила тебя, я старалась все делать тихо. Похоже, и другие лекарства не действуют на нее. Ее настроение продолжает бешено скакать между бурной радостью и отчаянием, она может хохотать за завтраком и рыдать в середине утра. Он не знает, как справляться с этими крайностями.

Тем не менее им удается ладить. Пляж находится прямо в конце дорожки, и они каждый день нежатся там часами. Совершают прогулки, плавают, Анна делает сотни фотографий, ненасытно щелкая затвором объектива, квадратиками снимков всасывая в свою камеру мир — рыбацкие лодки в море, солнце, восходящее и на закате, капли воды на темной коже, лица проходящих мимо людей. Когда теперь, годы спустя, я смотрю на эти фотографии, они пробуждают во мне тогдашнее ощущение идиллии и невинности, которого, вероятно, не было даже тогда. Хотя по предыдущим приездам я знаю, какое это прекрасное место, и если время от времени воздух оглашается предсмертным визгом свиньи, что ж, и в раю забивают свиней.



Это случается в один из первых вечеров, когда они вместе сидят на балконе. Она говорит, что было бы приятно, если бы они могли предаться любви. Он смотрит на нее с удивлением.

— Я знаю, что это невозможно, — поспешно добавляет она, — просто я так подумала.

Следует долгая тишина. Их комната располагается на втором этаже, вровень с верхушками растущих во дворе пальм, и в последних отблесках света их листья окружает мягкое отраженное сияние.

— Анна, — говорит он, — мы не можем.

— Я знаю, знаю. Забудь.

— Твоя возлюбленная — мой лучший друг. И я не могу воспринимать тебя в таком качестве.

— Я этого и не говорила.

— В любом случае я думал, что мужчины тебе безразличны.

Она хихикает:

— Знаешь, я в этом не так уж уверена. Иногда мне приходит в голову.

Это что-то новое. Он знает, что у нее были серьезные романы с одним или двумя мужчинами, но уже довольно давно, в последние годы ее привязанности категорически склонились в другую сторону. Интересно, не является ли ее состояние просто реакцией на напряженность, которая сложилась в ее отношениях с партнершей? Анна ни разу не написала ей в Кейптаун, ни разу не позвонила, а когда он попытался предложить ей это, покачала головой и сказала, что ей не хочется, что между ними все кончено. Он же знает, что партнершу Анны ранит ее молчание.

Он не настаивает, это не его дело — в любом случае через несколько дней ее настроение изменится, — однако испытывает необъяснимое чувство вины, когда то ли тем же вечером, то ли вскоре после него она входит в комнату с каким-то американцем. Позднее она ему говорит: мы не спали друг с другом, только дурачились, но, Боже мой, как приятно, когда тебя обнимают и особым образом прикасаются к тебе.

Это ставит его в ужасное положение. Как сохранить преданность обеим? Он постоянно поддерживает связь с подругой Анны, сообщает ей о ее состоянии, но как сказать о том, что случилось? Между тем Анна рассчитывает на его молчание; если он проговорится, она сочтет это предательством. Он злится, что она втянула его в эту двусмысленную игру, и испытывает облегчение от того, что американец струсил. Следующим вечером, когда она пытается склонить его к близости, американец говорит, что должен отправить какое-то очень важное электронное письмо, а утром уезжает в город.

Она не сдается. Идея втемяшилась ей в голову, и она ищет способ ее реализовать. Она на редкость привлекательная женщина, а в нынешнем состоянии особенно, такая худенькая и горящая внутренним огнем. Вокруг нее крутятся разные мужчины. Через день или два она знакомится с Жаном, пятидесятилетним французским путешественником, живущим в той же гостинице. Когда, отправив несколько электронных писем, я возвращаюсь тем вечером в номер, они сидят на балконе, воркующие и хихикающие. Жан принял немного моих транквилизаторов, чтобы расслабиться. Хочешь тоже? Нет, благодарю. Я отступаю в комнату. В этот момент я отступаю от этой пары и в другом смысле. Я не сообщаю подруге Анны о Жане и нахожу способ разумно объяснить самому себе свое молчание: это, мол, всего лишь легкомысленный курортный флирт, ничего более, через несколько дней он уедет, а ей это, может быть, даже полезно. И как можно воспринимать Жана всерьез — унылый, мертвенно-бледный человек, меланхолически-безучастный, высокопарно произносящий пошлости. У себя в Париже он работает строителем и попутно занимается скульптурой. Утверждает, что когда-то танцевал с Нуриевым.

Видно, именно это искала Анна, она серьезно увлеклась им, вдруг началось — Жан это, Жан то. В конце концов они, взяв напрокат лодку, отправляются на несколько дней куда-то дальше вдоль побережья. Мне это не нравится, я пытаюсь отговорить ее, но она лишь смеется: у меня все прекрасно, не беспокойся обо мне. Он и правда слишком суетится вокруг нее, вероятно, его заботливость лишь усугубляет ситуацию. Может, ей и впрямь лучше немного отдохнуть от него. Он и сам испытывает облегчение, пусть и смешанное с сомнением, приятно сбыть ее с рук хотя бы ненадолго. Ведь он приехал сюда не только в качестве дуэньи, ему нужно поработать, и, пользуясь ее отсутствием, он принимается за дело, исписывая словами страницу за страницей. А с Анной он договаривался, что, когда Жан отбудет домой, они поедут на юг, так что очень скоро эта интермедия закончится.

Все оказалось не так просто. За несколько дней в обществе Жана Анна вбила себе в голову, что он ее будущее и ее судьба. Вернувшись, она только и делает, что ведет безумные разговоры о том, что хочет переехать жить во Францию, родить от него ребенка, и чем дальше, тем неистовей становятся эти бредни. Маленький роман превращается в серьезные отношения, пусть только в ее воображении, и это несмотря на то что Жан отказывается от близости с ней. Кажется, что свою предыдущую жизнь в Кейптауне она аннулировала. Страшнее всего, что Жан не догадывается, насколько она больна, он воспринимает ее состояние как дурной спектакль, участвовать в котором ее вынудили те, кто манипулирует ею, а твердит ей: ты должна просто верить в себя, и тебе станет лучше, незачем глотать все эти таблетки. Она охотно повторяет все эти псевдопремудрости в надежде, что я соглашусь с ними, но чего она мне не говорит, так это того, что он угощал ее травкой и кокаином в сочетании с гигантским количеством алкоголя. По возвращении она выглядит заметно более распущенной, раздражительной, и эта деградация кажется ей свободой, чем-то, чему она должна следовать, чтобы поправиться.

В таком опасном состоянии мы уезжаем, оставив позади Жана и Гоа. Я пребываю в некоем заблуждении, будто движение пойдет ей на пользу, будто ощущение проплывающей мимо жизни может приостановить ее внутренний раздрай. И поначалу все идет хорошо. Несколько дней они проводят в Кочине, совершают круиз по озерам и каналам штата Керала. Но к моменту приезда в Варкалу, город, расположенный на вершине скалы далеко на юге, напряженность между ними начинает сказываться. За Анной нужен постоянный присмотр, иначе она впадает в депрессию. Она не может спокойно просидеть и несколько минут без того, чтобы не прийти в страшное возбуждение. Она без конца что-то ломает, натыкается на мебель или падает. Разговоры о Жане нескончаемы и бредовы. Точно так же, как распаковывание и упаковывание рюкзака, которое давно перестало быть занятным. Стоит оставить ее одну даже ненадолго, она тут же вступает в потенциально опасные контакты с незнакомцами. Однажды например, подралась с какой-то швейцаркой, которая якобы плохо обращалась на пляже с котенком, а в другой раз позволила какому-то сомнительному пожилому мужчине, остановившемуся в том же отеле, делать ей массаж тела в его номере.

Ему приходится постоянно бегать за ней, в панике стараясь удержать или ликвидировать последствия. Он начинает чувствовать себя сварливой незамужней теткой, всегда озабоченной и несчастной, а Анна принимает на себя другую роль, роль невинной девочки, на которую незаслуженно нападают, ее широко открытые глаза смотрят с обидой и испугом. За словами, которые они произносят вслух, подспудно идет другой диалог, в котором она предстает жертвой, а он настырным обидчиком. Мне не нравится эта роль, я пытаюсь отойти от нее и порой действительно не могу понять, кто из нас не в себе. Кроме всего прочего, он боится, что наступит критический момент, потому что реального влияния на нее он не имеет. Если он попытается проявить авторитет, а она откажется повиноваться, что тогда делать? Если она шагнет за дверь с рюкзаком, послав его к черту, то единственным выходом для него будет умолять ее. И тогда обоим станет ясно, у кого власть.

Ему начинает казаться, что внутри ее поселился чужой человек, темный и дерзкий, которому нельзя доверять, который хочет полностью поглотить Анну. Этот незнакомец пока осторожен, он ждет своего часа. Между тем женщина, которую он знает, вот она, и порой берет верх. Тогда Анна разговаривает вполне здраво, она его слышит, он может склонить ее на свою сторону, они могут вместе посмеяться над чем-нибудь забавным. Но темный незнакомец всегда появляется снова, лукаво посматривает из-за ее плеча, делает что-нибудь вызывающее, и Анна скукоживается почти до невидимости. Иногда они сосуществуют, сестрица Анна и ее жуткий близнец, и борются за верховенство. Неравная борьба — незнакомец, безусловно, сильнее, — но я продолжаю надеяться, что таблетки помогут ей одержать победу.

По натуре я человек не слишком терпеливый, и борьба изнуряет меня. Я дохожу до крайнего предела однажды днем по дороге с пляжа, откуда она бредет с совершенно пустым и заторможенным выражением лица. Я гляжу на нее с минуту потом тихо спрашиваю:

— Ты под кайфом?

— Да, — отвечает она с улыбкой. — Какой-то парень угостил меня косячком.

Он теряет самообладание. До сих пор он испытывал раздражение и огорчался, теперь это нечто другое, взрыв отчаяния.

— Вот, значит, как! Ты нарушила все данные тобой обещания, ты подорвала наше доверие к тебе. Предполагалось, что это не будут каникулы — ты будешь работать над собой, а посмотри, что вышло. Завтра я отвезу тебя в Бомбей и отправлю домой.

Гнев подлинный, но слова блеф, даже не закончив говорить, он понимает, что не сможет исполнить угрозу. Сейчас разгар сезона, рейсы забиты, почти нет шанса достать билет. А самое главное, он не может больше слышать этот свой ворчливый тетушкин голос и понимает, как неразумно это звучит — отослать ее домой на две недели раньше срока за какую-то одну затяжку.

Она плачет, как ребенок, но его сердце остается неприступным, резервы сочувствия иссякают. Когда ссора стихает, оба чувствуют себя опустошенными, и на следующее утро, в состоянии той же внутренней пустоты, он решает заключить с ней договор. Никаких наркотиков, за исключением тех, что прописаны врачом, и только один стакан спиртного в день. Первое же нарушение договора, и он приведет угрозу в исполнение.

— Договорились? — спрашивает он.