Разумеется, столь резкий поворот официальной политики на Ямайке не изменил порядков в одночасье. На острове по-прежнему проживали весьма почтенные люди, которые занимались буканьерством, как побочным занятием, а многие жили тем, что продавали буканьерам провиант, скупая у них в обмен добычу. Другие, составившие себе состояние пиратством, теперь снисходительно смотрели на тех, кто пытался следовать их примеру. Так что иной раз буканьерские суда еще заходили в Порт-Ройал под видом торговых или если у капитана имелось на руках официальное свидетельство, санкционирующее захват иностранных судов как меру по возмещению прошлого ущерба. Именно два таких капитана, Линч и Кук, навестившие Порт-Ройал, познакомились с новоявленным врачом Уофером и предложили ему принять участие в плавании к берегам Картахены.

Картахена не была истинной целью похода двух капитанов, и маловероятно, чтобы Уофер с самого начала поверил, будто принимает участие в честном торговом предприятии. Капитаны корсаров были известными фигурами, а у Лайонела Уофера имелся достаточный опыт в морских делах, чтобы узнать буканьера с первого взгляда. Так что, когда подписывался в плавание, он наверняка понимал, что связывается с очень сомнительной компанией.

На самом деле Линч и Кук направлялись к тайному месту встречи у панамского побережья, где сводная эскадра английских и французских буканьеров собиралась предпринять беспрецедентный и чрезвычайно опустошительный рейд через Панамский перешеек. Основной план предполагал, что авантюристы оставят свои суда в Карибском море, пройдут через джунгли перешейка и внезапно появятся на тихоокеанском берегу. Там они захватят достаточно испанских кораблей, чтобы снова стать морской силой, и продолжат захватывать и грабить испанские поселения по всему побережью. Дополнительной приманкой служила надежда захватить легендарный манильский галеон, доставлявший королевские сокровища Филиппин для перегрузки в городах Панама и Пуэрто-Бельо. Потенциальная добыча была огромна, но и риск не менее велик. Буканьеры не знали, сумеют ли найти путь через неизведанный гористый перешеек. В Тихом океане им предстояло плавать в незнакомых водах и без защиты обычных баз; а если бы они напоролись на оборонительные силы испанцев, очень немногие выжившие вернулись бы на оставленные на Карибах корабли. Чуть ли не единственным преимуществом был элемент неожиданности. Говорили, что испанский гарнизон на Тихоокеанском побережье убаюкан ложным ощущением безопасности и что даже пушки города Панама направлены в сторону суши, на дорогу из Пуэрто-Бельо, а не на гавань, где стоят на якоре торговые суда. Когда Линч, Кук и Уофер прибыли к месту рандеву у покинутого городка Номбре-де-Диос, буканьеры как раз занимались выборами предводителя для нового предприятия. Но еще до того, как сводные силы покинули берег, французы перессорились с англичанами и ушли на своих кораблях. Их уход оставил для эпического перехода через перешеек к Южному морю, как назывался тогда Тихий океан, 336 человек. Среди них был Лайонел Уофер и еще один путешественник, вскоре достигший мировой известности — Уильям Дампир, мореплаватель, ученый-экспериментатор, а позднее — капитан корабля королевского флота, занимавшегося «особыми исследованиями».

История вторжения буканьеров на Тихоокеанское побережье не касается Золотых Антил, и достаточно сообщить, что хотя налетчики при помощи индейцев-проводников успешно отыскали путь через перешеек, но надежды буканьеров не оправдались. Они выдержали несколько схваток с испанскими патрульными судами на Тихом океане и некоторые из них сумели захватить, превратив в пиратские суда. Но задержка лишила налетчиков преимущества неожиданности, и на всем побережье поднялась тревога, испано-американские колонисты, по своему обыкновению, эвакуировались из селений, унося в горы все ценное, и дожидались, пока буканьеры потеряют терпение и уплывут восвояси. Те захватывали один полупустой город за другим и сожгли несколько дотла, не получив выкупа, но добыча оказалась скудной. Та же история повторялась на море. Испанские корабли либо не показывались на глаза, либо оставляли наиболее ценные грузы на берегу, укрыв в тайниках. Перехватить манильский галеон не удалось. Неудачи и нехватка продовольствия вызвали стычки среди буканьеров. Болезни и боевые потери уменьшили их число, и хотя это означало, что на каждого выжившего придется большая доля трофеев, налетчики лишились лучших, самых решительных капитанов. Шаг за шагом руководство теряло власть, и в совете буканьеров начались открытые ссоры. Новые главари избирались общим голосованием, и выбор не всегда оказывался удачным. Наконец, когда верховным командующим был выбран человек, известный своей некомпетентностью, значительная часть отряда возмутилась и откололась. Оставив основную группу продолжать кампанию, отколовшиеся, в том числе Уильям Дампир и Лайонел Уофер, решили самостоятельно вернуться через перешеек.

Решение было отважным: они уже знали, как устрашающе труден путь по Панамскому перешейку. Теперь их ожидали двойные сложности, потому что маленький отряд буканьеров был измотан и отступал. Не хватало провианта; многие были ранены и все тяжело нагружены добычей. Несколько человек утонули при переправе через лесные речушки, поскользнувшись и уйдя под воду вместе с грузом. Однако этому усталому маленькому отряду каким-то образом удалось избежать столкновения с испанской пограничной стражей Тихоокеанского побережья и укрыться в зарослях и лесах, покрывавших хребты Кордильер. Здесь-то, в дремучих, неизведанных горных лесах, неудачный взрыв пороха и превратил Лайонела Уофера в калеку.

Несчастье усугублялось тем, что случилось вдали от обычных мест, где действовали буканьеры. Панамский перешеек был дикой местностью, известной лишь как обиталище странных и примитивных индейцев, редко показывавшихся белым людям. Англичане понятия не имели, следует ли их малочисленной и слабой группе ожидать засады; к тому же существовал постоянный риск, что испанский патруль уже напал на след буканьеров и настигает, идя по пятам. К тому же запас продуктов подходил к концу и начинался сезон дождей. Через несколько недель вздувшиеся бурные потоки сделают всякое передвижение по перешейку невозможным, и только ежедневный форсированный марш давал надежду вернуться к кораблям, оставленным с малочисленной командой на карибском берегу. При таких обстоятельствах отряд никак не мог задержаться ради искалеченного врача.

Пять дней Лайонел Уофер с огромным трудом пытался поспевать за товарищами. Но однажды ночью чернокожий раб, несший его сундучок с хирургическими инструментами, сбежал в лес, прихватив с собой весь запас лекарств. Уофер пал духом. Лишившись возможности обрабатывать рану, он отказался от безнадежных усилий. Он сказал товарищам, что лучше свернет с пути и отдастся на милость индейцев.

Что характерно, Уофер не впал в панику. Он сознавал, что положение отчаянное, но он остался не один. С ним были двое буканьеров, решивших остаться, так как они были слишком измучены, чтобы продолжать путь. Оба, Ричард Гопсон и Джон Хингстон, оказались вернейшими спутниками. Гопсон, прежде чем сбежать и стать буканьером, был учеником аптекаря в Лондоне. Он, по словам Уофера, был «человек изобретательный и весьма сведущий». В самые мрачные дни он пытался развеселить товарищей, зачитывая им пассажи из греческой Библии, каким-то чудом сохранившейся у него в пути. Уофер пишет, что он переводил греческий текст «с листа для всякого, кто расположен был слушать». С Джоном Хингстоном, которого он кратко характеризует как «моряка», Уофера в странствиях по перешейку связала такая крепкая дружба, что они оставались вместе еще девять лет, разделив множество приключений и срок в джеймстаунской тюрьме, откуда наконец вместе вернулись домой, в Англию. Кроме этих замечательных спутников, к Уоферу вскоре присоединились еще два буканьера, Роберт Спрэтлин и Уильям Боумен, отбившиеся от отряда незадолго до того и блуждавшие по лесу в надежде догнать основную группу. Спрэтлин и Боумен наткнулись на тройку оставшихся, когда те отдыхали в деревне лесных индейцев, набираясь сил для продолжения пути к побережью.

Пятеро буканьеров не знали, что находятся еще на тихоокеанской стороне Кордильер. Между ними и безопасностью карибского берега стояла почти непреодолимая преграда: два хребта, протянувшихся вдоль перешейка. Короткие быстрые реки разрезали Кордильеры на сеть глубоких ущелий и крутых гребней. Тут и там в глуши пролегали пешеходные тропы индейцев, но требовался острый глаз следопыта, чтобы различить эти тропки, чужак же быстро сбивался с пути. Индейские тропы блуждали взад и вперед, независимо от направления, а когда полоса тропических дождей нависала над перешейком и ливень хлестал каждый день с монотонным постоянством, всякое движение делалось невозможным. В липкой грязи трудно было удержаться на ногах; крошечные ручейки, пересекавшие тропы, превращали те в русла потоков. Даже когда дождь прекращался, на путников непрестанно лило с деревьев. Огромные деревья поднимались на сотню футов над землей, их нижние ветви начинались над нижним горизонтом подлеска, обвивавшегося спутанным, почти непроницаемым ковром вокруг исковерканных стволов лесных гигантов. Синие, золотистые и красные цветы мерцали в зарослях и паразитировали на крупных ветвях, но их яркие пятна были лишь обманчивым украшением ландшафта, в корне враждебного пришельцу. Через эти заросли испанские конкистадоры некогда прорубили путь от карибского к Тихоокеанскому побережью и заложили на каждом по нескольку городов. Они назвали эти места «Дарьен» и возлагали на них большие надежды. Но города оказались эфемерными. Одни уже прекратили свое существование, другие едва держались в борьбе с суровой природой; и лишь немногие, такие как Панама, процветали, лишь потому, что нельзя было обойтись без порта для перевозки товаров между Испанией и Тихоокеанской империей. Испанцы не раз пытались вступить в единоборство с природой и обжить материковую часть Дарьена, но все попытки терпели поражение, и они наконец поняли, что надо держаться побережий. Даже слухи о золотых копях в глубине страны не могли заманить испанцев на постоянное жительство. Старатели забирались в Кордильеры, ненадолго останавливались на реках, мыли золото, когда позволяла погода, и поспешно возвращались на побережье с приближением дождей.

Только индейцам удавалось круглый год жить во внутренних областях Дарьена. Большинство селились на северной, карибской стороне Кордильер, и белые люди называли их «куна». Это наименование, возможно, возникло, когда первые европейцы, побывавшие в этих местах, на вопрос: «Кто ты?» — слышали в ответ: «Куньи», то есть «взрослый мужчина» на языке туземцев. Индейцы в некотором смысле извлекали пользу из неблагоприятных условий. Леса, Кордильеры и тропические болезни защищали их от чужаков, и, если не считать редких священников-миссионеров, обычно отступавших от первоначальных намерений в отчаянии или умиравших от лихорадки, индейцев в общем оставляли в покое. У них, безусловно, не было оснований радоваться пришельцам: это были гордые люди, придававшие большое значение чистоте крови и не позволявшие своим женщинам встречаться с чужаками, которых занесло в их глухие места. Подобно речным индейцам, с которыми познакомился в Гвиане Рэли, они жили в хижинах из тростника с кровлями из листьев и ходили почти голыми. Они спали в гамаках и рыбачили на долбленных каноэ, а в лесах охотились с луком и стрелами. Деревню окружали небрежно возделанные посадки, а в лесу индейцы собирали дикие плоды. Знакомы они были и с табаком — хотя больше нюхали дым, чем вдыхали его в легкие.

Для Лайонела Уофера и его спутников индейцы были пугающей загадкой. Буканьеры никогда не сталкивались с робкими лесными индейцами, не считая нескольких кратких встреч с кланами куна, когда налетчики двигались к Тихому океану, а такую сильную, хорошо вооруженную армию индейцы едва ли посмели бы атаковать. Теперь же Уофер с товарищами оказались полностью во власти аборигенов, причем дело осложнялось тем, что их коллеги из основного отряда буканьеров принудили нескольких индейцев служить проводниками на пути к побережью. Куна, вполне естественно, не желали покидать свои деревни незадолго до начала дождей, и буканьеры преодолели их упорство, прибегнув к силе. Это насилие поставило Уофера и его друзей в очень опасное положение. У них были все основания подозревать, что куна захотят отомстить отставшим. Такая перспектива не радовала, потому что ходили слухи, что куна, питая отвращение к пролитию крови, душат своих пленников над медленным огнем.

Но, как оказалось, куна были слишком предусмотрительны, чтобы сразу прикончить белых. Несколько горячих голов из деревенской молодежи громко требовали убить чужаков, нарушивших границы племенной территории, но совет старейшин призвал к осторожности — мол, благоразумнее подождать, вернутся ли похищенные проводники. Так что десять дней Уофер и его коллеги бродили по индейской деревне в напряженном ожидании и лихорадочной надежде, что буканьерам хватит благоразумия достойно обойтись с проводниками и отослать их обратно в деревню прежде, чем их соплеменники выйдут из терпения. Тем временем пятерке отставших пришлось туго. Куна с плохо скрытым пренебрежением поручили их одному из воинов, чья крытая пальмовыми листами хижина кое-как защищала от муссонных дождей. Однако деревня мало или совсем не заботилась об их пропитании. Напротив, писал Уофер, белым приходилось побираться и клянчить, подобно псам, и с благодарностью подхватывать любой кусок, презрительно брошенный в их сторону. А поскольку основную часть пищи составляли недозрелые бананы, куна явно злорадствовали, глядя, как белые люди мучатся животами.

К счастью, пятеро буканьеров оказались живучими и сумели продержаться, пока не нашелся индеец, который сжалился над ними. Этого индейца мальчиком захватили в плен испанцы, и он, прежде чем вернуться к своему племени, прожил некоторое время в доме епископа Панамы. Так что он немного говорил по-испански и мог служить отставшим переводчиком и учителем. К тому же он оказался настолько добросердечен, что, рискуя вызвать гнев соплеменников, вопреки обычаю совершил в темноте налет на общественные плантации и принес гроздь спелых бананов, которые и роздал благодарным англичанам.

Несмотря на свое глубокое недоверие к белым, индейцы не могли заставить себя пренебречь раной Лайонела Уофера, причинявшей ему большие страдания. Аборигены разработали удивительно действенную медицинскую систему, основанную на собиравшихся в лесу растениях и травах, и их лечение чудодейственно быстро исцелило рану английского врача. Доктор-куна разжевывал лекарственные травы в пасту и намазывал ею рваную рану на колене, покрывая ее вместо бинтов большими листьями банана. Такое лечение, с удивлением писал Уофер, «оказалось столь действенно, что за 20 дней применения мази, которую накладывали заново каждый день, я был совершенно здоров, не считая только слабости в этом колене, которая сохранялась еще долго, и онемения, которое чувствую и по сей день».

Увы, вся радость от быстрого восстановления здоровья Уофера сводилась на нет возраставшей враждебностью куна. Все сроки возвращения проводников с побережья давно прошли, и с англичанами с каждым днем обходились все более грубо. Когда они появлялись на людях, их встречали угрожающими гримасами, пинками, проклятиями и неприятными жестами. Какая судьба их ожидает, стало совершенно ясно, когда они увидели, что куна складывают костер для казни.

На их счастье, в этот критический момент деревню посетил Ласента, верховный вождь куна.

Вождь Ласента, если Уофер верно передает его имя, был замечательной личностью. Он сумел достичь верховной власти в обществе, организованном как множество очень слабо связанных между собой деревенских общин, разбросанных по лесу, и поддерживал свое влияние скорее силой характера, нежели открытыми военными действиями. Кроме того, как скоро выяснил Уофер, жил он довольно комфортабельно. Он построил для себя укрепленную деревню, стратегически расположенную на возвышенности между двумя реками и защищенную с суши густыми кактусовыми изгородями. Там он держал примитивный суд в окружении советников и стайки наложниц, насчитывавшей, по слухам, более пятидесяти привлекательных женщин, избиравшихся и отвергавшихся повелителем с возвышенным величием.

Когда Ласента прослышал о пяти отбившихся буканьерах, он немедленно явился на них посмотреть. И, поняв, что эти белые люди и их друзья могли бы, возможно, оказать ему помощь против старых врагов испанцев, он немедленно приказал, чтобы Уоферу и его спутникам позволили покинуть деревню и снабдили проводниками для перехода через лес. К тому времени Уофер чувствовал себя уже в силах передвигаться, так что он с четырьмя товарищами сразу отправился в путь в надежде догнать отряд прежде, чем тот достигнет побережья. Но в спешке они захватили с собой из пищи лишь немного сушеного маиса, и через три дня этот скудный рацион был съеден. Проводники тут же непринужденно указали им верную тропу через лес и повернули к дому, снова оставив англичан в непостижимой для них чаще.

Поначалу все, казалось, шло хорошо: путники двигались по тропе, прорубленной, как они полагали, основным отрядом буканьеров. Они со всей возможной поспешностью двигались по следу, пока тот не исчез. Тут они растерялись. Изгибы и повороты пути, густые заросли по сторонам, череда гребней и путаница рек и ручьев совершенно сбили их с толку. Без компаса, под густыми кронами леса, то и дело скрывавшими солнце, они не знали даже, в какую сторону идти. Еще более тревожными признаками были головокружение и слабость, потому что питались они только редкими ягодами, с опаской собранными в кустах. Без палаток и гамаков они проводили ночи, растянувшись на лесной земле, часто мокрые от дождей или от собственного пота в жарком влажном воздухе.

Побродив вокруг в поисках следа, пятеро англичан ненадолго воодушевились, обнаружив реку, текущую поперек тропы, и большое дерево, недавно срубленное, чтобы послужить мостом. Решив, что они все еще следуют за основным отрядом, буканьеры стали переправляться, оседлав мокрый ствол, как неоседланную лошадь, когда Боумен, не удержавшись на скользком стволе, опрокинулся в быструю воду. Это был слабый, хрупкого сложения человек, и ему приходилось тяжело с того дня, как он отбился от отряда, потому что он упрямо отказывался бросить хотя бы часть своей добычи. В мешке за спиной он тащил четыреста пиастров. Теперь, когда он кувырнулся в воду и скрылся из виду, Уофер и остальные не сомневались, что он пропал. Выбравшись на дальний берег, они двинулись было вниз по течению, но застряли в болоте. Переправившись назад, они пошли по противоположному берегу в поисках тела. К своему изумлению, они обнаружили целого и невредимого Боумена, все еще цепляющегося за свой кошель. Водоворот вынес его под удачно нависшую ветвь, и он сумел выползти в безопасное место.

Этот случай, когда гибель едва миновала Боумена, убедил путников, что они слишком слабы, чтобы одолеть трудный путь. Они еще один день прорубались сквозь становившиеся все гуще заросли, затем решили попытать счастья на реке. Они рассчитывали — как выяснилось, ошибочно, — что уже преодолели водораздел между реками, текущими на север, и теми, что впадали в Тихий океан. Так что они решили построить плот и сплавиться по течению до Карибского моря, где их могли подобрать проходящие лесорубы или буканьерское судно. Все пятеро принялись рубить стволы бамбука и связывать их лианами в два хлипких плота, но единственным орудием были старые тупые мачете, поэтому работа шла медленно, и стемнело прежде, чем плоты были готовы. Привязав их к берегу, путники решили переночевать на маленьком пригорке над рекой.

Едва Уофер уснул, разразилась тропическая гроза во всем ее величии. «Вскоре после заката, — писал он, — обрушился дождь, словно сошлись земля и небо; бурю сопровождали ужасные удары грома и такие вспышки молний с сернистым запахом, что мы чуть не задыхались под открытым небом…» Гроза бушевала час за часом, и дождевая вода, стекая с окрестных холмов, наполняла реку, пока та внезапно не перехлестнула через берега и не подступила к лагерю путешественников. Пригорок превратился в быстро уменьшавшийся островок, вода залила костер. В чернильной тьме, разрываемой лишь зазубренными языками молний, англичане думали, что настал их последний час. Оглушенные непрестанными раскатами грома, все пятеро утратили присутствие духа и бросились спасаться. Потеряв друг друга, они разбежались в разные стороны, выискивая дерево, на котором можно было бы спастись от потопа. Но вокруг росли в основном гигантские хлопковые деревья, с высокими прямыми стволами, на которые нельзя было взобраться. «Я был в большом смятении, — признавался Уофер, — и бежал, спасая собственную жизнь»; тут ему попалось сухое хлопковое дерево с выгнившей сердцевиной и дуплом в четырех футах над землей. Он прыжком влетел в это убежище и упал в пустоту ствола, как шмыгнувшая в гнездо белка. Там он и просидел всю ночь, «едва не скрутившись в клубок, потому что места недоставало, чтобы сидеть или стоять», а бурные волны зловеще бились в укрытие, пока врач не уснул в изнеможении. Проснувшись при дневном свете, Уофер увидел себя по колена в воде. К счастью, дождь и гроза с рассветом прекратились, и наводнение спало, ночные ужасы отступили. Уофер развернулся, сполз вниз и добрался до покинутого лагеря. Он звал своих спутников, но не получил ответа: наконец недельный голод и ужасные события ночи одолели. Чувствуя себя одиноким и брошенным, Лайонел в беспросветном отчаянии опустился наземь.

Так и нашли его спутники, которым тоже посчастливилось отыскать деревья, на которых они спаслись от потопа. Теперь, вернувшись в лагерь, промокшие и голодные, они обнимались со слезами на глазах и благодарили Господа за спасение. Но их ликование продлилось недолго, потому что, спустившись к реке, они обнаружили, что драгоценные плоты не пережили наводнения. Вода проникла в полые стволы бамбука, и полузатопленные плоты висели на натянувшихся причалах из лиан. Все надежды продолжать путь по реке рухнули.

Буканьеры впали в такое уныние, что всерьез подумывали вернуться тем же путем, каким пришли, и попытаться достичь той самой индейской деревни, где с ними так плохо обходились. Но даже это было невозможно без пищи. Поэтому они испытали большое волнение, когда, шаря в прибрежных зарослях, один из них наткнулся на олененка, крепко спавшего в чаще. Трепеща от предвкушения, умирающие от голода люди подкрадывались к добыче, пока не оказались от нее почти на расстоянии вытянутой руки. Тогда один из буканьеров приставил дуло ружья к шкуре животного и спустил курок. Но от волнения бедняга забыл вложить пыж, и, когда он выстрелил, пуля лениво выкатилась из ствола мушкета и упала на землю. Ружье безобидно громыхнуло, и олененок, разбуженный выстрелом, вскочил на ноги и бросился прочь. Кинувшись в реку, он благополучно переплыл на другой берег, оставив безутешных буканьеров утолять голод крошками от сердцевины съедобной пальмы, выковырянными кончиками кортиков.

Уофер и его спутники дошли до предела. Теперь они были так далеко от первоначальной тропы, что не надеялись найти обратный путь к деревне куна: случай со сбежавшим олененком только напомнил им, как они слабы и беспомощны в чуждом безлюдном лесу. С того дня, как их бросили проводники, они не видели живой души и понимали, что без помощи в этой глуши их ждет скорая гибель. В такой крайности Уофер с товарищами мудро решили держаться следа, оставленного стадом пекари, или диких свиней, проходивших через лес. Живя в деревне куна, англичане заметили, что пекари часто совершают набеги на банановые плантации индейцев, и теперь надеялись, что след свиней в конце концов приведет их к деревне, где удастся вымолить пищу.

Слабейший из них, Гопсон, пребывал уже в столь жалком состоянии, что постоянно отставал от остальных и задерживал их. Но теперь спутники уже не могли его дожидаться, потому что, не получив помощи, погибли бы все. Так что, оставив его полагаться на себя, буканьеры собрали последние остатки сил и побрели вперед, проползая под ветвями, аркой смыкавшимися над следом пекари. Наконец удача повернулась к ним лицом; след привел их к старой, заброшенной плантации, верному признаку, что неподалеку деревня. И здесь, на пороге спасения, в последний раз встрепенулись дремавшие в них страхи перед аборигенами. Мучительную минуту англичане медлили в нерешительности, споря, следует ли им объявиться перед куна. Но голод взял верх, и Уофер пошел вперед, чтобы вступить в контакт с индейцами. Его ужасный облик — заросший бородой, грязный белый — произвел сенсацию в деревне. Индейцы, оживленно переговариваясь, собрались, чтобы ощупать и осмотреть странное привидение со свалявшимися волосами и бледной кожей. Уофера забросали вопросами: откуда он и как сумел найти дорогу к затерянной в лесу деревне. Однако обессилевший хирург не в состоянии был понять взволнованных расспросов и, задыхаясь среди окруживших его людей, едва стоял на ногах. Наконец до него долетел запах из кипящего горшка с едой, и он театрально рухнул наземь в глубоком обмороке.

Целую неделю путники, включая и догнавшего их Гопсона, восстанавливали силы в индейской деревне. На сей раз к ним отнеслись очень гостеприимно, щедро и дружелюбно — накормили и приютили. Причина такой перемены заключалась в том, что пропавшие проводники куна наконец вернулись домой и радостно похвалялись коллекцией бусин, зеркал, ножей и ножниц, которые отряд буканьеров сумел купить на корабле французских корсаров, стоявшем у берега в том самом месте, куда вышли буканьеры. Весть о столь щедрых дарах, не считая премии в полдоллара с каждого члена отряда, распространилась по кланам, и те вели себя как дети, заполучившие нового и сверхщедрого дядюшку. Если прежде они хмурились и гримасничали, то теперь толпились вокруг Уофера и его друзей, охотно предлагая им помощь и проводников к берегу. От них англичане узнали, что плоты, затонув, в сущности, оказали им большую услугу, потому что буканьеры все еще оставались на тихоокеанской стороне водораздела, и, сумей они сплавиться по реке, как намеревались, неминуемо попали бы в руки испанцев, которые бросили бы их в тюрьму или казнили как пиратов. Теперь же куна с радостью выделили четверых сильных молодых воинов, чтобы проводить Уофера со спутниками через Центральные Кордильеры в правильном направлении. Англичан почтительно усадили в большое долбленное каноэ и быстро повели его на веслах вверх по течению. «Наше положение, — с заметным удовлетворением отмечал Уофер, — сильно улучшилось». Они с товарищами удобно расположились в каноэ, а индейцы быстро доставили их к деревне Ласенты, располагавшейся на полпути через перешеек.

В деревне Ласенты возникла непредвиденная заминка. Верховный вождь не утратил интереса к пяти странникам и, раз уж они попали к нему в деревню, решил присмотреться к ним поближе, чтобы понять, что это за люди. Он откровенно заявил, что из-за летних дождей пробраться по северным склонам невозможно, и настоял, чтобы пятерка буканьеров осталась у него, пока не исправится погода. Именно эта вынужденная задержка среди почти неизвестного в то время племени и обеспечила Лайонела Уофера обилием подробностей, которые он позднее изложил в своем отчете о необыкновенной жизни и обычаях диких индейцев Панамского перешейка.

Глава 14. Жизнь среди куна

В самом начале пребывания Уофера среди куна произошел драматический эпизод, словно сошедший со страниц приключенческого романа для школьников. Вскоре после прибытия англичан в деревню Ласенты заболела любимая жена вождя, и местные медики пытались ее исцелить. Пациентку раздели донага и усадили на камень в реке. Затем ее принялись обстреливать из особых маленьких луков миниатюрными стрелками. Местные доктора со всей возможной скоростью посылали эти стрелки в ее тело. Тетива была специально ослаблена так, что стрелы проникали в кожу не более чем на дюйм, «и если случайно они попадали в „воздушный сосуд“ (артерию) и проливалось немного крови, они (знахари) принимались прыгать и скакать со множеством смешных ужимок, радуясь и торжествуя». Лечение явно было весьма болезненным для бедной женщины, и Уофер, присмотревшись к ней, решил, что сумеет добиться большего и более безболезненного эффекта с помощью своего ланцета, который пронес сквозь все приключения в кармане, завернутым в промасленную кожу. Предложив вождю свои услуги, судовой врач был несколько обескуражен энтузиазмом Ласенты, желавшего увидеть искусство белого человека, и его настойчивым требованием, чтобы операция была произведена немедленно. Итак, Уофер наложил на руку женщины лангету из полоски коры и храбро проколол вену ланцетом. К несчастью, кровь хлынула такой струей, что его медицинская карьера едва на этом не закончилась: Ласента сильно рассердился и поклялся предать хирурга смерти, если женщина не поправится. Уофер, не смутившись, выпустил целых двенадцать унций крови, перевязал руку и отважно объявил, что женщине станет лучше на следующий день. К его большому облегчению, предсказание в точности исполнилось, что, конечно, создало ему неплохую репутацию. Сам вождь, придя к нему, принародно поклонился и поцеловал в благодарность руку. Восторженные жители пожелали доставить Уофера на носилках в соседнюю деревню, где ему позволили заниматься кровопусканием, сколько он того пожелает или сколько сочтут нужным пациенты. Завоеванный престиж и постоянные медицинские обходы открыли Уоферу доступ к самым строго охраняемым тайнам куна.

Английский хирург откровенно наслаждался новой славой, и, поскольку теперь занимал привилегированное положение среди индейцев, он скоро отринул прежние страхи и проникся к ним симпатией и восхищением. Это были, как он писал, высокие, стройные люди с крупным костяком и красивой осанкой. Будучи здоровы и деятельны, мужчины обыкновенно ходили обнаженными, ограничиваясь только футляром для пениса из серебра или золота, сделанном в форме конуса и державшимся на шнурке вокруг пояса. Женщины в обычное время носили только набедренную повязку, но по праздникам и особым случаям оба пола украшали себя длинными накидками из хлопка или травяной плетенки, а порой — выброшенной европейцами рубахой. И мужчины и женщины особенно гордились своими волосами, длинными, прямыми и черными, как вороново крыло, и считали длинные волосы признаком красоты. Все куна, равно мужчины и женщины, проводили много времени, расчесывая, укладывая и смазывая маслом свои прически. Все прочие волосы, кроме бровей и ресниц, удалялись, что было особенно мучительно для мужчин, которым приходилось терпеть, когда им с корнем выщипывали бороды: обязанность, исполнявшаяся их женами при помощи особых деревянных щипчиков. Популярностью пользовалась и краска для тела, так что воин куна в полной раскраске представлял собой ослепительное зрелище. Он был с головы до ног изукрашен фигурами птиц, зверей, людей и деревьев, нарисованных на его тщательно смазанной маслом коже красной, желтой и пурпурной растительными красками ослепительной яркости. Художницами выступали женщины, занимавшиеся росписью с большим усердием, присев на корточки перед своими мужьями в окружении калабашей с краской и используя вместо кисточек разжеванные кончики прутиков. Некоторые воины дополняли раскраску татуировкой, но Уофер заметил, что такие были сравнительно редки, потому что щеголи предпочитали сменять цвета по прихоти и не желали терпеть долгий и мучительный процесс татуировки, производившийся острым шипом. По просьбе одного из туземцев Уофер однажды попытался удалить надоевшую татуировку и с удивлением убедился, что, хотя он снял почти всю кожу, узор все еще проступал. Самому ему так понравился обычай раскрашивать кожу, что врач-англичанин вскоре отказался от европейской одежды и ходил голым, как куна. Затем он уговорил одну из женщин покрыть его такой же яркой и сложной росписью и в этаком павлиньем наряде разгуливал по деревне.

Перенял Уофер и еще одно характерное украшение куна: пластинку на губах. Маленький плоский кусочек металла, губная пластинка, имел овальную форму и выковывался из серебра или золота со щелью на одном конце. Щель цеплялась за носовую перегородку, слегка ее защемляя, так что пластинка свисала на рот и ложилась на нижнюю губу. Такие пластинки использовали только мужчины (женщины носили тяжелые золотые серьги в проколотых ушах), и, поскольку считалось особенно важным держать губные пластинки в безупречной чистоте, их часто начищали песком. На охоте их заменяли на маленькие и более удобные, а когда ели и пили, или снимали совсем, или приподнимали одной рукой. Однако, как замечал Уофер: «Ни пластинки, ни кольца не мешали разговаривать, хоть и болтались на губах».

Праздники, до которых вождь Ласента был большой охотник, следовали всегда одному и тому же порядку. Сначала проходил торжественный прием гостей: каждая делегация вступала в деревню отдельно от остальных, и во главе группы гордо маршировали мужчины. За мужчинами тянулась цепочка женщин, нагруженных корзинами со всем необходимым для празднества — ожерельями, бусами, рубахами, чашками и запасом провизии. Нарядившись, гости собирались в длинном доме деревни — общественном строении, служившем убежищем в случае войны и банкетным залом в праздники. Внутри длинного дома и на деревенской площади начинались танцы под звуки флейт и барабанов, а затем следовало большое барбекю, обычно из дикой свиньи. И наконец, когда с танцами и едой было покончено, приходил черед выпивки. Длинный дом закрывали, оружие убирали подальше на случай пьяной драки, а женщин отсылали в угол длинного дома, откуда им полагалось приглядывать за своими мужчинами и наполнять опустевшие чаши. Затем, от души отрыгиваясь, мужчины принимались провозглашать бесконечные тосты друг за друга, каждый раз после тоста выплескивая из чаш последние капли и громко требуя налить заново. Таким образом поглощалось неимоверное количество пальмового вина и кукурузного пива, а когда спиртное начинало оказывать действие, мужчины один за другим валились на пол. Тут выходили женщины, подбирали своих павших героев и перетаскивали их в гамаки, где мужчины отсыпались, храпя, как свиньи, между тем как женщины обтирали их тела мокрыми губками, чтобы им не было жарко.

Полная попоек, пиров и охот, повседневная жизнь куна шла вполне беззаботно. По мнению Уофера, индейцы ни в чем не испытывали недостатка, помимо надежного источника соли, которую в лесу трудно раздобыть. Окружающий лес и банановые плантации в изобилии снабжали куна пищей: их дома легко строились из местных материалов, и они жили настолько изолированно, что почти не имели врагов. В сущности, индейцы Дарьена вели кроткое существование. Мужчины не били своих жен, с детьми обращались хорошо, если не баловали, и семьи проводили целые дни, не имея более серьезных дел, чем поплескаться в реке или ручье, протекавших у каждой деревни.

Чтобы лучше понять обычаи куна, Уофер добровольно взялся за изучение их языка. Предприятие оказалось непростым, потому что язык куна необычайно труден для произношения, богат глубокими горловыми, частыми придыханиями и безударными призвуками. Уофер, как ни странно, неплохо справлялся, найдя в нем сходство с гэльским языком, который изучал в юности, что помогло ему достаточно быстро перенять произношение. Куна, разумеется, сильно позабавило желание белого человека говорить на их языке, и они готовы были часами сидеть со своим учеником, наставляя его и безжалостно высмеивая ошибки произношения. Много лет спустя, когда Уофер записывал свои наблюдения, он сумел составить основной алфавит языка, который интересен этнографам и два столетия спустя.

Воистину мало что укрылось от глаз любознательного английского доктора. Он описывал брачные праздники, заканчивавшиеся тем, что вся свадьба выбегала из деревни в ближайший лес, чтобы расчистить для молодых новую плантацию под бананы; он изучал премудрости изготовления корзин, сплетенных так плотно, что в них можно было держать воду. Он наблюдал, как дети учатся обращаться с луком и стрелами, пока не достигают такой меткости, что за двадцать шагов раскалывают бамбуковую трость, и записывал рецепты снадобий, применяемых знахарями. Горькая тыква, например, помогала от трехдневной лихорадки и запора. И он, подобно Дику Уиттингтону, собирался завезти в деревни куна кошек, чтобы избавить их от крыс и мышей, осаждавших хижины.

Лайонел Уофер три месяца прожил среди панамских индейцев и к концу этого срока, несмотря на тоску по дому, приобрел у них такую популярность, что беззаботный доктор стал всерьез сомневаться, отпустит ли его когда-нибудь Ласента. Вдобавок, четверо его спутников не скрывали, что не разделяют его пристрастия к туземному образу жизни и мечтают вернуться. Разумеется, из всех белых один Уофер обладал достаточно высоким положением и знанием языка, чтобы тактично затронуть эту тему перед Ласентой. Ему наконец представилась такая возможность во время большой охоты, которую время от времени устраивал верховный вождь. Такие охоты были грандиозными, почти средневековыми предприятиями: все мужское население округи выстраивалось кордоном в лесу и гнало перед собой дичь. Теоретически после этого собаки индейцев загоняли диких свиней (оленей не трогали, поскольку у куна было табу на поедание оленины) и задерживали их, пока не подоспеют лучники. Однако охотничьи собаки куна, по словам Уофера, были просто трусливые дворняжки, так что свиньям, как правило, удавалось скрыться. «На моих глазах за день подняли около 1000 (свиней) в разных рощах, — презрительно писал он, — убили же из них, помнится, всего двух». А в тот раз собаки оказались еще более неловкими, чем обычно, и Ласента со своими охотниками, пробегав целый день за лающей сворой, не добыл ни единой свиньи. Уофер тактично предложил измученному вождю, если он отпустит англичан на родину, прислать ему свору хороших английских псов. Поначалу Ласента и слышать об этом не хотел, уверяя, что Уофер слишком ценен, чтобы без него обойтись. Однако позднее он передумал и неожиданно позволил Уоферу уйти на условии, что тот вернется при первой возможности и на всю жизнь останется с куна. Уофер, возможно, домысливая приятное, добавлял, что вождь обещал ему в жены одну из своих дочерей, если он вернется к племени.

Оставив Ласенту продолжать охоту, Уофер поспешил вернуться к товарищам, чтобы сообщить им радостное известие. На следующий день пятеро путешественников вышли в путь к карибскому побережью. Их сопровождали несколько воинов и вьючный караван из женщин, несущих корзины с едой, гамаки, к которым успели привыкнуть буканьеры, и узел с европейской одеждой Уофера, тщательно свернутой до времени, когда она снова понадобится голому раскрашенному хирургу с болтающейся на губе пластинкой.

Сезон дождей подходил к концу, но путь к побережью оказался нелегким. В одном месте при переходе через Кордильеры, по словам Уофера, «индейцы провели нас по гребню, столь узкому, что нам приходилось садиться на него верхом, и сами индейцы предприняли ту же предосторожность, передавая луки, стрелы и багаж из рук в руки». В другом месте, где тропа проходила по краю пропасти, ненасытно любопытный Уофер, желая разглядеть, что делается внизу, лег наземь и высунул голову за край обрыва, между тем как двое спутников сидели у него на ногах, чтобы не дать ему кувырнуться в бездну. Но облака внизу скрывали дно пропасти, и пришлось ему удовлетвориться записями о головокружении, вызванном внезапным переходом от парных низинных лесов к разреженному воздуху Кордильер.



Пока Уофер с четырьмя спутниками жил среди куна, их товарищи из основного буканьерского отряда тоже не бездельничали. После того как буканьеры вышли к Карибскому морю и отпустили проводников, их взял на борт французский корсар. Следуя на его корабле к северу, они повстречали английское судно и перешли на него. Вскоре после того они настигли испанское суденышко, захватили его и превратили в буканьерский корабль. Затем удача отвернулась от них. Шторм оторвал их от второго английского судна, а мощная эскадра испанской «гарда костас», вышедшая в рейд против флибустьеров, загнала обратно на юг. К августу буканьеры снова очутились на том же участке побережья, где их подобрали французы. Естественно, их интересовала судьба оставленных в лесу людей, поэтому буканьеры выстрелили из пушки, чтобы привлечь внимание живших на берегу индейцев. От берега тут же отошло несколько каноэ, и, к радости буканьеров, первыми поднялись на борт четверо из пятерки, которую они уже считали мертвыми. Но корабельного врача Уофера они не увидели, пока один из буканьеров не присмотрелся внимательнее к компании индейцев, вскарабкавшихся на судно вместе с отставшими. Там, «среди моих друзей индейцев, в их наряде, голый, не считая повязки на поясе, раскрашенный, как они, и с носовым украшением, свисающим на губу», был Лайонел Уофер, донельзя довольный удачным розыгрышем.

Несчастный ученый Гопсон со своими греческими текстами и библейскими утешениями недолго прожил после спасения. Всего через три дня после встречи с соотечественниками бывший ученик аптекаря умер и был похоронен в море, уже в виду берега, к которому с таким трудом добирался. Спрэтлин и Боумен, по-видимому, вернулись к прежней жизни и продолжали грабить и торговать, пока не погибли или не скопили достаточно добычи, чтобы уйти в отставку; о них больше ничего не известно. Между тем Уофер и Хингстон остались на виду. Еще год пробуканьерствовав в Карибском море, они приняли участие в новом рейде на Тихий океан. На сей раз, вместо того чтобы с великим трудом пробираться через перешеек, они обогнули мыс Горн на борту знаменитого пиратского судна «Бачелорс делайт», объявившись у испанских берегов Тихого океана и, на пару с другим буканьерским кораблем, дерзко преследовали манильские галеоны. Здесь снова скрестились дороги Уильяма Дампира и Лайонела Уофера: они четыре года были рядом, в сражениях, налетах и бегствах во время этого второго тихоокеанского рейда. Однако затем Дампир решил двинуться дальше на запад и проплыл через Тихий океан в восточную Индию. В пути он пережил множество поразительных приключений: от кораблекрушения до случая, когда его едва не съели голодные товарищи по команде. Обогнув земной шар, он наконец возвратился домой, в Англию… Тем временем Уофер и Хингстон двигались в противоположном направлении. Они вновь обогнули мыс Горн и вернулись в Карибское море, имея при себе порядочную, если не огромную, груду сокровищ.

Но Золотые Антилы уже не давали убежища буканьерам. За четыре с половиной года второго рейда в Южное море английские власти ввели политику вооруженного давления с целью выжить буканьеров из Карибского моря. Английское правительство объявило период амнистии, когда всякий сдавшийся буканьер получал королевское помилование, а затем военные эскадры блокировали излюбленные места обитания буканьеров, задерживая и допрашивая подозрительные суда и выслеживая всех нераскаявшихся буканьеров. Так что Уофер и Хингсон, вернувшись с Тихого океана, попали прямо в осиное гнездо и очень благоразумно решили скрыться.

Вместе с капитаном Эдвардом Дэвисом, командовавшим «Бачелорс делайт», они скрыли свои имена и при первой оказии взошли на борт торгового судна, шедшего в североамериканские колонии. Там они надеялись раствориться в гостеприимных просторах Виргинии — колонии, славившейся тем, что власти ее не слишком совали нос в дела проезжих моряков, если только те щедро тратили деньги. Но и виргинская лазейка оказалась перекрыта. Правительство колонии постоянно осаждали английские флотские офицеры и их береговые агенты, чье рвение усиливалось тем обстоятельством, что им полагалась доля перехваченной у буканьеров добычи. Флот стерег бухты и подходы к Виргинии, и Уофер с Хингсоном и Дэвисом, не ведая того, попали в ловушку. Они попытались проскользнуть сквозь кордон сторожевых судов, покинув купца, доставившего их с Кариб, и пробирались вдоль берега на гребной шлюпке, когда напоролись прямо на патрульный корабль его величества «Квакер».

В шлюпке у захваченных буканьеров нашлась неопровержимая улика: добыча, награбленная за годы на Антилах и в Тихом океане. Хуже того, с Дэвисом был раб-негр, на которого нельзя было полагаться, что он подтвердит историю, будто они — достойные моряки, всю жизнь честно торговавшие на Карибах. Флотские, рвавшиеся заполучить свою долю, произвели тщательную инвентаризацию содержимого шлюпки. Имущество буканьеров, как и личное имущество попавшего на плаху Рэли, представляло микрокосм их жизни. Согласно официальному документу, доля Уофера составляла: «В одном мешке 37 серебряных пластин, две раковины, семь блюд, серебряное кружево, несколько сломанных чаш, мешок для взвешивания серебра, бечевка и прочее, общим весом 74 фунта. Три мешка с меткой ЛУ, содержащие 1100 долларов или около того. В сундуке с меткой ЛУ кусок материи и несколько старых вещей, старая разбитая тарелка и несколько маленьких плетенок общим весом 84 фунта».

У Хингстона оказался подобный же багаж, включавший восемьсот пиастров, а Дэвису приписали три мешка испанских денег, сундук, полный обломков серебряных предметов, и несколько изящных нарядов. Скрупулезный флотский писарь прилежно отметил, что в мешке Дэвиса содержалось «грязное белье» и «две бумажные книги, весьма существенные для этого дела». Последняя статья была особенно прискорбна для пленников, поскольку книги эти, вероятно, были судовым журналом «Бачелорс делайт».

Представ перед виргинским судом, буканьеры оправдывались до смешного неуклюже. Уофер с видом оскорбленной невинности твердил, что капитан Дэвис ему совершенно незнаком и он никогда его не видел до того дня, когда оказался вместе с ним в шлюпке. Он признавал, что знает Хингстона, но только потому, что оба занимались в Вест-Индии общим бизнесом. Они вели законную торговлю, а испанские серебро и пиастры скопились у них потому, что их клиентами были в основном испанцы и буканьеры. Больше того, основная часть этого имущества была доверена им заболевшим другом. Учитывая все это, флот должен немедленно вернуть ему его добро.

Естественно, поверить таким небылицам было невозможно, а последние надежды обвиняемых разлетелись в прах, когда главным свидетелем был выставлен негр-раб, показавший под присягой, что Дэвис возглавлял нашумевшую пиратскую экспедицию в Южное море, а Уофер и Хингстон были в его команде. Перед Уофером и его товарищами замаячила виселица, тем более что флот настаивал на скором правосудии и немедленном дележе трофеев. К счастью для преступников, виргинский суд, которому надоело постоянное давление со стороны офицеров эскадры, сознательно затягивал дело. Вместо того чтобы казнить пиратов, как требовали правосудие и избыточные улики, суд предложил задержать их в тюрьме для дальнейшего расследования. Эта отсрочка позволила буканьерам сменить способ защиты, и вскоре из джеймстаунской тюрьмы пришла петиция, обращенная к королю, где все трое признавали себя бывшими буканьерами, но уверяли, что они еще раньше сдались королевским властям и получили помилование. Просители довольно нагло завершали петицию списком имущества, отобранного у них на борту «Квакера», и требованием немедленно возвратить их собственность. Как видно, Уофер и его друзья нашли ловкого стряпчего, потому что в их петиции отобранное добро оценивается выше, чем по представленному флотом отчету.

На ближайшие два года карьера Уофера затерялась в запутанных закоулках и обходных путях юстиции XVII века с ее обвинениями, контробвинениями и полуправдой. Из Джеймстауна текли потоки писем в двух направлениях: виргинским властям и в Лондон, министру торговли и плантаций, представлявшему короля. В этих письмах виргинский адвокат добела отмывал своих клиентов. Рейд в Южное море трактовался как «несколько лет, которые заключенные провели в Южном море», а жирный кус награбленного у испанцев добра стал «некоторым количеством серебра». Флот, утверждали они, нанес троим честным гражданам огромный ущерб: они были несправедливо задержаны и незаконно заключены в тюрьму. В ответ адвокат флота сильно перегибал палку и еще более раздражал виргинский суд своим нахрапистым тоном. Затем, на их удачу, утонул капитан, выступавший главным свидетелем против буканьеров, и столь же неожиданно скончался испанский посланник, собиравший свидетельства против буканьеров и настаивавший на их казни. Сочетание удачи и умело смазанных колес правосудия помогло троим буканьерам выбраться на свободу. В начале лета 1689 года их освободили из джеймстаунской тюрьмы, на условии, что они останутся в Виргинии на положении подозреваемых. Ровно через год они были освобождены от всех обвинений и обеспечены деньгами для проезда в Англию. И, наконец, величайшая победа: буканьеры осаждали суд, пока по приказу короны им не вернули их неправедно нажитое добро. Любопытно, однако, что часть монет и посуды приблизительно на триста фунтов были удержаны, и приказано было «использовать эти деньги на строительство в Виргинии колледжа или иного благотворительного объекта, как распорядится король». Добрым следствием этого каприза королевской щедрости, стал, вполне возможно, колледж, построенный на реке Йорк — «колледж короля Вильгельма и королевы Марии». Однако к тому времени Лайонел Уофер благополучно вернулся в Англию и выступил в той же роли, как до него Томас Гейдж. Корабельный врач написал книгу о своих приключениях, и свежая история о Золотых Антилах вызвала в Европе новый припадок оптимизма по поводу Карибского моря.

Глава 15. Учредитель акционерного общества

Лайонел Уофер вернулся в Англию в 1690 году, пробыв в Новом Свете почти одиннадцать лет. За это время Якова II сменил на троне Англии Вильгельм III, чье стремление к равновесию сил в Европе снова ввело Англию в европейскую политическую игру. Но в то время как голландец Вильгельм не покладая рук трудился, чтобы ограничить власть Людовика XIV, короля Франции, далеко не все подданные разделяли его устремления. Внимание их короля все более поглощали дела за Проливом, а взгляды многих видных членов торгового сословия устремлялись дальше, к плантациям в Америках и на Антилах и к торговле с Африкой. Мысль о новых колониях вызывала у этих купцов куда больший энтузиазм, нежели идея военных и политических авантюр в Европе. Им требовалась выгодная торговля, а не финансовая война; и, направив свою энергию на поиски новых путей к расширению заморской коммерческой империи, они вновь заинтересовались потенциалом Золотых Антил.

Но среди самих торговцев не было единства. Были счастливчики, заседавшие в советах уже существующих торговых компаний, в особенности — богатой Ост-Индской компании, и их вполне устраивал статус-кво. Одно плавание одного корабля компании приносило порой стопроцентную прибыль; торговые привилегии и прибыльные монополии охранялись королевскими хартиями; и они больше стремились к расширению дела, чем к резким переменам. Против них выступали купцы, оставшиеся на окраинах богатых торговых угодий и не допущенные к дележу огромных доходов от заморских владений, поскольку они не принадлежали к компаниям-монополистам. Кое-кто из этих аутсайдеров делал деньги на мелких независимых торговых предприятиях, однако они не желали оставаться на периферии национальной торговли и полагали, что в заморской коммерции хватит места на всех. И они стремились сокрушить монополии своих соперников. Самый сочный плод, несомненно, представляла собой торговля с Индией и Дальним Востоком; но к торговле с восточной Индией их не допускали, и наиболее предприимчивые купцы находили, что Вест-Индия является достойной заменой. Они проповедовали доктрину, что сокровища Золотых Антил едва затронуты. Пресса начала кампанию против старой устоявшейся системы торговли, и новые пришельцы угрожали разрушить прежнее здание. Но в 1690 году никто еще не знал, где и когда грянет взрыв. Возвращение никому не известного врача-буканьера с безлюдного Панамского перешейка помогло определить время и место прорыва.

Конечно, вопросы высшей торговой политики не имели прямого отношения к Лайонелу Уоферу. Он почти не соприкасался с учредителями торговых кампаний и купцами, бесконечно обсуждавшими торговые планы в лондонских кофейнях. Его, как и Дэвиса и Хингстона, куда больше интересовал неотложный вопрос, как вернуть свое добро, попавшее в руки английских властей. Когда, после двух лет непрерывных прошений и тяжб, суд наконец вынес решение в их пользу, Уофер внезапно исчез из виду. Это было тактическое отступление: теперь, когда у него хватало средств, чтобы жить в умеренном достатке, не стоило раздувать свой успех. Флот отнюдь не радовало, что награду вырвали у него из рук, и адмирал сэр Роберт Холмс, командующий антибуканьерской эскадрой, лично проявил интерес к этом делу. У адмирала были связи при дворе, и он вполне мог добиться возобновления процесса. А потому Уофер держался в тени, и хотя точно не известно, где он поселился, возможно, он проживал в Уоппинге, где собралось много экс-буканьеров, или близ него. Население Уоппинга представляло собой необыкновенно живописное общество. Здесь были отставные моряки, бывшие лесорубы с побережья Кампече, буканьеры, вернувшиеся к профессии обычных моряков, контрабандисты по совместительству, беглые кабальные рабочие, тайком пробравшиеся на родину, бывшие корсары и всякий сброд, тосковавший по прежней жизни и охотно бравшийся при случае попиратствовать или провезти контрабанду. В сущности, Уоппинг представлял собой паноптикум наиболее романтичной стороны заморской экспансии Англии, и, вполне естественно, лондонские издатели вскоре открыли здесь залежи необыкновенных воспоминаний.

В то время на пике популярности была «История» Эсквемелина, и издатели жадно ловили свой шанс. В Уоппинге и других местах обитания возвратившихся буканьеров издатели и составители записок рылись в богатейших источниках сырого материала, который даже слишком охотно предоставляли им буканьеры. Рассказы приносили экс-буканьерам небольшой дополнительный заработок, причем им так льстил интерес издателей, что они, повествуя о своих приключениях, обычно слегка преувеличивали собственную важность. Также вполне понятно, что излюбленным рассказом была история первого рейда через перешеек на Тихий океан, и об этом рейде написали не менее семи отчетов. Одни были сильно приукрашены в расчете на быструю продажу, другие представляли собой просто дневниковые записи людей, принимавших участие в рейде, а одна наиболее популярная версия вышла приложением к книге Эсквемелина как типичный случай буканьерства. Но самым широким успехом у читателей пользовался отчет, попавший в книгу, лишь мельком касавшуюся этого рейда, — труд, озаглавленный «Путешествие вокруг света» и написанный старым знакомым Уофера, Уильямом Дампиром.

Напомним, что Уофер в последний раз виделся с Дампиром в Тихом океане, когда оба плавали на корабле «Бачелорс делайт». Они расстались в конце тихоокеанского рейда, и по тому, что эти двое встретились четыре года спустя в Лондоне, можно судить, насколько тесно было общество английских путешественников XVII века. За это время Уофер обогнул в восточном направлении мыс Горн и провел время в виргинской тюрьме, а Дампир добрался до дома, путешествуя вокруг Земли в обратном направлении. Оба оказались в Англии в течение одного года.

Имелось и другое, довольно необычное, сходство между Лайонелом Уофером и гораздо более известным Уильямом Дампиром, и сходство это существенно для истории Золотых Антил. Оба были неутомимыми путешественниками, и дороги их пересекались на удивление часто: в Виргинии, на Ямайке, где они трудились на соседних плантациях, в Тихом океане и на Дарьенском перешейке. А главное, оба вынесли из своих странствий примерно одинаковые впечатления от Антил. По этой причине их отчеты о Вест-Индии, опубликованные в Англии, подтверждали друг друга с поразительной точностью, что придавало им большую весомость. Сходство между записками не было простым отражением того факта, что оба описывали одни и те же тропики. Скорее, оно происходило от странного сродства темпераментов обоих путешественников. И Дампир, и Уофер были на редкость флегматичными людьми, смотрели на мир прагматично, и потому все, что они видели и описывали, казалось почти осязаемым. Быть может, Дампир более романтичен и мечтателен; но и он, и Уофер имели одинаковую точку зрения на Антилы и в своих записях представляли эти места наделенными изрядным потенциалом для коммерции.

Однако Дампир обладал целеустремленностью, которой недоставало Уоферу. Последний склонен был плыть по течению событий, пока его не выносило на берег, предназначенный судьбой. Дампир, хоть и позволял событиям нести его, с удовольствием наблюдая происходящее вокруг, неизменно старался повлиять на свою карьеру, сознательно выбирая курс, уводивший дальше всего в неизвестность. Его решение плыть через Тихий океан вокруг света к Англии, вместо того чтобы вернуться с Уофером через мыс Горн, дает хороший пример рассчитанного авантюризма. А главное, Дампир неизменно был убежден, что в своих странствиях приобретает полезные знания, уникальные для него и недоступные другим. Такой подход раздувал гордыню, поскольку шел рука об руку с убеждением, что он, Дампир, более пригоден для постижения этих откровений, нежели все прочие. Дампир был человеком угрюмым и язвительным, а в дальнейшем проявил себя исключительно плохим руководителем, зато обладал незаурядным умом, способным впитывать, просеивать и сопоставлять огромное количество информации, собранной в странствиях, и при этом постоянно жаждать новых фактов. Короче говоря, Уильям Дампир собирался оставить в мире свой след и верил, что вполне на это способен, между тем как Лайонелу Уоферу недоставало необходимой искры честолюбия.

Коренное различие между этими двумя людьми хорошо иллюстрируется их действиями после возвращения в Англию. Дампир сошел на берег 18 сентября 1691 года. При нем был пухлый, бережно сохраненный дневник, описывающий все пережитое во время кругосветного плавания. Он берег этот документ как зеницу ока. Например, во время перехода через Панаму он, чтобы защитить рукопись, скатал ее в трубку и вложил в куски бамбука, с обеих сторон заткнув трубки воском, чтобы проникшая внутрь вода не испортила пергамент. Кроме того, Дампир привез с собой человека с островов Южного моря, несчастного по имени «принц Джеоли», в котором прежде всего привлекало внимание тело, целиком покрытое великолепной татуировкой. Дампир увидел Джеоли на острове Минданао на Филиппинах, купил его в складчину с помощником капитана и увез туземца в Англию как «диковинку». Дампир рассчитывал провезти Джеоли по всей стране, показывая его за деньги и пожиная плоды доходов и известности. Однако после возвращения в Англию Дампир так нуждался в средствах, что вынужден был продать свою долю вывезенного из Южного моря островитянина и лишился прибыли от этого проекта. Новый владелец тупо выставил Джеоли напоказ в Лондоне, где афиши возвещали, что «разрисованный принц — чудо века, все тело (кроме лица, кистей рук и ступней) дивно и экзотично разрисовано и раскрашено разнообразными выдумками с невиданным искусством. Все древнее и благородное искусство разрисовки человеческих тел словно собрано в одном этом шедевре». «Задняя часть» разрисованного принца, с неистощимой фантазией добавлял владелец, «являет живую картину четверти мира между плечами и на них, с Арктикой и кругом тропиков, и с Северным полюсом на шее». Джеоли можно было видеть каждый день в «Голове синего вепря» на Флит-стрит, а «знатные персоны» могли потребовать, чтобы его доставили в карете или на носилках к их дверям для частного осмотра. Однако островитянин оказался недолговечным чудом. Во время турне по провинции он заразился оспой и умер в Оксфорде.

Лишившись надежд на доход от Джеоли, Дампир, подобно Уоферу, исчез из виду. Но у него не было намерения навсегда сойти со сцены. Во время этого «темного периода» он свел знакомство с Джеймсом Нэптоном, лондонским издателем, одним из тех, кто рвался выпустить в свет воспоминания буканьеров. Рукописный отчет Дампира о полном приключений кругосветном путешествии был мечтой издателя. В восторге от удачи Нэптон усадил путешественника за кропотливую работу: править, редактировать и переписывать массу материала. Эту задачу Дампир исполнил необыкновенно тщательно, сознавая, что наконец вплотную приблизился к исполнению своих честолюбивых замыслов. Он перечитал и выправил записи, придавая им возможно более авторитетный тон, нашел и вставил дополнительные подробности, в особенности научного характера, составил предисловие и предусмотрительно посвятил книгу Чарльзу Монтегю, президенту Королевского Научного общества и влиятельному человеку в ученых кругах. Наконец, в 1697 году Нэптон выпустил в свет готовый продукт под заглавием «Путешествие вокруг света».

«Путешествие» Дампира произвело сенсацию. После «Истории» Эсквемелина это был мастерский ход издателя. На волне интереса к более ранним работам книга имела все необходимое для успеха: приключения, экзотические описания, путевые заметки и научные открытия. За несколько месяцев «Путешествие» выдержало три издания и вскоре появилось в голландском и немецком переводах.

В следующем столетии оно перепечатывалось целиком или в сокращении по меньшей мере девять раз. Дампир влетел в высшее общества на крыльях литературного успеха: его приглашал Чарльз Монтегю, он обедал с Пипсом, мемуарист Ивлин встречался с ним и счел этот случай достойным быть отмеченным в дневнике; ученые и авторы, такие как Роберт Саутвелл и сэр Ганс Слоун (последний далеко ушел от простого врача, плававшего на Ямайку, но все еще проявлял интерес к буканьерам), интересовались его мнением. Дампир блаженствовал. Его с самого начала наградили синекурой в таможенной службе, но вскоре рекомендации Восторженных покровителей заставили излишне впечатлительное правительство предложить бывшему буканьеру судно для исследования южных районов Тихого океана. Дампир жадно ухватился за выпавший шанс. То был его персональный триумф и воплощение честолюбивых мечтаний. Он не сомневался, что как никто пригоден к выполнению порученного дела; он уже закончил черновик «Приложений к Путешествию», и эта новая публикация вместе с другими рукописями была вручена Нэптону. Ничто не могло помешать ему устремиться к высотам карьеры.

Тем временем ударная волна от феноменального успеха Дампира смела с насиженного места Лайонела Уофера. В своем «Путешествии» Дампир упомянул странную историю «доктора Уофера, который был ранен на пути через перешеек и оставлен у индейцев, чтобы объявиться через несколько месяцев в обличье дикаря, с раскрашенным телом и с пластинкой на губе». Эта заманчивая приманка явно пахла хорошим сюжетом, из тех, которые Джеймс Нэптон не мог упустить. И вот Нэптон, а может быть, и сам Дампир, сумел отыскать Уофера в его убежище и уговорить врача подготовить свои воспоминания к публикации. Через два года после дампировского «Путешествия вокруг света», как раз когда Дампир отбывал в исследовательское плавание, спонсированное правительством, в книжной лавке «Корона» у собора Святого Павла появилась еще одна буканьерская книга — «Новое путешествие и описание Панамского перешейка» Лайонела Уофера.

В отличие от Томаса Гейджа, чей сенсационный отчет об Антилах, подобно уоферовскому «Новому путешествию», способствовал отправке серьезной экспедиции в Карибское море, Лайонел Уофер не преследовал пропагандистских целей и не собирался рекламировать ни Золотые Антилы, ни самого себя. Он писал «Новое путешествие», скорее, в качестве скромного дополнения к шедшему нарасхват «Путешествию» Дампира. Нэптон, возможно, видел в книге Уофера всего лишь гарнир, способный поддержать успех издания Дампира и сохранить интерес к нему общества. Но книга Уофера не только восхваляла и рекомендовала уже получивший признание путевой дневник. Уофер время от времени вставлял комплименты запискам Дампира и с большим тактом избегал затрагивать темы, рассмотренные более известным автором. Тем не менее «Новое путешествие» Уофера само по себе стало отличной публикацией, и литературный труд корабельного врача выдерживал сравнение с прежними книгами об Антилах, написанными Уолтером Рэли и Томасом Гейджем. Уофер разделял с Рэли восхищение первобытной невинностью туземцев и способность передать восторг человека, открывающего сокровищницу чудес Карибского моря; и, подобно Гейджу, врач явно питал привязанность к тем удивительным странам, где путешественник без сопротивления тонет в экзотике окружающей природы.

Однако более близкой параллелью «Новому путешествию» Уофера являлась «История» Эсквемелина, особенно первые ее части, описывавшие испытания, пережитые врачом на корабле буканьеров. Уофер и Эсквемелин одинаково воспринимали свои антильские приключения. Их описания островов звучали на единой ноте, в их анекдотах была одна соль, и они располагали свой материал в одинаковом, чуточку формальном порядке. Возможно, над книгой Уофера поработал один из редакторов Нэптона, сознательно стремившийся к подобному эффекту, но сходство между двумя авторами лежало глубже редакторской правки. Замечания Уофера по поводу климата, животного мира, растений и аборигенов Карибского моря перекликаются с тем, что сказано у Эсквемелина, и Уофер, подобно своему коллеге-врачу, предлагал дополнения к наблюдениям Эсквемелина над ядами и лекарствами Вест-Индии. Например, в «Новом путешествии» повторялись предостережения Эсквемелина по поводу ядовитости дерева махинея и опасности некоторых безвредных с виду кушаний. Уофер не занимался плагиатом: просто интересы и профессиональные взгляды двух авторов очень близки.

Однако медицинские интересы Уофера не помешали ему вводить сочные подробности, которые не попали бы в каталог медицинских советов. Например, в «Новом путешествии» он заявлял, что из похожей на мешок перепонки пеликаньего клюва получается отличный кисет для табака, если оттянуть ее мушкетными пулями до нужной формы; что растертая в порошок кость барракуды служит противоядием при пищевых отравлениях; что из мертвой чайки получается вкусное блюдо, если сперва выдержать ее восемь часов в горячем песке, чтобы отбить рыбный привкус. Также Уофер не хуже Эсквемелина умел вставлять подробности, оживляющие текст. Например, описывая тропическую грозу, он добавлял, что, когда потоп схлынул и гром и молнии откатились прочь, наступившую тишину разорвал зазвучавший в полную мощь хор лесных обитателей. «Надо было слышать, — писал он, — как сливалось воедино кваканье лягушек и жаб, гул москитов и гнуса и шипение змей и жужжание насекомых, громкое и неприятное». Также запоминается его описание панамских лесных обезьян: когда буканьеры пробирались через перешеек, писал он, за ними следовали стаи обезьян, «перепрыгивая с ветки на ветку, молодые висели на спинах у старых, корча нам рожи, болтая и, если представлялась возможность, мочились нам на головы».

Истинную ценность «Нового путешествия» Уофера составляло описание географии Панамского перешейка. Тут он не имел соперников, потому что никто из буканьеров не провел столько времени в этой части материка, и его наблюдения обладали всей свежестью исследовательского отчета. Уофер предоставил очарованным читателям точный, детальный и упорядоченный свод сведений относительного неизведанного и обладающего громадной стратегической ценностью горла материка. Тема за темой он обсуждал естественную растительность, орошение, расположение и качество гаваней и подходы к ним, плодородие почвы и экономический потенциал региона. В самом деле, изложение было настолько всеобъемлющим, что в одном из последующих изданий некий «член Королевского общества» не постеснялся снабдить текст многозначительными примечаниями в таком роде: «Речная свинья: питается травами и различными плодами, хорошо плавает и ныряет; ночью производит громкие звуки, подобные крикам осла».

Однако при всей упорядоченности, внимании к деталям и трезвости взгляда отчет Уофера о Панамском перешейке обладал коренным недостатком: автор предполагал, что местность пригодна для агрикультурной экономики того типа, которая возникла на Ямайке пятьдесят лет назад. Согласно «Новому путешествию», здесь имелись все условия для успеха европейских плантаторов: земля была невозделана и лежала вне границ, на которые предъявляли территориальные притязания испанцы; климат и почвы подходящие; не было смертельных заболеваний, повсюду щедро били источники воды; тенистая округа манила поселенца, а индейцы миролюбивы. Более того, там произрастали большие рощи драгоценных кампешевых деревьев, только и ждавшие, чтобы их срубили и продали с огромной прибылью. Последнее утверждение привлекло внимание прежде всего, поскольку в XVII веке в Европе древесина кампешевого дерева продавалась по сто фунтов за тонну, и эта статья вест-индской торговли пользовалась наибольшим спросом. Относительно же старых слухов о богатых золотых залежах, Уофер, напротив, высказывался с исключительной осторожностью. Он рассказывал, как вождь Ласента однажды отвел его проследить за испанцами, мывшими золото в ручьях Кордильер, однако результаты описывал без энтузиазма. Передавая обычные смутные толки о минеральных богатствах испанской Америки, он не отстаивал возможность нажить состояние на золоте. Зато Уофер поддался меньшему, но не менее опасному искушению «позолотить» свои воспоминания о перешейке и заявил, что нашел там земли, пригодные для плантаций, выгодной торговли и получения прибыли. Именно это смутное видение вывело миф о Золотых Антилах в следующую фазу.



Вероятно, преувеличения, допущенные Уофером, не сыграли бы особой роли в истории Карибов, если бы не то обстоятельство, что еще до публикации «Нового путешествия» Дампир одолжил копию дневников Уофера известному и наделенному богатым воображением дельцу по имени Уильям Патерсон, человеку, помогавшему основать Английский банк. Именно Патерсон принял близко к сердцу рекомендации Уофера и привел в движение громоздкую машину, которая в итоге выплеснула волну ошеломленных колонистов в обетованные земли Уофера и стоила жизни примерно двум тысячам из них.

Уильям Патерсон, учредитель акционерных обществ, был в свое время колоссом, непонятно каким образом канувшим в безвестность. В глазах современников он представал то финансовым волшебником, то безответственным парвеню — в зависимости от точки зрения. В Лондоне ему достаточно было рекомендовать тот или иной проект, чтобы заставить развязать кошельки и привлечь мощные финансовые вложения, а в Вест-Индии, говорят, его имя пользовалось таким уважением, что любую затею, пришедшую ему на ум, единодушно поддерживало все общество. И все же сей признанный столп коммерции являл собой досадную загадку, клубок мнений и сведений, скорее скрывающих, чем выявляющих человека, прячущегося за их фасадом. Всякий анализ его карьеры с самого начала окутывается туманом догадок. Достоверно известно, что он был шотландцем, что его семья проживала в Дамфрисшире и что он родился около 1658 года. Таким образом, Патерсон был практически ровесником своего знакомого Уильяма Дампира, которому ко времени публикации «Путешествия вокруг света» исполнилось сорок шесть лет (Уоферу было тогда тридцать семь). Но остается тайной, каким образом Уильям Патерсон дорос до положения одного из ведущих финансовых магнатов последнего десятилетия XVII века. Его род не обладал ни богатством, ни влиянием, объяснявшими бы такой успех, и сведения об ученичестве Патерсона в финансовом деле практически отсутствуют. Позже рассказывали, что в молодости он провел несколько лет в Вест-Индии и был хорошо знаком с местными условиями. Весьма возможно, что он составил капитал на Карибах. Однако наверняка ничего не известно, хотя репутация знатока Вест-Индии должна была сыграть значительную роль в его отношениях с Дампиром, который и познакомил его с Лайонелом Уофером. Если не считать мимолетных упоминаний о путешествии по Европе и намеков, что он был замешан в заговоре, приведшем на трон Англии Вильгельма III, жизнь Патерсона не привлекала внимания публики, пока он вдруг не объявился в Лондоне в 1691 году (как раз в год возвращения Дампира). В это время он горячо отстаивал идею основания национального банка. Через три года его предложение было принято, и, таким образом, Уильяма Патерсона следует признать одним из отцов-основателей Английского банка.

Патерсон явно был человеком весьма энергичным и большим энтузиастом в самых разнообразных областях. В следующие пять лет его имя мелькает в связи с множеством не связанных друг с другом проектов: он вошел в первый совет директоров Английского банка, он первым выступил за реорганизацию Лондонского сиротского фонда и даже руководил водопроводными работами в Хэмпстоне. В последней должности Патерсон надеялся убедить власти разрешить сооружение резервуаров на холмах к северу от Лондона и проложить трубы для надежного обеспечения столицы водой. Но в эти годы лихорадочной деятельности неуемная энергия Патерсона прежде всего фокусировалась на одном — на проекте внешней торговли.

Патерсон принадлежал к тем купцам, которые не вошли в монополистические компании, и это положение отверженного, наряду с искренней верой в достоинства свободной торговли, заставила успешного молодого шотландского бизнесмена отстаивать торговую систему гораздо более конкурентную, нежели та, что существовала в жестких тисках монополистических компаний. На протяжении своей яркой, как метеор, деловой карьеры Патерсон снова и снова пробивал идею о расширении коммерческой структуры. Он доказывал, что процветание Англии зависит от максимального использования внешних рынков и заграничного сырья и что последнее легко можно было бы обрабатывать на английских мануфактурах и снова пускать в оборот. Он твердил, что безумие — оставлять внешнюю торговлю Англии в руках нескольких привилегированных компаний, излишне осторожных и относительно слабо обеспеченных ресурсами, и требовал, чтобы к торговле допускался каждый, располагающий капиталом и умением. Лайонел Уофер еще наслаждался красочной жизнью у куна, а Патерсон уже вынашивал свои грандиозные теории. В 1688 году он отправился в Браденбург, чтобы убедить тамошнего курфюрста, что национальная компания заморской торговли обеспечит процветание его государства. Когда эта затея не удалась, он попытался поймать на ту же идею власти городов Эмден и Бремен. Но и здесь у него ничего не вышло, и он возвратился в Лондон, чтобы попытать счастья с гильдиями и советами директоров английской столицы.

К тому времени проект стал для Патерсона навязчивой идеей. Он уже заработал в других предприятиях достаточно денег, чтобы жить без забот, но отказывался отступиться и готов был пожертвовать личным состоянием ради успеха своей идеи. В 1689 году, например, он оплатил издержки торговой компании «Тэйлоре», чтобы иметь возможность обратиться напрямую к гильдии и через нее — к внутреннему кругу торговых магнатов. Однако Патерсон хорошо понимал, что действовать надо осторожно. Торговые монополии имели большую власть и в городе, и в парламенте и ревниво охраняли свои привилегии. Теории Патерсона представлялись атакой на их позиции со стороны жадного аутсайдера, а крупные компании, во главе с Ост-Индской, готовы были сокрушить всякий намек на конкуренцию. На время они вздохнули свободно, когда гений Патерсона обратился к делам Английского банка, но новый банк просуществовал меньше года, а Патерсон уже рассорился с другими директорами, продал свою долю в 2000 акций и добровольно вышел из правления. Через несколько месяцев он с головой ушел в проект преобразования внешней торговли, замыслив обойти английских монополистов с помощью блестящего маневра: создания конкурирующей Речной компании в Шотландии, вне английской юрисдикции.

Ключ к плану Патерсона лежал в несколько двусмысленных отношениях, существовавших между королевствами Шотландии и Англии. Теоретически, по крайней мере, это были два отдельных государства, хотя и признавали одного монарха. Шотландия располагала собственным, несколько урезанным парламентом, собиравшимся в Эдинбурге и уполномоченным вводить некоторые налоги и принимать местные законы. В религиозных вопросах Шотландия сохраняла хрупкое перемирие между епископами, синодом и пресвитерианцами. Впрочем, основным результатом двусмысленного положения Шотландии было то, что она страдала от всех недостатков независимости и почти не получала он нее выгоды. Король Вильгельм мало интересовался своими северными владениями и передал управление ими клике королевских уполномоченных, главной целью которых было сохранение статус-кво путем запутанной и сложной системы патронажа. Экономика страны не могла соперничать с южным соседом, и конкуренция понемногу уничтожала промышленность Шотландии. Войны, которые вела Англия, перерезали традиционные торговые пути Шотландии в Северном море; когда же Англия заключала мир, никто не гарантировал шотландцам тех же торговых привилегий, что и их южным соседям. В довершение всего Шотландия недавно пострадала от нескольких неурожайных лет, разоривших тысячи жителей. Однако шотландцы, хотя им сильно досталось и дела шли на спад, не собирались сдаваться. Всю страну объединяло глубокое чувство национальной гордости и патриотизма. Именно эти чувства, прорвавшиеся сквозь корку раздражения, направили новый трагический поток переселенцев из Старого Света к сверкающему миражу Золотых Антил. Патерсон, Дампир и Уофер являлись лишь орудиями, взломавшими кору и определившими направление потока; истинными энтузиастами были сами шотландцы.

Подспудную направленность их чувств выдает то, что сами шотландцы предвосхитили идею Патерсона о торговой компании, укрывающейся под покровительством шотландских законов. Для шотландцев идея этой компании, перераставшей в их фантазиях саму Ост-Индскую, была воплощением надежд. Компания должна была стать символом их сугубой независимости, шансом проявить национальный талант к коммерции, витриной шотландских мануфактур и началом полной экономической самостоятельности страны. Они нуждались только в опытных адвокатах, которые защитили бы их от атак английских монополий, несомненно попытавшихся бы задушить шотландскую торговлю. И прежде чем выпустить на рынок первую акцию компании, нужно было заполучить бизнесмена с опытом в такого рода делах, который мог бы организовать и спланировать новое для них предприятие. К счастью — как представлялось в то время — такой человек нашелся: Уильям Патерсон, обладавший соответствующей репутацией. Больше того, он был по рождению шотландцем. И вот тайный совет шотландских дворян и купцов, задумавших основать шотландскую торговую компанию, обратился в Лондоне к Патерсону за советом и практической помощью.

Патерсон с радостью взялся помогать. Наконец, мнилось ему, он заполучил дарованную небесами возможность переиграть лондонских монополистов, воплотить в жизнь свою идею внешней торговли и доказать, что его экономическая теория верна. Эта разница в целях — стремление шотландцев к национальной самостоятельности и преобладавшая у Патерсона мысль о свободе торговли — погубила все предприятие и привела к катастрофическим последствиям. Однако поначалу разницы не замечали — или сочли ее мелочью.

После того как шотландская партия или, скорее, ее агенты в Лондоне связались с Патерсоном, он не терял времени. Прежде всего он предупредил новых сотрудников, что план имеет шансы на успех, только если они будут держать свои намерения в тайне и действовать быстро и скрытно, чтобы собрать необходимый капитал и организовать в свою пользу лобби в шотландском парламенте. Затем он принялся набрасывать проект акта, которым парламент в Эдинбурге мог бы учредить Шотландскую торговую компанию. Осторожность и усердие были вполне уместны, поскольку по Лондону уже ходили слухи о замыслах шотландцев, и Патерсон опасался, что король Вильгельм не одобрит предприятия, которое грозило рассердить лондонских купцов и угрожало внешнеполитическим планам. К счастью для Шотландии, король Вильгельм был занят войной в Европе, когда проект акта поступил в эдинбургский парламент. Король вручил дела северного королевства маркизу Твиддейлу с инструкцией потакать гордыне шотландцев, насколько позволяет политика. К радости шотландских купцов, стремившихся к созданию собственной торговой компании, Твиддейл не только принял эти инструкции близко к сердцу, но и позволил себе принять личное участие в планах шотландцев. Идея национальной торговой компании быстро приобрела мощную поддержку у делегатов очередной сессии шотландского парламента. Так что летом 1695 года, пока Англия дремала, а король Вильгельм пребывал на материке, шотландцы обсуждали акт об учреждении «компании, ведущей торговлю из Шотландии с Африкой и Индиями». Тщательно смазанный стараниями учредителей, не жалевших обедов и вин для членов парламентских комитетов, акт без задержки проскользнул сквозь жернова юриспруденции. Не прошло и двух недель с первого представления, как проект был прочитан, обсужден, возвращен Торговому комитету с замечаниями, одобрен, перечитан, украшен именами совета директоров (с участием Патерсона) и отослан короне для окончательного утверждения. Затем его «коснулся скипетр», и он стал законом. Шотландцы получили свою компанию (официально именовавшуюся «Шотландской компанией торговли с Африкой и Индиями»), а Патерсон — средства для воплощения своих теорий на практике.

Поразительно, что Патерсон и его союзники не воспользовались преимуществами, которые предоставила им эта молниеносная кампания. Вместо того чтобы держать темп, директора новой компании опасно медлили. Причиной такого промедления стали, увы, разногласия между директорами, причем Патерсон, втянувшийся в них не менее прочих, ставил себе в заслугу собственный вклад в планы шотландцев и высокомерно поучал северян, толкуя им принципы и теорию заморской торговли. Но истинный корень зла крылся в атмосфере соперничества, возникшего между Лондоном и Эдинбургом. В Шотландии не хватало денег на реализацию проекта, и потому шотландцы вынуждены были занимать деньги на лондонском рынке, как ни претила им утрата свободы, которой угрожал этот маневр. Они считали Шотландскую компанию своим детищем, в котором нет места южанам. С другой стороны, клика лондонских директоров, в которой смешались покинувшие родину шотландцы, англичане и даже один еврей, рисковали своими деньгами и потому, естественно, требовали права голоса в делах компании. К тому времени, когда шотландский парламент придал законность существованию компании, шотландская и английская партии превратились в два враждебных лагеря. Каждый обвинял другую сторону в мелочных придирках и намеренном отказе сотрудничать. Очень скоро дошло до того, что стороны игнорировали письма друг друга, а Патерсон самодовольно внушал эдинбургским директорам, что «жизнь коммерции зависит от регулярности корреспонденции».

Патерсону и его друзьям удавалось скрывать ссору достаточно долго, чтобы убедить группу лондонских инвесторов выкупить английскую долю капитала. Но затем, когда он обратился в Эдинбург с просьбой прислать делегацию шотландских директоров в Лондон для уточнения окончательных деталей, шотландцы заупрямились. С подозрением относясь ко всему, исходящему из Лондона, они не видели причин ехать в Лондон, когда лондонцы могли бы приехать к ним. Патерсон несколько раз писал на север, умоляя поспешить. «Люди здесь, — уговаривал он, — проснулись, насколько они вообще способны проснуться, и нам надо ковать железо, пока горячо, и не затягивать». Но его мольбы игнорировали, и шотландцы, казалось, со злобной радостью оттягивали окончательное согласие на посылку делегации в Лондон. Внешне ссора виделась совершенно пустяковой. Но она была симптомом гораздо более серьезной болезни. Мелкие стычки были спровоцированы не просто вздорностью шотландских директоров, но теми самыми гордостью и упорством, что вызвали к жизни Шотландскую компанию. Теперь это упорство угрожало самому существованию компании, потому что, пока тянулись мелочные счеты, хрупкая коалиция инвесторов, созданная в Лондоне Патерсоном, ослабла и распалась.

У лондонских инвесторов хватало причин для опасений. Пока шотландцы тянули время, враги компании оживились и начали серьезную контратаку. В городе циркулировали копии акта, учреждающего Шотландскую компанию, и эта информация вывела из спячки Ост-Индскую компанию. Формулировки шотландского акта не оставляли сомнений, что шотландцы теперь имеют законное право вести торговлю на востоке, и ост-индские купцы, недавно пережившие несколько неудачных лет из-за кораблекрушений и военных действий, твердо решили им помешать. Монополисты мобилизовали силы и спустили свору адвокатов, которые должны были уничтожить Шотландскую компанию. Знатоки законов сразу указали, что атаковать компанию на севере невозможно, поскольку акт, учреждавший компанию, являлся внутренним делом Шотландии. С другой стороны, позиции Патерсона на юге были гораздо более уязвимы, и устоявшиеся компании нанесли сокрушительный удар по лондонским инвесторам.

Беззастенчиво используя мощное парламентское лобби, Ост-Индская компания возглавила хор монополий, вопивших, что шотландцы погубят английскую торговлю. Новая северная компания, говорили они, лишит Англию принадлежащих ей рынков по праву, позволит несносным шотландцам протащить свои негодные обычаи в колонии его величества и даже проникнуть в саму Англию, вытесняя товары английских производителей дешевыми и недоброкачественными изделиями. Каким бы абсурдным преувеличением это ни звучало, аргументы упорно повторялись, и палата лордов отреагировала на них, вызвав Патерсона и других лондонских директоров для изучения дела. Патерсон сумел уклониться от самых неприятных вопросов, заявив, что он лишь косвенно связан с Шотландской компанией и только давал эдинбургским директорам советы относительно ее структуры. Но ущерб был нанесен. Лорды не склонны были удовлетвориться туманными оправданиями, и комитет по торговле рекомендовал принять закон, запрещающий английским подданным вкладывать деньги в шотландское предприятие и даже принимать участие в управлении им. Заодно стало возможным преследовать по закону любого английского моряка или судостроителя (лорды проницательно заподозрили, что шотландцы планируют создать собственный торговый флот). Тем временем в нижней палате пошли разговоры о том, чтобы возбудить дело против англичан, способствовавших созданию Шотландской компании. Последний удар нанес совет Ост-Индской компании, объявивший, что всякий акционер, имевший неосторожность купить акции Шотландской компании, будет «считаться действующим в нарушение обязательств» и подлежит исключению. Таким образом, все двери в столице захлопнулись перед Патерсоном и его коллегами, и те, кто еще недавно их поддерживал, разбежались. Все, кроме четверых, отказались от своих обязательств, и Патерсону, видевшему, что положение безнадежно, пришлось собрать вещи и перебраться в Шотландию. Там он надеялся продолжить свой крестовый поход «за проект внешней торговли».

Но неприятности Патерсона этим не ограничились. Неудачливый учредитель компании был вынужден покинуть Лондон с такой поспешностью, что это нанесло тяжелый удар его личному состоянию, и, прибыв в Шотландию, он оказался в руках мстительных шотландских директоров, которые поквитались с ним, проявив необыкновенную скупость по отношению к самому Патерсону. Согласно первоначальному соглашению, принятому на первом кворуме директоров в Лондоне, Патерсону выделялась необычайно большая доля в два процента начального капитала компании и три процента всей прибыли в течение двадцати одного года деятельности. Столь щедрый дар, как говорили, должен был вознаградить Патерсана за расходы на продвижение проекта внешней торговли в дни, предшествовавшие основанию Шотландской компании. Естественно, когда об этой договоренности услышали прижимистые шотландцы в Эдинбурге, они подняли дружный крик и указали, достаточно обоснованно, что Патерсон не имеет ни малейшего права на подобные преимущества. Если уж речь зашла о дележе первых дивидендов, они требовали, чтобы вознаграждение выплатили тем шотландцам, которые из собственного кармана оплачивали продвижение акта в шотландском парламенте. Патерсон, как ехидно указывали критики, вступил в дело тогда, когда первоначальная идея компании уже утвердилась в Шотландии, и вознаграждение его должно быть пропорционально пользе, которую он принес.

Ошеломленный натиском Патерсон предпочел отступить и отказался от всяких прав на особые выплаты, но тут же разразился новый скандал. Он попросил одного из своих лондонских друзей распоряжаться инвестициями в фонд компании на сумму семнадцать тысяч фунтов, однако обнаружилось, что этот друг растратил восемь тысяч фунтов из доверенных ему денег. Эдинбургские директора немедленно набросились на Патерсона, обвиняя во всем. Еще не опомнившийся от прежних упреков и быстро терявший популярность, Патерсон попытался спасти положение, пообещав, что возместит потери компании из личных средств. Но остатков его состояния для этого уже не хватило, и он вынужден был заложить компании свое будущее жалование. Даже это обещание, превращавшее его практически в кабального работника, не слишком исправило положение. С того времени его демонстративно исключили из «внутреннего круга» компании; те, кто планировал деятельность компании за морем, больше не обращались к нему за советом: он лишился привилегий и, по некоторым признакам, был на грани нервного срыва.



В то время, когда вокруг Шотландской компании шла коммерческая свара, Лайонел Уофер поспешно готовил к печати «Новое путешествие и описание Панамского перешейка». Но еще до того, как книга была закончена, с ним связались агенты Шотландской компании и пригласили на собрание лондонских сторонников компании в кофейне «Понтак». Ему сказали, что собравшиеся рады будут услышать рассказ о его уникальных испытаниях и славных свершениях в Панаме.

На самом деле шотландцы и их союзники рассчитывали поживиться на дармовщинку. До них дошло, возможно, через более известного Дампира, что Уофер намерен опубликовать полный отчет о Панамском перешейке, со своими комментариями относительно перспектив торговли и земледелия. Также ходили слухи, что отставной судовой врач настолько верит в коммерческий потенциал этого региона, что обратился к консорциуму лондонских судовладельцев с предложением послать на перешеек корабль для рубки и вывоза нескольких больших участков кампешевого дерева, замеченных им в землях куна. Слухи подобного рода особенно интересовали шотландцев, прикидывавших возможные перспективы заморской торговли. Трудами Патерсона Шотландская компания уже располагала пачкой докладов о Карибах, включавших измерения, карты и черновой вариант дневников Уофера (опять же, возможно, полученный через Дампира). Директора сочли, что, если отставной врач вот-вот опубликует свои эксклюзивные сведения об этом регионе, им несомненно будет полезно узнать заранее все существенное, что вошло в книгу, но не попало в дневник. Кроме того, они беспокоились, как бы издание «Нового путешествия» не привлекло английских конкурентов и не подорвало их собственные шансы на успех в тех местах.

Словно в насмешку над впавшим в немилость Патерсоном, шотландские энтузиасты Панамы почерпнули свой основной аргумент из его проекта внешней торговли. Когда Ост-Индская компания ясно дала понять, что не допустит чужаков на традиционные пути торговли с Востоком, в обход мыса Доброй Надежды, Патерсон рассмотрел мысль о доступе к богатствам Востока через Новый Свет. Подобно Колумбу и доколумбовым искателям Северо-Западного прохода, Патерсон держался теории, что корабли, отплывающие из Европы на запад, способны добраться до индийских рынков и товаров. Но если ранние исследователи искали исключительно морские пути, Патерсону представлялось морское плавание, разбитое на две стадии барьером суши — Панамским перешейком. Европейские купцы посылали бы свои товары на перешеек, где их выгружали и перевозили бы на тихоокеанский берег. Там груз принимали бы другие суда, направляющиеся в Китай и к Островам пряностей. Осью этого несложного плана было основание великой торговой империи на побережье Панамы. Там торговцы могли бы хранить запасы, обмениваться товарами, получать кредиты и страховки, заводить фактории и заключать договоры с капитанами. Короче, Патерсону виделся Багдад на перешейке, причем он совершенно недооценивал как трудности перевозки грузов через сухопутную преграду, так и бешеное сопротивление испанцев, занимавших этот район.

Поначалу аргументация Патерсона убедила шотландцев, ничего не знавших о Центральной Америке. Они с почтением относились к предполагаемой осведомленности учредителя компании в карибских делах и поддались его искусной пропаганде. Если верить ему, Панамский перешеек самой природой был предназначен служить одним из величайших перекрестков торговых путей. Этот перешеек, согласно его изящной формулировке, был «дверью в моря и ключом ко вселенной», и Патерсон утверждал, что там возможно создать торговую империю, которая «со временем разовьет навигацию в Китай, Японию, к Островам пряностей и в большую часть Ост-Индии, так что спрос на европейские товары вскоре возрастет более чем вдвое. Торговля будет увеличивать торговлю, деньги будут порождать деньги, и торговый мир уже не станет искать работу для своих рук, но будет, скорее, нуждаться в новых руках для своих трудов». Пышное красноречие ослепило шотландцев, обеспокоенных постепенным умиранием традиционной торговли через Северное море и с завистливым раздражением взиравших на торговлю Англии со сказочным Востоком. Директора новой компании решились воспользоваться преимуществами торговли и основания плантаций в этом стратегическом районе Нового Света, способном послужить воротами на восток. В их планы входило и решение использовать проживавшего в Уоппинге Лайонела Уофера как ценный источник информации.

Впрочем, Уофер был желанной добычей не только для шотландцев. Английские купцы в Лондоне тоже прослышали о его приключениях в Дарьене и столь же охотно покопались бы в его памяти. Английские торговые картели уже контролировали прибыльную торговлю с Вест-Индией, и никогда не отказывались от возможности увеличить доходы, тем более в случае, когда они опасались, как бы Уофер не поделился с шотландцами столь ценными сведениями, что те могли бы выиграть ход у лондонцев. Так что в то самое время, когда Уофера осторожно принялись «обрабатывать» шотландцы, он стал важной фигурой и для англичан. И опять же из убежища Уофера выкурил Уильям Дампир, потому что именно Дампир был вызван в Следственный комитет для комментирования слухов, будто бы шотландцы намерены освоить и превратить в империю Панамский перешеек. Дамир сообщил комитету, что, по его мнению, единственный, кто что-то знает о перешейке, — отставной врач по имени Лайонел Уофер. Через месяц, в июле 1696 года, и Дампир, и Уофер были вызваны в комитет для ответов на вопросы относительно Панамы и панамских планов Шотландии. Этот утомительный допрос проводили видные персоны, в том числе Джон Локк, чья репутация философа не уступала его опытности в делах колоний (фактически он участвовал в составлении конституции Каролины), и Уофер достаточно проникся важностью происходящего, чтобы потратить некоторое время на составление краткого обзора своих взглядов. Этот меморандум, озаглавленный «Ответы на вопросы, предложенные почтенным комитетом по торговле», и устные ответы укрепили убежденность английского комитета, что Панамский перешеек действительно обладает хорошим потенциалом для будущих колоний и плантаций. Вскоре после того Совет рекомендовал безотлагательно послать на перешеек передовые партии английских поселенцев, опередив, таким образом, шотландцев.

Тем временем Шотландская компания продолжала осаждать Уофера. На встрече с судовым врачом в кофейне «Понтак» он столь явно продемонстрировал прекрасное знание перешейка, что шотландцы немедленно начали «сбор гиней» в его пользу. Он получил деньги на условии, что задержит выход своей книги до того времени, когда совет директоров в Эдинбурге сможет нанять его в качестве доверенного служащего компании. Бывший буканьер преспокойно принял взятку, и Роберт Пенникук, один из руководителей компании, помчался в Эдинбург с известием, что Уофер готов выслушать предложение. Ответ Эдинбурга представлял типичный пример странной смеси самолюбия и скупости, характерной для северных директоров. Уофера, ответили они, можно принять на службу в компанию, но ему ни в коем случае не следует переплачивать. Агенту пришлось снова связаться с Уофером, «торговаться самым непринужденным образом» и предложить «скромную плату». В последовавших переговорах бывший буканьер столкнулся с противником, безнадежно его превосходившим. Уофер начал с того, что запросил немедленной выплаты кругленькой суммы в тысячу фунтов за свое обязательство сотрудничать, однако прижимистые шотландцы сбили цену до сравнительно незначительных 750 фунтов, из которых всего пятьдесят брались выплатить авансом. Окончательное заключение контракта, сказали врачу, зависит от дирекции в Эдинбурге. Так что первым делом ему следовало как можно скорее отправиться на север для личной беседы с директорами.

События вокруг визита Лайонела Уофера в Эдинбург скоро стали cause celebre[17], и популярные листки с обвинениями и контробвинениями совершенно затуманили действительную суть дела. Если верить обвинениям, эдинбургские директора вызвали Уофера в Шотландию только для того, чтобы обойтись с ним столь же бесчестно, как прежде обошлись с Патерсоном. С другой стороны, если правду говорили защитники компании, Уофер, узнав в Шотландии, что дирекция не готова заплатить ему ту сумму, в которую он себя оценил, тут же разорвал контракт. Вероятно, в обеих версиях содержится доля истины, но по большому счету Уоферу сильно повезло, что он, в отличие от Гейджа, не ввязался в карибскую экспедицию, которую, пусть и невольно, помог организовать.

Если верить английским критикам, директора-шотландцы вызвали Уофера в Эдинбург только для того, чтобы выкачать из бывшего буканьера всю информацию о Панаме. По этой причине они позаботились, чтобы Уофер ничего не знал об истинных целях и об истинной ценности компании. Шотландские агенты в Лондоне внушили Уоферу, что английские власти могут помешать ему отправиться на север для оказания помощи шотландцам, и потому он должен путешествовать под чужим именем, а в Эдинбурге находиться в условиях полной секретности. Уофер согласился на их план и позволил переправить себя в Шотландию инкогнито, под неприметным именем «мистера Брауна». Он все еще ничего не подозревал, когда в Хаддингтоне, в двенадцати милях от Эдинбурга, его перехватил Пенникук и отвез в уединенный дом, принадлежавший одному из директоров. Там его продержали почти как пленника два или три дня, пока сменявшие друг друга сотрудники компании выпытывали у него сведения о Дарьене, зачитывали отрывки из рукописной копии его дневников и выспрашивали обо всем, что он испытал на перешейке. Они даже уговаривали его указать точное место, где можно найти рощи кампешевого дерева. То ли Уофера загипнотизировала мысль об обещанном компанией жаловании, то ли он отличался необычайной наивностью, только он отвечал на вопросы со всей возможной полнотой и с радостью указал точное расположение зарослей кампеши. Шотландцы, в восторге от его готовности сотрудничать, перевезли Уофера под покровом ночи в офис компании в Эдинбурге, где снова подвергли заключению, продолжая допрос с большими удобствами для директоров. Наконец, уверившись, что выкачали все до последней капли, шотландцы без обиняков сообщили Уоферу, что отказываются от планов на панамскую империю, потому что англичане узнали об их замыслах и готовят блокаду панамского побережья. По этому случаю, тонко заметили они, знания Уофера оказываются для них бесполезными. Они сожалели, что не в состоянии нанять его в прежнем качестве, но предложили ему подумать о работе в Южной Америке и Ост-Индии. Как они и предвидели, Уофер не пожелал быть задвинутым на мелкую должность в дальнем филиале компании и наотрез отказался от предложений шотландцев. После чего директора попросту выставили его, ничего больше не заплатив, и предоставили возвращаться в Лондон за свой счет.

Два года спустя, когда провал шотландской экспедиции в Панаму широко обсуждался в обществе, защитники компании начисто отрицали все, что сотворили с Уофером эдинбургские директора. Сам Уофер, безусловно, никогда об этом не писал. Но, конечно, у него не было причин рекламировать собственное легковерие и признавать, что его надули. Кроме того, Лайонел Уофер был не из тех, кто вытаскивает на свет старые обиды, просто чтобы сквитаться с обидчиками. Так или иначе, Уофер не получил назначения, на которое намекали представители Шотландской компании, а шотландцы направились для основания колоний в точности к тому пункту, который он рекомендовал в своем дневнике. Однако, на счастье экс-буканьера, он вернулся в Лондон и наблюдал, как расходится из типографии его книга, как раз в то время, когда шотландцы высадились на Золотых Антилах, так что ему не довелось принять участие в очередном великом крушении мифа.

Глава 16. Улыбка на лице солнца

Начатая в невежестве и управлявшаяся со злополучной смесью некомпетентности и невезения, шотландская попытка колонизации Золотых Антил стала трагедией в двух действиях, пролог которой начался 26 февраля 1696 года. В этот день публике в Эдинбурге была официально представлена подписная книга Шотландской компании: неделю спустя подписка была открыта и в Глазго. Для финансирования новой компании требовалась гигантская сумма в четыреста тысяч фунтов, а все надежды на финансовую помощь из Лондона пошли прахом, так что шотландцам предстояло самим доказать свою веру в проект, обеспечив каждый пенни основного капитала из собственных сбережений. Однако если Шотландской компании и недоставало наличных средств, зато ее силу составляла пышность и внешнее великолепие. Новорожденная компания щеголяла такими церемониями и привилегиями, которые могли порадовать сердце самого ярого патриота-шотландца. Новый устав превращал ее практически в государство в государстве. Она была уполномочена иметь собственный герб и девиз, снаряжать собственные корабли, объявлять и вести войну против своих врагов. Она, с согласия местного населения, могла основывать торговые станции в любых странах, на которые еще не предъявили права европейские монархи. Заняв то или иное место, компания могла строить и оборонять собственные форты, владеть рудниками и вести разработки и даже военные действия. На родине служащие компании освобождались от воинской повинности, а королевский магистрат обязывался во всех случаях защищать интересы компании. Столь же широки были и торговые привилегии. В течение тридцати одного года вся торговля Шотландии с Азией, Африкой и Америкой объявлялась монополией компании, а в первые годы она освобождалась от большей части налогов. С будущих владений компании за океаном взималась символическая пошлина в один хогсхед[18] табака в год. Все эти привилегии, прерогативы и претензии на высокий статус выглядели очень роскошно, но, разумеется, висели в воздухе. Необычайную смесь надежд и веры как нельзя более ярко иллюстрировал свежеотчеканенный герб компании. Щит компании, поддерживаемый довольными мавром и американским индейцем с изливающим цветы рогом изобилия в руках, был разделен на четыре части большим андреевским крестом. Между ветвями креста изображались перспективы мировой торговли: нагруженный торговый корабль, входящий в родной порт, слон под паланкином и две южноамериканские ламы, гордо выступающие под грузом богатств Южной Америки. Над всем этим помещалась эмблема компании: восходящее солнце с улыбающимся лицом. Также и в такой же славе предстояло восстать и Шотландии.

Если совет директоров рассчитывал, затронув патриотические чувства, заставить шотландцев отпереть сундуки, он не просчитался. Общество охватила волна патриотического восторга, и даже неудачная попытка директоров собрать капитал в Лондоне сыграла им на руку. В глазах шотландцев отступление лондонских инвесторов выглядело преднамеренным оскорблением; вероломные англичане в который раз доказали свой эгоизм и отсутствие интереса к северному королевству. Шотландцы покажут, что не нуждаются в помощи Англии!

Создание собственной торговой компании в духе великих торговых предприятий Англии, Голландии и Франции затронуло струну гордости и оптимизма в национальном характере, и не только в душе горстки богатых финансистов или нескольких полных энтузиазма шотландских купцов. «Волна» коснулась всех слоев шотландского общества, где способны были наскрести необходимый капитал. Аптекари и парикмахеры вместе с землевладельцами и банкирами вносили свои имена в подписные листы. Сорок пэров вызвались обеспечить компанию деньгами, городские советы инвестировали из муниципальных фондов, члены гильдий, перчаточники и ювелиры собирали мелочь, а мелкие фермеры устраивали складчину, чтобы собрать минимальные сто фунтов вклада, допущенные уставом. Верхним пределом для отдельных лиц были три тысячи фунтов акциями, однако среди шотландцев нашлось всего восемь человек, которые смогли или захотели сделать столь крупный взнос, большинство же из 1400 акционеров, поддержавших компанию, были финансовыми пигмеями, маленькими людьми, которые не могли себе позволить так рисковать. Согласно одной оценке, они, в порыве энтузиазма, заложили более половины свободного капитала страны. Безусловно, никогда еще мифу о Золотых Антилах не приносили жертвы с такой щедростью. Тем острее стала для этих безрассудных добровольцев неизбежная трагедия.

Ведь шотландские инвесторы, бесспорно, сильно рисковали своими деньгами. Правление хваленой компании, сколь бы респектабельной она ни выглядела на бумаге, на деле очень мало понимало как в перспективах, так и в механизме торговли и создания плантаций как на Востоке, так и в Вест-Индии. Пышные фразы из рекламных листовок компании (не допускавшие и намека на поднявшийся протест в Англии) читались прекрасно, но могли означать что угодно. Когда пришло время переходить от теории к практике, совет директоров выказал самые смутные представления о способах получения прибыли от внешней торговли. Их глубокое и тщательно скрываемое невежество сказалось в том, что одним из первых решений совета была тайная посылка в Лондон агента для выяснения, какие именно товары пользуются спросом на западном побережье Африки. В то же время другого агента попросили выяснить, чем можно торговать в Гренландии и Архангельске. Ясно было, что совет компании еще не решил, рисковать ли общими деньгами на Невольничьем берегу или в торговле с эскимосами и русскими.

В день открытия, к общему восторгу, оказалось продано акций не менее чем на 50 400 фунтов, и, хотя необходимая планка в четыреста тысяч фунтов была взята только за счет громких призывов и того, что подписные книги оставались открытыми до ночи, все же первая реакция общества на новую компанию внушала надежды. «Они стекались толпами со всех концов королевства, — писал современник, — богатые и бедные, слепые и хромые, чтобы вложить свои деньги». Ее светлость герцогиня Гамильтон первой внесла свое имя в подписной лист, вложив целых три тысячи фунтов. За ней последовали графиня Роутс и леди Хоуп из Хоуптона, далее в нисходящем порядке важности более мелкие подписчики. Естественно, от подписчиков не требовали немедленно оплатить акции, поскольку было очевидно, что многие из них рассчитывают не только на существующие сбережения, но и на будущие доходы, и подразумевалось, что компания будет обращаться к акционерам за деньгами только по мере необходимости. На деле больше всего денег потребовалось при первом выпуске акций, двадцать пять процентов от суммы залога, сто тысяч фунтов — сумма, теоретически возможная. С этими деньгами в руках директора принялись за воплощение своих смутных представлений о торговле и плантациях.

Сначала они носились с давней идеей об африканской торговле и даже закупили в Англии груз браслетов, бус, медных тазиков и тому подобного в расчете подключиться к торговле рабами. Но в этот критический момент на заднем плане возник Патерсон, искусно подстрекавший шотландцев принять любовно выношенный им проект основания великой империи в Панаме и позаботившийся, чтобы в совет директоров попали карты и описания Антил, оптимистичные сообщения о коммерческих возможностях на Карибах и в Центральной Америке и прочие яркие приманки мифа о Золотых Антилах, заботливо собранные лондонским учредителем компании. Идеи колоний и заморской торговли были заложены в самом основании компании, и независимо от того, обратится ли она на восток или на запад, компания прежде всего нуждалась в судах. А потому правление, понимая, что английские верфи закрыты для них враждебным парламентом, а шотландские не в силах обеспечить строительство судов нужной величины в нужном количестве, обратилось к кораблестроителям на континенте. Агенты компаний разъехались в Гамбург, Любек и Амстердам для осмотра судов, подписания контрактов на постройку и распространения мнения, что и купцам из Ганзейского союза стоило бы вложить средства в Шотландскую компанию, твердо верившую в свой успех.

Создание огромного механизма обеспечения заморской торговли компании заняло целых два года. Счетные книги скрупулезно вели отчет о прогрессе предприятия. Четыре судна были заказаны на любекских верфях и вооружены шведскими пушками. Особые статьи расходов выделялись на волынщиков в день спуска на воду и на канарское вино для рабочих верфей. В Амстердаме одно судно куплено на аукционе и построено одно новое. Последнее стало гордостью флота: тридцать восемь пушек, дубовый корпус и гордое имя «Райзинг сан» — «Восходящее солнце». Судно появилось на Лейтском рейде, украшенное резьбой и позолотой, изображениями солнца на носу и на корме и яркой желтой обивкой капитанской каюты. Однако директора, естественно, старались разместить большую часть заказов в самой Шотландии, и крупные закупки сами по себе вызвали небольшой коммерческий бум. Идея Патерсона о заморской империи одержала верх, и директора начали крупномасштабную подготовку к осуществлению панамского проекта. Заказаны были медикаменты для 155 человек в расчете на два года — обычные ориентировочные цифры при закупке любых товаров — от свечного воска до сковородок. Забили 200 голов скота и упаковали в бочки мясо. Закупили уголь для корабельных камбузов, покупали и запасали различные марки рома; представитель компании отправился в Лондон, чтобы раздобыть переводчика с испанского и закупить карты Антил. Он нашел подходящего человека — еврея, утверждавшего, будто говорит на шести языках, и к тому же купил набор навигационных карт Карибского моря, справочники по мореплаванию, карты в меркаторской проекции и два азимутальных компаса, один, как заботливо отмечено, новый, а другой бывший в употреблении. Склады компании стали наполняться патронташами, гранатами, гвоздями и якорями, гуаяковым деревом, пергаментами, клинками и ливреями компании. Памятуя уверения Лайонела Уофера, будто в Дарьене достаточно кампешевого дерева, чтобы за шесть месяцев окупить все расходы на экспедицию, директора заказали множество топоров, пил и веревок.

В спешке, в суете, в ежеминутно требовавших внимания мелочах директорам все реже приходило голову, что великое предприятие может окончиться неудачей. Даже Патерсон не возражал вслух против откровенного невежества и дилетантства, порой прорывавшихся сквозь завесу энергичности и уверенности. А ведь он должен был видеть, сколь безрассудно действуют шотландцы, когда в своем рвении торговать с индейцами Дарьена и прочими местными жителями исключительно шотландскими товарами те закупили огромные ящики париков (изготовленных, разумеется, из шотландских волос), башмаки с пряжками, горы чулок и рулоны толстой саржи, «на четверть черной, на четверть синей, на четверть различных оттенков красного цвета и на четверть прочих других цветов». Яркие материи и особо заказанные парики могли, пожалуй, вызвать интерес у щеголей куна, описанных Уофером в дневнике, но индейцы мало чем могли расплатиться за покупки — и что бы они стали делать с таким товаром, как 380 Библий, 51 Новый Завет и 2808 катехезисов, заботливо упакованных шотландцами в бочки для доставки невежественным и неграмотным язычникам?

К марту 1698 года подготовка продвинулась достаточно далеко, чтобы директора взялись за поиски людей, которые бы знали Дарьен. Решено было, что поселенцы отправятся двумя флотами. Первый должен был произвести высадку, исследовать местность, выбрать подходящий участок, договориться с индейцами и построить дома. Затем второй флот доставил бы подкрепление и дополнительные припасы и силы бы воссоединились. В теории все было очень гладко, и недостатка в добровольцах, желавших отправиться с «первым экипажем», как выражалась дирекция, не ощущалось. Вербовочные воззвания, прибитые на стене эдинбургской конторы, обещали всем добровольцам первого флота пятьдесят акров пригодной под плантации земли и участки не менее пятидесяти квадратных футов «в главном городе или поселке и обычный дом, выстроенный в колонии к концу третьего года». Более того, если колонист скончается прежде, чем надежно обоснуется на новом месте, компания оплачивала за свой счет доставку его семьи, которая наследовала бы его имущество.

«Цвет» экспедиции составляли триста молодых людей из знатных шотландских родов. Некоторые из них прибыли в офис компании, сжимая в руках родословные, подтверждающие высокое происхождение. Кроме того, отправлялись шестьдесят офицеров-ветеранов, составивших военное ядро (хотя предполагалось, что каждый колонист возьмется за оружие для защиты будущей колонии), а чтобы офицерам было кем командовать, в список зачислили несколько сотен горцев. Большая часть этих отставных вояк были уволены из горских полков и говорили только на гэльском — преграда, сразу отделившая их от остальных колонистов. Кроме того, были ремесленники и фермеры, тщательно отобранные по своим умениям, которые могли бы пригодиться в будущем. До полных двенадцати сотен список дополняли моряки, порядочное количество женщин и несколько штатских «волонтеров». В числе последних был и Патерсон, ныне пребывавший в прискорбной немилости, с женой и слугой. Также в официальный состав экспедиции входили три пастора, которым компания предоставила десять фунтов для закупки необходимых книг и принадлежностей.

Первый флот составляли три недавно закупленных компанией судна: «Сент-Эндрю», «Юникорн» («Единорог») и «Каледония», и с ними два малых кораблика-пинка под названием «Эндевор» и еще одно суденышко типа шнявы. Последнее было французским трофеем, купленным в Ньюкасле, под самым носом у англичан, и переименованным в «Дельфина». Разумеется, нашелся стихотворец, втиснувший названия кораблей в балладу «Триумф Каледонии», в которой имелись такие строки:



Святой Андрей — учитель первый наш;
Единорог опорой впредь нам будет;
В бой смело «Каледония» пойдет,
Чьим стойким сыновьям неведом страх.
Три славных корабля вперед идут,
А следом и «Эндевор», и «Дельфин»…



Командовал первым флотом Джеймс Пенникук, тот самый, что первым расспрашивал Уофера в Лондоне в интересах компании, теперь повышенный до звания командора. Но ему весьма неразумно предписали разделить власть с десятью советниками, которым полагалось принимать единодушные решения при управлении колонией. Очень скоро ссоры между советниками раскололи силы компании, так же как раскололо «Западный план» Кромвеля совместное командование генерала Венейблса и адмирала Пенна, едва не вцепившихся друг другу в глотки. Однако по своему невежеству правление компании очень мало беспокоилось о том, какие условия встретят колонистов на Золотых Антилах. Шотландцы читали книги, посвященные мифическим Антилам, а о суровой реальности не имели ни малейшего представления. Они принимали имперские идеи Патерсона за чистую монету и искренне верили, что знакомство Уофера с куна открывает дорогу великому коммерческому предприятию. Правление и служащие компании проникли в суть дела настолько глубоко, насколько были способны. Они тщательно обдумали планы, набрали лучших людей и обеспечили тех лучшим снаряжением, какое нашлось в Шотландии. Трудно было представить, отчего предприятие может потерпеть неудачу. В результате Шотландская компания оказалась организована как громоздкий механизм, засасывающий людей и деньги в Шотландии и ввергающий их в непредвиденные катастрофы по ту сторону океана.

Занавес к первому акту шотландской трагедии в Дарьене поднялся. 14 июня 1698 года флот с великим торжеством отошел от пристани Эдинбурга. Толпы провожающих собрались в гавани Лейта, чтобы пожелать им доброго пути. Порядочная суматоха поднялась, когда на судах обнаружили множество «зайцев», мечтавших попытать счастья на Антилах; этих людей согнали на берег вопреки их яростным протестам. Однако организаторы экспедиции держались твердо: флот обеспечен припасами в расчете на определенное число колонистов, а те и без того уже употребили слишком много провианта в ожидании отплытия. В первый день суда проделали короткий переход до Киркальди на другом берегу залива, и там на них загрузили последние припасы. Затем командор Пенникук принял командование и начал долгий и нудный поход на север вокруг Оркнейских островов, прежде чем взять курс на юг, к вожделенным Карибам.

Переход выдался тяжелым. Шторм потрепал суда, энтузиазм быстро испарялся под действием дурной погоды и морской болезни. В самом деле, из всей экспедиции только у Патерсона были основания радоваться. Теперь, когда он отдалился от озлобленных оппонентов из правления, его энергия вновь забила ключом. Поскольку один из назначенных советников не попал на корабль, Патерсона скоро пригласили занять вакантное место. Едва ли не первое, что он сделал, — отправил директорам письмо, в котором говорилось: «Ради всего святого, позаботьтесь отправить второй флот из Клайда, потому что переход к северу хуже целого плавания до Индии».

Правление получило эту депешу, когда флот достиг Мадейры. Здесь у шотландских кораблей было назначено рандеву, и незнакомые новые флаги на их мачтах вызвали переполох среди населения острова. Гарнизон принял «Каледонию» за алжирского корсара, а маленький «Эндевор» — за захваченный им корабль. Когда недоразумение разъяснилось, шотландцы не удержались от искушения продемонстрировать свое хлебосольство. Порт и флот обменивались салютами и визитами. Командор Пенникук, тщательно подсчитывавший число выстрелов, гордо отмечал, что губернатор Мадейры приветствовал его, «как всякий корабль королевского флота». Более разумным поступком был обмен груза «Эндевора» на двадцать семь бочек доброй мадеры для облегчения трансатлантического плавания и начала винной торговли на Карибах, поскольку было уже общеизвестно, что флот направляется в тропики. На рейде Мадейры советники вскрыли запечатанный пакет с приказами, врученный им правлением в Эдинбурге, и узнали, что пунктом их назначения является часть перешейка за Золотым островом в проливе Дарьен. Это было то самое место, где высаживались буканьеры на пути к Тихому океану, место, которое, по словам Лайонела Уофера, изобиловало кампешевым деревом.

2 сентября воссоединившийся флот отплыл по тому же маршруту, по которому двигались Рэли, Гейдж и Пенн в их стремлении к легендарным Антилам. Остров Десеада (Дезирад) у Гваделупы был первой землей, лежавшей на пути к Вест-Индии, а у Невиса шотландцы снова насладились возможностью продемонстрировать свою независимость, подплыв вплотную к острову и щегольнули флагами перед английским фортом. Затем они свернули к Крабовому острову к югу от Пуэрто-Рико, куда Патерсона с «Юникорном» и «Дельфином» отправили раздобыть надежного лоцмана, знающего Дарьенский пролив. У принадлежащего голландцам острова Сент-Томас ему посчастливилось столкнуться со старым буканьером капитаном Аллистоном, побывавшим на перешейке с экспедицией к Южному морю и знавшим побережье Дарьена. Под его руководством первый флот пересек Карибы и через 109 дней после выхода из Лейта бросил якорь у Золотого острова (ныне Исла дель Оро). Два дня спустя «Каледония», «Юникорн» и «Сент-Эндрю», следуя за корабельными шлюпками, вошли в пролив за островом. Там обнаружилась прекрасная естественная гавань с якорной стоянкой за выдававшимся в море мысом. Первый флот достиг цели.

Шотландцы восторженно осматривались. С самого начала плавания они мечтали о чудесах Золотых Антил, и теперь склонны были видеть все в розовом свете. Гавань стала первой жемчужиной, вызвавшей их восторги. «Она довольно велика, — писал один в дневнике, — чтобы принять 500 кораблей. Большая часть ее окружена сушей и оттого безопасна, будучи закрыта от ветра, откуда бы тот не дул». Он ошибался. Сильный северный ветер мог так взволновать море, что вход в бухту становился невозможен. Мистер Роуз, официальный летописец экспедиции, еще более преувеличивал, записывая, что «гавань способна вместить 1000 лучших судов в мире, и без особых трудов можно выстроить причалы, у которых мог бы разгружаться самый тяжело нагруженный корабль». Ясно, что мысленным взорам ретивых шотландцев уже представлялась «великая империя», обещанная Патерсоном. Они поздравляли себя с огромной вместимостью, великолепными качествами и естественной защитой бухты. Единственный форт на оконечности полуострова, по их расчетам, защитит и гавань, и сам полуостров, а еще одна батарея на противоположном берегу, как воинственно заявил мистер Роуз, обеспечит «защиту от флота».

Для их нетребовательных взглядов и суша являла все, чего можно было пожелать. В первом порыве энтузиазма много толковали о том, чтобы только с окрестных полей снимать ежегодно десять тысяч хогсхедов сахарного тростника, а самые пылкие колонисты считали лишь делом времени открытие легендарных золотых залежей, столь долго охранявшихся испанцами. «Почва богата, — писал один колонист, — воздух добрый и умеренный, вода сладкая, и все вместе делает местность здоровой и удобной». Тот же автор дневника воображал себя, как видно, в некотором роде ботаником, поскольку добавлял: «В этих местах произрастают мириады чудовищных растений, попирающие все прежние методы ботаники», и хвастал, что ему приходилось сдерживать себя, составляя ботаническую коллекцию, «поскольку если бы я собирал все образцы, их хватило бы загрузить „Сент-Эндрю“, так как иные листья превосходят три локтя длиной».

Но не все поселенцы проявляли столь возвышенно научный подход к новой колонии. Разведывательные партии, руководствовавшиеся более меркантильными интересами, отправились под началом командора Пенникука и капитана Аллистона на поиски пресловутых кампешевых рощ Уофера. Тут их постигло первое разочарование. Партии возвратились ни с чем, и командор грустно отметил в своем журнале: «Приказано было капитану Пинкертону и мне с капитаном Аллитсоном (sic!) выйти вдоль реки Агра на поиски никарагуанского дерева, расположенного примерно в полутора милях от Золотого острова. 27 (ноября) капитан Пинкертон и я вернулись и сообщили, что не сумели найти этого дерева. И у нас есть основания думать, что капитан Аллитсон не найдет его, как и другие здесь». Пресловутый шанс возместить все расходы на экспедицию одним махом растаял, хотя шотландцы еще не пали духом. Их прибытие оказалось удачно приурочено к концу лета, когда перешеек производит наилучшее впечатление. Яркая зелень лесов, сочные листья растений, изобилие диких животных и калейдоскоп тропических птиц очаровали пришельцев из серой, унылой Шотландии. Для них Дарьен был страной лотоса, где целебный воздух и жирная тропическая почва сулили богатый урожай и легкую жизнь. Они не могли знать, что мягкая почва тропиков быстро истощается от беспорядочной вспашки и что поддерживать ее плодородие — тяжкий труд. Также дилетанты-ботаники не догадывались, что «чудовищные растения» — свидетельство сырого и жаркого, неприятного климата и что здешние условия неблагоприятны для северного земледелия, зато служат отличной питательной средой для лихорадки. Ослепленные шотландцы наградили новую колонию величайшим комплиментом, какой могли изобрести: они назвали место Каледонией, а новое поселение — Новым Эдинбургом.

На такой высокой ноте шотландцы принялись обживать дикие места. Для начала большинству колонистов приказано было оставаться на борту, а отряды в сорок человек с каждого судна высадились на берег с топорами, веревками и пилами, чтобы расчистить заросли и возвести временные укрытия для тех, кто захворал в пути. Затем высадили больных, выгрузили палатки, мебель и прочее снаряжение, и наконец баркасы доставили на берег основную часть колонистов. Первым делом, по мнению совета, следовало поставить форт на оконечности полуострова, поскольку ходили слухи, что французы и испанцы намереваются послать экспедиции для вытеснения вторгшихся в их вест-индские владения шотландцев. Поэтому был спешно выстроен форт, названный, само собой, «форт Сент-Эндрю» — несколько любительское сооружение, поскольку эдинбургские директора отчего-то забыли отправить с первым флотом военных инженеров. Тем не менее у флота позаимствовали батарею из шестнадцати 12-фунтовых орудий, и, после того как пушки водрузили на низкой платформе, нацелив на подходы к гавани, новый форт оказался вполне способен отогнать любой корабль, если бы тот попытался пройти за Золотым островом. Для защиты форта со стороны суши возвели брустверы и парапеты и выкопали небольшой ров около девяти футов глубиной и двенадцати шириной. За периметром шотландцы энергично вырубали все деревья и кусты, в которых мог бы укрыться враг. Однако слабой стороной форта было отсутствие пресной воды внутри укреплений. Ближайший ручей протекал по ту сторону рва. Все же командор Пенникук был настолько воодушевлен этими воинственными приготовлениями, что отметил в своем журнале: «Мы теперь в таком состоянии, что ничего так не желаем, как атаки со стороны испанцев», и приказал построить суда на якоре в боевую цепь поперек входа в гавань.

По крайней мере, нападение местных аборигенов не угрожало каледонцам, как они теперь себя называли. Оптимистические предсказания Лайонела Уофера относительно дружелюбия индейцев оказались даже слишком верными. Едва флот подошел к берегу, местные вожди вышли навстречу на своих каноэ, чтобы приветствовать колонистов на дикой смеси языков: куна, ломаный французский, дурной испанский и еще худший английский. Из их взволнованных речей шотландцы кое-как уразумели, что куна рады колонистам, потому что видят в них союзников против испанцев, в последнее время присылавших на территорию куна вооруженные отряды. К тому же, само собой, прибытие флота компании давало отличный повод для праздников, пиров и попоек, столь любимых индейцами. Так что глазам шотландцев представился парад неизбежных губных пластинок, ласковых наложниц и ослепительно раскрашенных тел знатных куна, прибывавших издалека, чтобы показать себя и оказать почет белым людям, явившимся на жительство в эти места.

Поначалу шотландцы держались строго официально, отвечая через своего испаноязычного переводчика ходульными комплиментами и чопорными речами, но, когда новизна впечатлений несколько приелась, они стали смотреть на куна как на буйных невоспитанных детей и уже не воспринимали их как серьезных союзников. Они дали аборигенам крепкие напитки, заметили их действие и начали забавляться, нарочно подпаивая индейцев в надежде, что те свалятся в воду, спускаясь с палубы кораблей в свои каноэ. Другие колонисты занялись обменом фабричных товаров и тканей на индейские диковинки и составляли коллекции калабашей, ожерелий, наконечников стрел и тому подобного. Один предприимчивый колонист умудрился даже заполучить у куна чехол для пениса, который Пенникук отослал на родину другу, описав его в прилагавшемся письме как «маленький серебряный инструмент, каковой я умоляю скрывать от взглядов прекрасного пола, поскольку если они будут мерить страну по величине этого инструмента, им, как я уверен, не захочется посещать эти места».

Однако пока шотландцы восхищались благородством, мужеством и добродушием куна, совет Каледонии запоздало осознавал, что у индейцев нет никаких ценностей, которыми они могли бы расплатиться за товары компании. Те партии преисполненных надежд шотландцев, что отправились с проводниками куна на поиски золотых копей, вернулись со стертыми ногами и утраченными надеждами, а другие колонисты, побывавшие в деревнях куна в надежде найти обширные поля и нивы, по возвращении уныло описывали простые шалаши и жалкие клочки банановых плантаций. Кроме того, некоторые шотландцы упорно считали куна шайкой дикарей, только и мечтающих перерезать их ночью. Эти «Кассандры» предостерегали, что индейцы по простоте своей с той же готовностью станут помогать и испанцам, которые явятся для нападения на Каледонию.

Однако в данный момент советники считали своим долгом выполнить законные обязательства, заключив с аборигенами договор, который давал бы компании официальное право на владение Каледонией. Соответственно они уговорили двух вождей местных кланов поставить на бумаге закорючки, обозначив, что куна предоставляют колонии ближайшие окрестности в обмен на покровительство компании. Вожди куна вряд ли отчетливо понимали, что делают, к тому же договор был заключен постфактум, ведь колонисты уже заняли землю и возводили на ней постоянные строения. В награду за сотрудничество советники вручили одному из подписавшихся куна роскошный пергамент, перевязанный красивой золотой ленточкой, удостоверяющий, что тот отныне является офицером ополчения компании. Согласно новой должности, ему подарили пару пистолетов и отличную шотландскую шпагу с ажурным эфесом. Вскоре простые куна, плававшие вокруг шотландских судов на своих каноэ и глазевшие на европейцев в надежде выжать из моряков еще немного выпивки, украсили носы лодчонок флагами компании.

Однако первые изъяны, выявившиеся в «столь ценном самоцвете», как называли Каледонию, уже начинали внушать беспокойство. С каждым днем колонисты узнавали о новых фундаментальных недостатках нового дома. Наиболее неприятным открытием стала погода, сырая и ветреная с первого дня их появления и не желавшая исправляться. От сырости гнила одежда и плесневела провизия, душная жара отбивала всякое желание трудиться. Еще большее уныние одолевало работавших в поле, видевших, как мало эффекта дает борьба с зарослями, и начинавших подозревать, что им никогда не удастся расчистить поля. Сооружение форта Сент-Эндрю потребовало много рабочих рук, и полевые работы настолько задержались, что совет осознал: колонии придется полагаться на привозную провизию, по крайней мере в первый год. Затем многих из работавших поразила странная, неизвестного происхождения лихорадка, вызывавшая рвоту и сильнейшую вялость. Все больше и больше было случаев кровавого поноса, от которого многие больные так и не оправились. Каждую неделю на кладбище, разбитом позади форта, хоронили один или два трупа, и кое-кому из шотландцев оказалось не по силам постоянное напряжение. Двое из рабочей партии впали в безумие и попытались сбежать в лес. Они сами не знали, куда им деваться, разве только поселиться с индейцами, так что их скоро изловили и привели назад в кандалах. Воровство, пьянство и нарушения дисциплины стали обыденными явлениями, а работы на полях и на складах шли все медленнее по мере того, как шотландцы утрачивали энтузиазм относительно новой, якобы более счастливой страны.

Фактически большая часть трудностей проистекала из неумелого руководства колонией. Теперь с необычайной ясностью проявилось, как неразумно было распылять власть между десятком дилетантов. Кое-кто из советников обладал достаточным здравым смыслом и энергией, чтобы удержать колонию, но их сковывала нерешительность коллег. В довершение бед некоторые советники привезли с собой старые ссоры, которые теперь прорывались вспышками раздражения, усиливавшегося пьянством. Особенно трудно было иметь дело с командором Пенникуком, затевавшим перебранки и с сухопутными, и с морскими офицерами. Возникла угроза мятежа, и группа офицеров стала поговаривать о захвате власти или о возможности похитить один из кораблей и самостоятельно вернуться в Шотландию. Патерсон, который, возможно, сумел бы примирить ссорящихся советников, снова был на грани нервного срыва. Его жена умерла вскоре после прибытия флота на Дарьен, умер и слуга, и для него должно было стать совершенно очевидным, что его «великая империя» — лишь призрак. Однако, в прямом противоречии со сгущающимся унынием, первый официальный доклад совета в Эдинбург еще цеплялся за миф о Золотых Антилах. Закрывая глаза на удлиняющийся список потерь и на почти нераспаханные поля вокруг бухты, советники храбро рапортовали, что «богатство, плодородие, здоровый климат и удачное расположение страны позволяют ожидать большего, нежели мы смели рассчитывать». Каледония, говорили они, это настоящий сад, в котором даже вершины гор и холмов покрыты слоем хорошего плодородного суглинка в три или четыре фута. Превосходно ловится рыба, хороша охота на птицу и зверя, и воздух лишен «тех убийственных возмущений, что так обычны в Англии и на других островах Америки». Единственным намеком на то, что не все, может быть, идет столь уж гладко, была просьба прислать двух новых пасторов на замену умершим и о грузе провизии и более подходящих для торговли товаров.

Для тех, у кого хватало ума видеть, Каледония представлялась зыбучим песком невозможного. Согласно первоначальному плану правления, колония почти с самого начала должна была поддерживать свое существование за счет торговли и плантаций. Но становилось ясным, что земледелие здесь практически невозможно и что туземное население ничего не стоит как партнер по торговле. Мечты Патерсона о большой дороге через перешеек к Тихому океану выглядели смехотворными перед преградой Кордильер, высившихся за колонией (в дневниках Уофера имелось точное их описание, однако оно не возымело действия). По иронии судьбы, единственным рынком для товаров Каледонии были другие европейские колонии на Антилах, уже занятые торговыми монополиями метрополий. Широкомасштабная контрабанда могла бы, возможно, преодолеть эти затруднения, но даже в этом случае расположение Каледонии на западной окраине Карибского моря оказывалось неудачным. Шотландцев со всех сторон окружали испанские колонии, а их мадридские хозяева и думать не желали о том, чтобы допустить чужаков в материковую часть Центральной Америки. Каледонцы оказались изолированными и беззащитными, трюмы судов и склады наполняли негодные и непродажные товары, понемногу портившиеся в тропической сырости. Антилы отнюдь не были рогом изобилия, дарующим легкие богатства. Европейские колонии здесь выживали только за счет трудоемкого освоения дикой природы и в жестокой конкуренции с более старыми поселениями европейцев. Теперь же лучше устроенные европейские колонии собирались, подобно стервятникам вокруг бессильной жертвы, чтобы раздавить шотландцев.

Первым из больших европейских судов, появившихся в виду колонии, оказался «Руперт прайз» — английский военный корабль с Ямайки. Его капитан Роберт Лонг официально осматривал берега в поисках разбитых кораблей Серебряного флота Испании, с грузом, стоившим спасения. Однако его отклонило от цели поручение осмотреть позиции шотландцев и сообщить о них английским и ямайским властям. Мощные укрепления шотландцев произвели на него впечатление, и он некоторое время лавировал вокруг Золотого острова, присматриваясь к колонистам и продвигаясь вдоль побережья, чтобы выяснить, не собирают ли испанцы силы для контратаки. Кроме того, несколько торговых судов заходило в гавань с товарами для колонистов. Ненароком заглянул один капер, не знавший, что старая буканьерская стоянка занята. Совет колонии радушно принял его как потенциального союзника против испанцев и источник новостей. Эти визитеры, случайные и не случайные, понемногу открыли торговлю с каледонцами, продавая им говядину, муку и другие товары. Но дело шло туго, потому что капитаны кораблей хотели получить плату наличными и отказывались от ненужных им шотландских товаров. Правда, капитан «Маурепы», французского корабля, по слухам неплохо поживившегося на обломках испанских судов вдоль побережья, согласился, по крайней мере, доставить корреспонденцию шотландцев в места, откуда ее можно было переправить в Эдинбург. Однако французский капитан оказался глупцом. Он непременно хотел выбраться из узкого пролива у Каледонии прямо в зубы собиравшемуся шторму, причем с полупьяной командой. Пенникук, сознававший опасность, погнался за ним на шлюпке и сумел догнать как раз к тому времени, как «Маурепу» швырнуло бортом на скалы. Пенникук забросил канат на борт французского корабля и отбуксировал его в маленькую бухту, где корабль по-прежнему был открыт ярости урагана, но мог хотя бы встать на якорь. Затем Пенникук послал за новыми якорями и канатами, а сам поднялся на борт «Маурепы», чтобы уговорить ее капитана переждать. Но еще до возвращения английской шлюпки ветер усилился и якорный канат французов лопнул. Бушующие волны погнали «Маурепу» на берег, и корабль было уже не спасти. Капитан и старший помощник выжили, но двадцать четыре из двадцати пяти членов команды утонули. Пенникуку удалось спастись только потому, что он полуголым бросился в море и доплыл до берега. Ему посчастливилось отделаться несколькими царапинами и синяками. Гибель корабля стала самым печальным из происшествий, случившихся в колонии. Оно произвело тем более тягостное впечатление, что случилось накануне Рождества.

Через четыре дня другой корабль, на сей раз шлюп с Ямайки, взял на борт свежие депеши, копию списка потерь, дубликат официального журнала экспедиции, и некого Александра Гамильтона[19], главного счетовода экспедиции, избранного советом, чтобы проследить за доставкой почты в Шотландию. Патерсон возражал против посылки Гамильтона курьером, доказывая, что никто кроме него не в состоянии вести учет товаров Каледонии, — очевидно, Патерсон все еще слепо надеялся на успех империи. Его возражения отклонили, хотя Патерсон мог утешаться тем, что вместе с Гамильтоном, правда, как частное лицо, отбыл некий майор Каннингем. Канингем был самым сварливым из членов совета и самым шумным критиком всего предприятия. Дошло до того, что обсуждали, не арестовать ли его и не посадить ли в тюрьму, так что когда неуживчивый майор собрал пожитки и отбыл по собственному желанию, все вздохнули с облегчением.

Гамильтону и почте потребовалось три месяца, чтобы добраться до Эдинбурга, а дела Каледонии шли все хуже. Тем трагичнее выглядит то обстоятельство, что, добравшись до Эдинбурга, он выполнил полученные инструкции и представил самое восторженное описание жизни в Каледонии в подтверждение оптимистичного доклада совета. Дирекция была так рада услышать его рассказ, что наградила Гамильтона кошельком с сотней гиней «в награду первому, принесшему добрые известия из американского поселения», и немедленно занялась снаряжением второго флота.

Этот флот, согласно первоначальному плану, должен был укрепить фундамент, заложенный якобы первыми поселенцами. Никто не знал, что положение шотландской колонии становилось все более отчаянным с каждой неделей после отправки Гамильтона. Ни Рождество, ни Новый год не дали оснований для веселья. До колонистов дошло известие, которого те больше всего боялись: испанцы решили нанести им удар. Первое предупреждение пришло от английского капитана Лонга, пославшего на берег шлюпку со сведениями, доставленными его патрулем. Стало достоверно известно, что испанский Наветренный флот получил подкрепление и что в Картахене собирается экспедиция против шотландцев. В январе подтверждение этим слухам приносили по крохам купеческие суда, заглядывавшие иной раз в гавань Каледонии. Затем стало известно, что «Дельфин» напоролся на рифы у Картахены и его выбросило на берег. Испанцы немедленно захватили команду в плен и обошлись с ней как с настоящими пиратами. Все эти события приводили каледонцев в уныние, и колонисты готовились к крупному столкновению с испанцами.

Все мрачные слухи, просачивавшиеся в Каледонию, были верны, однако совет упускал из виду существенное обстоятельство — что испанцы ведут подготовку в совершенно неадекватных масштабах. Насколько было известно каледонцам, угроза была скорее психологической, чем реальной, поскольку, несмотря на крупные маневры испанцев, о которых говорили по всему Карибскому морю, испанская экспедиция против шотландцев представлялась лишь незначительным походом.

На деле испанцы, разумеется, выступали с далеко не малыми силами. Известие, что сильный отряд шотландцев утвердился на Панамском перешейке, вызвало серьезную озабоченность у мадридских властей. Они сочли, что англичане отступают от условий договора с Испанией, и английскому послу в Мадриде лорду Стэн-хоупу пришлось туго. Он пытался объяснить испанцам, что Шотландия выступает в данном случае как суверенное государство и что в Дарьене обосновались шотландцы, а не англичане, однако успеха не добился. Испанцы не слишком разбирались в различиях между владениями короля Вильгельма, и вскоре решили, что проще будет выставить шотландцев силой, чем препираться из-за них с английским послом. Соответственно Совет Индий разразился ливнем королевских инструкций, приказывавших переформировать и усилить Наветренный флот, а одному из адмиралов, направлявшемуся в Пенсаколу, вместо этого взять курс к побережью Панамы, всем же губернаторам испанских колоний на Антилах — оказывать всевозможное содействие к изгнанию шотландских «пиратов». Сообщалось, что даже церковь согласилась пожертвовать миллион пиастров, чтобы помочь сбросить протестантов в море.

Однако испанские колонии, окружавшие Карибское море, не в состоянии были собрать армаду за такой короткий срок. Офицеры испанской разведки ошибочно оценивали вооруженные силы шотландцев, высадившихся на Дарьене, в четыре тысячи человек, и американские испанцы действовали с соответствующей осторожностью. Переписка между различными испанскими колониями затягивалась на недели, если не на месяцы, а из-за недостатка транспортных судов испанским военным властям приходилось выжидать и усиливать флот, попросту передавая ему всякое судно, зашедшее в порты. Кроме того, испанские командиры давно завели привычку рассчитывать, что всю тяжесть расходов и сражений возьмут на себя их партнеры. Каждая колония расценивала исходящую от каледонцев опасность с точки зрения собственных интересов. Случилось так, что шотландцы заняли местность, откуда не могли непосредственно угрожать ни одному из испанских поселений; по той же причине у испанцев рядом с Каледонией, ближе, чем в Картахене, не было ни одной гавани, где можно было бы собрать значительные силы и необходимые припасы. В довершение всего испанское командование представляло собой в большинстве дурных офицеров, по натуре склонных тянуть время. Один адмирал потратил так много времени, запрашивая разъяснений к королевским приказам, что опоздал в пункт рандеву; командующий Наветренным флотом жаждал атаковать шотландцев, но его флот находился в таком состоянии, что вряд ли мог выйти в море; а губернатор Панамы не спешил выдвигать силы против угрозы, представлявшейся ему несерьезной, оставляя город беззащитным перед атакой с Тихого океана.

Так что подготовка испанцев тянулась еле-еле, подталкиваемая свежими посланиями Совета Индий, требовавшими ответить, почему инструкции выполняются недостаточно быстро. В ответ некоторые командующие заморскими владениями выслали столько противоречащих друг другу оправданий и депеш, что нелегко оказалось разобраться, в каком направлении развивается кампания. Первый ход, по-видимому, сделал губернатор Панамы, нехотя пожертвовавший четырьмя отрядами городского ополчения. Эти части нашли проход через Кордильеры, и их передовой отряд столкнулся с патрулем шотландцев. Последовала короткая стычка с небольшими потерями для обеих сторон. Испанское ополчение тотчас же оттянулось к ближайшему хребту Кордильер, где заняло позицию в ожидании подкрепления, в то же время присматривая за шотландцами. Однако дожидались они напрасно. Наветренный флот испанцев прибыл в Пуэрто-Бельо в столь печальном состоянии, что два давших течь корабля не могли выйти в море без серьезного ремонта. Поскольку остальные испанские флоты Карибского моря вообще не явились на рандеву, от всякой мысли об атаке на Каледонию с двух сторон пришлось отказаться.

Вместо этого адмирал флота Барловенто высадил пятьсот моряков и маршем провел их к Панаме, где они присоединились к двум дополнительным частям ополчения и сборному отряду волонтеров благородного происхождения. Затем эти силы двинулись через Кордильеры, доставившие некогда столько бед Лайонелу Уоферу, чтобы усилить выдвинувшиеся раньше отряды. Переход испанцев через Кордильеры потерпел фиаско. Их части состояли из гарнизонных солдат, непривычных к условиям джунглей, и, перетаскивая по горам снаряжение, они полностью вымотались. Они мокли под грозовыми ливнями, еды не хватало, и наконец, когда подошли к Каледонии на расстояние удара и уже слышали сигнальные выстрелы шотландских пушек внизу, на побережье, они оказались на пути одного из тех внезапных разливов, что так напугал Уофера и его спутников. На долю испанцев выпало еще более тяжелое испытание, потому что они разбили лагерь в узкой лощине, в которую и прорвался внезапный потоп. Выбиравшиеся из воды, подобно тонущим крысам, испанцы утратили оружие, провизию и боевой дух. Партия негров из арьергарда, несшая провиант, вынуждена была бросить груз и спасать свои жизни. Когда вода спала, испанский командующий провел военный совет и решил, что атака будет безнадежной. Полный провал кампании не помешал ему, впрочем, составить громкий рапорт о ее ходе. Он писал, что его войска выказали великую доблесть в борьбе с превосходящими препятствиями Дарьена, не потеряв при этом ни единого человека. Он даже обронил несколько намеков, что его личная храбрость и искусное руководство операцией заслуживают награды.

Однако реальная опасность для Каледонии лежала куда ближе жалких отрядов испанцев, наугад пробиравшихся через горы. Лихорадка, скука и разочарование не отставали друг от друга, а теперь к ним добавился еще и голод. День ото дня колонисты все яснее понимали, что их надежды на земледелие и торговлю тщетны. Не считая купеческих судов, приходивших ради продажи, а не для закупок, торговли в Каледонии, почитай, не существовало. Не давали урожая поля, и, что хуже всего, не было вестей с родины. Колонисты чувствовали себя забытыми и заброшенными. Каледонию окутал дух сомнений и уныния. Затем, в феврале, отчаяние нанесло удар гигантским копьем, когда шлюп с Ямайки, зайдя в гавань, принес известие, что английское правительство запретило всем английским колониям оказывать Каледонии помощь. На Ямайке, к примеру, губернатор Уильям Бистон выпустил прокламацию, запрещавшую всем подданным его величества «под каким бы то ни было предлогом вести переписку с означенными шотландцами, как и оказывать им помощь оружием, провиантом и любыми необходимыми вещами, как самим, так и через кого-либо, или через их суда, или суда английские, поскольку они презрели власть его величества на свою же великую беду».

Это был тяжелый удар для маленькой колонии на дальней окраине Карибского моря. Шотландцы остро ощутили свое одиночество. Все нации были против них. Сознавая, что новая атака испанцев неизбежна, они были убеждены, что колонии не выжить без серьезной помощи с родины. Однако на горизонте не видно было спешащей на выручку эскадры, между тем как склады колонии пустели, а треть колонистов умерла от болезней и недоедания. Растерянному совету положение представлялось безвыходным; рядовым колонистам возрастающие трудности казались идиотизмом. Еженедельная выдача муки упала до двух фунтов, из которых четверть фунта составляли «мучные жучки, черви и тому подобные животные». Говядина, засоленная в Эдинбурге, почернела, стала гнилой и несъедобной. Только паек бренди приносил временное облегчение голодающим и страдающим от фурункулов и зубной боли.

По мере того как раздоры и ропот сводили на нет остатки уверенности, еще теплившиеся в каледонцах и их предводителях, совет начал колебаться. Патерсон, возможно, сумел бы предотвратить катастрофу, но он все еще болел, брюзжал и жаловался на лихорадку. Он отказывался думать о провале своего великого плана и вытеснял эти мысли из головы мелкими личными проблемами, жалуясь, что часть его имущества затерялась или была разворована. В моменты просветления он противостоял планам эвакуации колонии, и его твердо поддерживал капитан Томас Драммонд, неукротимый экс-гренадер, полагавший, что даже кучка людей под хорошим руководством может удержать позиции и добиться успеха. Но против них было абсолютное большинство совета, голосовавшее за эвакуацию. Первый флот послали обеспечить плацдарм для высадки, говорили они, и он не справился с задачей. Даже если бы их усилия не были тщетными, компания, по всем признакам, не выслала вторую партию поселенцев, готовых овладеть страной. Казалось, нет смысла ждать, пока лихорадка не выкосит оставшихся. Каледонию можно заселить и заново, а первому флоту следует отступить перед враждебными действиями испанцев. Итак, в первую неделю июня выжившие принялись снова грузиться на корабли в той «великой гавани», в которой они с таким энтузиазмом высаживались семь месяцев назад.

Но потрепанные остатки первого флота еще не вернулись домой, когда из Шотландии на Антилы вышел второй флот. Полные веры в большие планы компании, они отчалили в уверенности, что плывут в счастливую страну, которую описывали правлению директоров Патерсон, Уофер и счетовод Гамильтон. И, пока выжившие в первой катастрофе медленно возвращались в Шотландию, мифу о Золотых Антилах была принесена новая жертва.

Глава 17. Дарьенская катастрофа

«Мы ожидали встретить друзей и соотечественников, а нашли только завывающий ветер в огромной пустыне», — писал преподобный Фрэнсис Борланд, чей дневник стал уникальным отчетом о судьбе второй шотландской экспедиции в Каледонию. Борланд был священником во втором флоте, достигшем Золотого острова 30 ноября 1696 года, и, подобно остальным четырнадцати сотням колонистов, проповедник пришел в полное отчаяние, обнаружив, что «первые каледонцы дезертировали и ушли, их хижины сожжены, земли, которые они расчистили вокруг форта, заросли сорными травами». Никто во втором флоте не допускал мысли, что дела гордой Каледонии могут быть настолько плохи, пока собственными глазами не увидел пустыню на месте шотландских владений на Золотых Антилах. Однако вторая экспедиция, с женщинами и детьми, со свежим запасом материй и никому не нужных товаров, прибыла в Новый Свет. Начался второй акт дарьенской трагедии.

Колонисты второго флота и наполовину не представляли, насколько отчаянно их положение. Только в конторе компании на Милн-сквер в Эдинбурге полностью осознали весь ужас ситуации, когда туда стали поступать мрачные депеши, и директора начали понимать, как жестоко они заблуждались.

Сожалеть приходилось о многом. После восторженных докладов, полученных с Дарьена от колонистов первого флота, шотландские директора, гордые успехом своего предприятия, неспешно принялись снаряжать второй «экипаж» для закрепления колонизации Дарьена. Описания величественных, похожих на парки лесов Каледонии, ее плодородных почв, мягкого климата, дружественных индейцев и великолепной гавани отлично читались под серым небом Эдинбурга и подтверждали прежние представления директоров об Антилах. Правда, в письмах мелькали тревожные упоминания о вражде между советниками, да и список потерь был необъяснимо длинен. Однако иголочки сомнения, покалывавшие достойных директоров с Милн-сквер, не нарушали общей концепции их колониальных планов, похвалы сильно преобладали над критическими замечаниями. А потому, в ответ на неотложные просьбы каледонцев и чтобы выиграть немного времени, директора снарядили два судна — «Олив бранч» и «Хоупфул биннин», загрузив их различными припасами и еще тремя сотнями поселенцев. Их отправили на Дарьен, не дожидаясь второго флота, в качестве срочной помощи каледонцам.

На этой жизненно важной стадии проекта — «Олив бранч» и «Хоупфул биннин» еще были в море, каледонцы начали эвакуацию, а в Клайдсайде собирался второй флот (директора даже учли совет Патерсона и перенесли место сбора на запад) — сказались серьезнейшие последствия плохой связи. Беда была в том, что исполнители различных операций компании не знали, как идут дела у исполнителей других операций. Следовательно, они не могли координировать свои действия. Так, когда два корабля с подкреплением несли новых поселенцев в Центральную Америку, корабли первого флота принимали на борт беглецов из Каледонии, решивших, что удержаться на перешейке невозможно. А в Эдинбурге директора собирали ремесленников, семейных людей с женами и детьми, которые бы укрепили позиции на Антилах, считавшиеся уже успешно занятыми первой волной колонистов. О мере неведения директоров можно судить по тому обстоятельству, что они отправили со вторым флотом таких неподходящих специалистов, как инженер, разбирающийся в устройстве машин для чеканки денег, винокур со всем оборудованием, группу молодых студентов Эдинбургского университета с наставником и ученою с продуманным планом преподавания английского языка индейцам Дарьена.

В островной гавани тем временем с печалью и горечью грузились на суда неудачливые колонисты. Так велики были вначале их надежды на Дарьен, что отказ от него представлялся великой трусостью. Командор Пенникук, поддерживавший идею эвакуации, почти не разговаривал с теми, кто требовал не покидать колонию, и в столь напряженной атмосфере погрузка на суда неизбежно шла суматошно и беспорядочно. Люди ссорились из-за мест в шлюпках и на баркасах, оставляли большую часть снаряжения гнить в покинутых хижинах и на полурасчищенных полях. Поднялся даже спор, стоит ли вывозить пушки с батареи форта Сент-Эндрю. Но оставить шотландские пушки испанцам или первым заглянувшим в гавань корсарам — этого шотландские ветераны вынести не могли. Они выставили вооруженную охрану, проломили частокол форта и вытащили пушки на берег, откуда их переправили на суда. Затем четыре судна — «Сент-Эндрю», «Юникорн», «Каледония» и «Эндевор» — подняли якоря и взяли курс в открытое море, рассчитывая доплыть до Нью-Йорка. Там они надеялись пополнить запас провизии и медикаментов, после чего либо вернуться в Шотландию, либо ожидать новых распоряжений от директоров.

«Эндевору» не суждено был выдержать это плавание. В корпусе открылась сильная течь, грот-мачта треснула, и судно ковыляло по морю, как полузатонувший бочонок. Все же на протяжении двенадцати дней ему удавалось держаться за «Каледонией», а когда команда уже не поспевала откачивать воду, проникавшую сквозь щели в обшивке, всех пассажиров благополучно переправили на большие суда. Однако спасение оказалось временным: на «Каледонии», и без того сильно перегруженной, разразилась эпидемия лихорадки. За время пути до Нью-Йорка умерли сто шестнадцать человек — половина всех, бывших на борту, — и их тела равнодушно сбросили в море. Треть выживших были тяжело больны. По свидетельству одного шотландского купца, посетившего судно после его прибытия в Нью-Йорк, тяготы плавания были вызваны прежде всего бессердечием офицеров. «Бывало ли большее варварство, — писал он в эдинбургскую компанию, — чем проявленное в плавании ими к своим несчастным людям, которых, стоило им заболеть, выбрасывали на палубу, под жесточайший дождь; и хотя большую часть провианта составляла мука, но страдавшим поносом не давали ничего, кроме маленькой кислой ячменной лепешки и малости воды, и даже того меньше, чем им полагалось. Когда же они жаловались, чтобы утешить их и усмирить… (офицеры огрызались) „Собаки, вам и того много!“».

Не менее жалкая судьба ожидала «Юникорн», на борту которого находился больной Патерсон. На нем не хватало опытных моряков, зато в трюмы набилось 250 беженцев. «Юникорн» попал в шторм, сорвавший грот- и бизань-мачты и превративший судно в простое корыто. Соорудив временную оснастку и поставив к помпам всех, способных держаться на ногах, команда сумела довести «Юникорн» до Кубы. Там Бенджамин Спенс, человек, утверждавший, что владеет шестью языками, сошел на берег для переговоров с испанцами, а других тем временем отправили на поиски свежей воды, чтобы заменить ту кислую зеленую слизь, что оставалась в бочках на «Юникорне». Но испанцы тотчас обстреляли шотландцев, и тем пришлось отступить, оставив Спенса в руках испанцев. Пожалуй, этот еврей мог считать себя счастливчиком. Его отправили в сравнительно безопасную испанскую тюрьму, в то время как несчастным пассажирам «Юникорна» еще предстояло кошмарное плавание на север. Ко времени, когда они встретились с «Каледонией» в Нью-Йорке, 150 человек на его борту умерли от болезней и голода, «в большинстве от недостатка заботы и лечения». Сам Патерсон так глубоко провалился в пучину безумия, что шотландцы из Нью-Йорка докладывали в компанию: «Горе сломило душу и разум мистера Патерсона, и теперь он подобен дитяти».

Третий большой корабль первого флота, «Сент-Эндрю», даже не попытался добраться до Нью-Йорка. Под командой ошалевшего Пенникука — тот сильно пил — он взял курс на Ямайку, в надежде то ли получить помощь, то ли починить судно и заняться буканьерством. Сто сорок человек, в том числе и Пенникук, умерли в пути. Ко времени, когда «Сент-Эндрю» достиг берегов Ямайки, это был корабль смерти, несущий на борту взбунтовавшихся моряков, истощенных беженцев и растерянных армейских офицеров, которых заставили принять командование после смерти всех флотских. «Сент-Эндрю» так и остался гнить на якоре у берега. Прокламации англичан против шотландской колонии в Дарьене не позволили жителям Ямайки помочь беженцам. Даже официальный агент компании на Ямайке отказался посетить корабль. Ночами люди с «Сент-Энрю» дезертировали один за другим. Они перебирались через борт и плыли к берегу, чтобы продаться в кабалу ямайским плантаторам. То был горький конец для волонтеров, мечтавших о пятидесяти акрах плодородной земли и построенных за счет компании домах в Каледонии.

Так пустое сердце Антил, обманчиво ласковое Карибское море, завершило разгром, начатый зелеными холмами и болотами Каледонии. Из всего первого флота с Антил выбрались только «Каледония» и «Юникорн». За недостатком команды «Юникорн» пришлось оставить в Нью-Йорке, и домой вернулась одна «Каледония», доставив обратно менее трехсот из первоначальных двенадцати сотен колонистов. «Сент-Эндрю», «Эндевор» и «Дельфин» остались на Карибах. Их судьбу разделили посланные на помощь корабли «Олив бранч» и «Хоупфул биннин». Они, правда, без происшествий добрались до Каледонии и узнали от измученных людей, случайно оставшихся на берегу, об ужасных обстоятельствах, заставивших покинуть колонию, но далее их преследовали неудачи. Еще продолжался спор, следует ли кораблям остаться здесь, когда «Олив бранч» загорелся. Корабельный бондарь в поисках бренди спустился в трюм с зажженной свечой и поджег и себя, и судно. На следующий день от корабля остался лишь обгорелый остов. Пропал и весь груз припасов. У капитана «Хоупфул биннин» не осталось иного выбора, как уйти, спустив на берег крошечную партию добровольцев, согласившихся дождаться подхода второго флота. Он тоже поплыл к Ямайке, где многие из трехсот его колонистов растворились в населении старшей колонии.

Начало бесконечной серии катастроф, постигших шотландцев, положило, в сущности, фундаментальное заблуждение директоров компании относительно географии Центральной Америки. Но теперь их преследовала не только собственная некомпетентность, но и просто невезение. По одному из самых несчастливых совпадений в истории Шотландии, выход в море второго флота меньше чем на две недели опередил поступление депеш, поведавших эдинбургским директорам о гибели колонии и ужасных условиях жизни на перешейке. Шотландцам просто не повезло, что директора узнали правду после, а не до отплытия второго флота.

Как ни странно, хроническая неэффективность правления едва не спасла дело. Надеялись, что второй флот доставит на Дарьен подкрепления к началу лета, когда Каледония наиболее нуждалась в новых поселенцах и дополнительном снаряжении. Но директора «комитета по снабжению» так долго снаряжали новые корабли (в том числе «Райзинг сан», прибывший из Амстердама, где его осмотрел русский царь), что второй флот был готов лишь к середине августа. К тому времени Каледония уже два месяца как была покинута, и вести о катастрофе, подобно чернильным пятнам на бумаге, просачивались на родину. В самом деле, слухи об эвакуации Каледонии через Ямайку дошли до Лондона раньше, чем отбыл второй флот. Но слухи эти были смутными и бездоказательными, и шотландские директора, хотя и обеспокоенные шепотками, не дали себя запугать. С типичной для них подозрительностью они унюхали английский заговор против Каледонии и продолжали неспешные сборы, подкрепляясь щедрыми порциями кларета на заседаниях комитетов, готовя четыре корабля и 1300 человек на помощь каледонцам.

И снова компании без труда удалось навербовать колонистов. К ядру, состоявшему из тех, кому не хватило мест в первом флоте, добавили уволенных в отставку ветеранов, волонтеров-дворян, сотню женщин (в основном жен тех, кто, как им хотелось думать, с нетерпением ждал их на Антилах) и безымянную орду людей, которых в списках именовали «торговцами, земледельцами и прочими». Многие из этого скромного народа рады были покинуть Шотландию, где новое непогожее лето предвещало вереницу неурожаев и голодных зим. Кто-то из этих полных детской веры людей запечатлел свои надежды на грубой карте Каледонии, отпечатанной по наброску, присланному первыми колонистами. Один из мечтателей добавил к ней соблазнительную надпись: «Место, где в камнях, выкопанных для постройки печи, найдена значительная примесь золота». Это было трогательное выражение долготерпеливой антильской мечты.

К середине августа экспедиция была готова и 18-го числа наконец отчалила. К тому времени, по странному капризу судьбы, погода обратилась против них, и кораблям пришлось укрыться за островом Бат, вполне в пределах досягаемости посыльных судов дирекции. Сложилось странная ситуация, ведь пока второй флот еще стоял на якоре, дожидаясь улучшения погоды, вести о катастрофе на Дарьене приближались к Шотландии. 21 сентября, после месячного ожидания, возрастающий объем слухов настолько встревожил правление, что директора послали на корабли сообщение, уведомляя их о положении дел. Но на следующий день, прежде чем посланец добрался до флота, погода улучшилась, и флот немедля вышел в море. Только через двенадцать дней после этого директора точно узнали, что Каледония покинута. Но тогда было слишком поздно предупреждать второй флот, устремившийся к опустевшим плантациям.

Жестокий удар — вид покинутой и зарастающей колонии — с самого начала подорвал силы экспедиции, добравшейся до Золотого острова. Будь колонисты заранее предупреждены, они могли бы сойти на берег в решимости продолжить то, что не удалось их предшественникам. Но сложилось так, что они рассчитывали помогать, а не быть пионерами, и зрелище рассыпающихся хижин и задушенных сорняками-полей мгновенно потушило их энтузиазм. Не прошло и нескольких часов, как несколько колонистов уже потребовали, чтобы флот развернулся и направился к безопасным местам, тем более что инвентаризация корабельного груза выявила недостаток съестных припасов. Однако новый совет, хотя и был столь же слаб и некомпетентен, как прежний, проголосовал за то, чтобы экспедиция задержалась хотя бы на время, нужное, чтобы разобраться в ситуации.

Вторая высадка оказалась разительно непохожей на первую. Никто во втором флоте не нашел оснований восхищаться видами или восторженно описывать огромный потенциал Каледонии. Высадка проходила в мрачных размышлениях о том, много ли у них шансов выжить. В подобном настроении мало кто рвался приняться за работу по расчистке заросших полей и починке обветшавших укреплений форта Сент-Эндрю. Они ворчали, пили и предпочитали растаскивать продовольствие со складов колонии, вместо того чтобы попытаться самим вырастить для себя пропитание. Через три недели появились первые дезертиры — десять человек украли гребную шлюпку и попытались добраться до Пуэрто-Бельо; совет вынужден был повесить плотника, обвиненного (может быть, ложно) в распространении среди колонистов мятежных настроений. Дневной паек составлял полфунта мяса и полфунта хлеба на человека, и неудивительно, что такая диета подрывала дух колонистов, уже страдавших от жары и лихорадки. К Новому году их мотыги и заступы использовались не столько для возделки полей, сколько для рытья могил. Моряки со стоявших на якоре кораблей уже не трудились доставлять умерших на берег для похорон, а просто сбрасывали трупы в бухту. Разногласия в совете, по обыкновению, делали его бессильным. О твердом руководстве и речи не было. Один из советников, попавший на этот пост за заслуги в скупке акций компании, умудрился сбежать в Англию на одном из проходивших мимо кораблей. Его коллеги додумались единственно до того, чтобы в срочном порядке отправить на Ямайку всех женщин и детей и половину мужчин с тем, чтобы сберечь съестные припасы и позволить оставшимся колонистам подготовить почву к их возвращению. Эвакуируемых собрали на борт двух судов, но северный ветер, проклятье «великолепной гавани», поднял в проливе за Золотым островом такое волнение, что корабли не решались отчалить. Им пришлось праздно болтаться на якоре, а эвакуируемые тем временем страдали от голода и давки.

Апатия шотландцев заразила даже куна. Индейцы с недоумением и грустью наблюдали уход первых колонистов, продававших им выпивку, и вполне понятно, что куна засомневались в твердой решимости шотландцев вместе с ними сражаться с их старыми врагами испанцами. Теперь, когда офицеры второго флота выбрались навестить куна, они обнаружили, что в длинных домах ходят слухи о готовящемся вторжении испанских сил, намеренных изгнать каледонцев и обосноваться в материковой части Центральной Америки.

Фактически разведка куна была необыкновенно точна. Испанские власти с радостью узнали от капитанов плававших вдоль побережья судов об уходе шотландцев с Дарьена. Но едва испанцы вообразили, что угроза рассосалась сама собой, как услышали, что чужаки вернулись с новыми силами. Испанские власти пришли к выводу: только крупномасштабная карательная экспедиция убедит шотландцев, что испанцы считают Дарьен своей собственностью и не потерпят там чужих поселений. И вот, в обычном тумане затяжной переписки, испанцы сдули пыль со старых планов военной экспедиции для вытеснения шотландцев из Каледонии. Только на сей раз у них было двойное преимущество: командующий, который знал свое дело, и опыт, приобретенный в первых неудачных выступлениях против Каледонии.

Шотландцы тоже наконец обрели своего героя — правда, скорее по случайности, нежели путем сознательного выбора. Им оказался полковник Александр Кэмпбелл из Фонаба, ветеран-офицер, запоздало прибывший на Дарьен с отчаянными депешами от совета директоров вслед второму флоту. Кэмпбелл, которому не исполнилось еще и сорока лет, был опытным и способным солдатом. Он сражался в нескольких кровопролитных битвах в Нижних графствах, и многие из отставных военных второй экспедиции наверняка знали его лично или по слухам. Более существенно, что Кэмпбелл прибыл в Каледонию, точно зная, сколь плохи дела первого поселения, и в готовности взяться за исправление положения. Когда, попав на Дарьен, он обнаружил, что та же летаргия и полный упадок духа уже душат вторую колонию, то немедленно приступил к действиям. Ядовито напомнив всполошившемуся совету, что атаки испанцев долго ждать не придется, он принял командование над оборонительными силами колонии. Он успел как раз вовремя: испанский корабль уже крейсировал вдоль побережья, наблюдая за входом в гавань и разведывая силы шотландцев.

Тем не менее Кэмпбелл переоценил готовность испанцев к скорой атаке. Когда испанская кампания наконец развернулась, то походила не столько на внезапный удар молота, сколько на медленное, мучительное удушение Каледонии. Этот метод оказался, возможно, наиболее эффективным в борьбе против окопавшихся шотландцев и, несомненно, обошелся испанцам почти без потерь. Впрочем, дон Хуан Пимиента, командовавший испанцами, вероятно, и не в состоянии был преодолеть оборону шотландцев быстрее, чем ему хотелось, поскольку действия его войск связывались плохой координацией. В общих чертах план Пимиенты состоял в том, чтобы вести атаку с двух сторон. Малые экспедиционные силы должны были пересечь Кордильеры и атаковать Каледонию с суши; когда же каледонцы вынуждены будут сосредоточиться на том направлении, испанский флот должен высадить главные силы и обстрелять шотландцев с моря из тяжелых орудий. Прикрывать основные силы должен был мощный флот Барловенто, усиленный военными кораблями, присланными из Испании, а большую часть войск предстояло стянуть из гарнизонов Панамы, Картахены и Пуэрто-Бельо. Малым отрядом, предназначенным для атаки с суши, командовал дон Мигуэль Кордонес, отвечавший, как губернатор Дарьена, за эту местность. Отряд Кордонеса состоял в основном из дилетантов: ополченцев и солдат иррегулярных войск, усиленных тремя отрядами, присланными на галерах из Панамы. Будь Пимиента немного отважнее или точнее представляй себе позиции шотландцев, он мог бы, вероятно, снести их слабую оборону одной дерзкой фронтальной атакой. Но испанский командующий не собирался безрассудно рисковать людьми. Кроме того, он считал собранных с таким трудом гарнизонных вояк ненадежными в рукопашном бою. К тому же ходили слухи, что шотландские инженеры подвели мины, которые намеревались подорвать при наступлении испанцев, причинив им тяжелые потери.

Разумеется, шотландцы не располагали столь устрашающими оборонительными сооружениями. В сущности, до прибытия Александра Кэмпбелла они даже толком не чинили полуразрушенных укреплений, оставшихся от первой экспедиции. Они доставили на берег несколько пушек и установили их в форте Сент-Эндрю, заготовили кучку ядер для прикрытия подходов с суши да кое-как залатали стены форта и расчистили оборонительный ров. Но не более того. Никто не додумался приготовить запас питьевой воды в лишенном родников форте или запасти побольше пуль. Бешеная энергия Кэмпбелла все переменила. Он высадился в воскресенье, 11 февраля, и за несколько часов не только подчинил себе совет, заставив передать ему командование обороной колонии, но и добился, чтобы все мужчины, ожидавшие эвакуации на Ямайку, снова сошли на берег и занялись полезной работой. К вечеру понедельника он отобрал двести человек для вылазки против колонны испанцев — то есть сухопутного отряда Кордонеса, который, по донесениям куна, перешел Кордильеры и теперь стоял лагерем в холмах над Каледонией. Кэмпбел намеревался застать испанцев врасплох, поэтому на следующее утро, всего через сорок восемь часов после того, как он впервые ступил ногой на землю Каледонии, полковник в спешке покинул поселение. С ним шли двести шотландцев и сборный отряд индейцев человек в тридцать под командой лейтенанта Тернбулла, ревностного служаки, подготовившего ополчение куна как раз для такого случая.

Небольшая операция, проведенная Кэмпбеллом, сверкнула отблеском славы среди мрака всего дела. Кратковременный успех, которого ему удалось добиться, был вполне заслужен его отвагой и решимостью. Он никогда прежде не бывал в лесах Центральной Америки, но быстро понял, как трудно вести в них военные действия. Его войска, отягощенные патронташами, мушкетами, топорами и холодным оружием, продвигались медленно. Они обливались потом в теплой одежде, каждый шаг давался с трудом, потому что приходилось прорубаться сквозь заросли, а люди размякли после долгих недель безделья в колонии. Но Кэмпбелл и его офицеры беспощадно гнали их вперед. К ночи вторника отряд вышел к деревне куна, где вождем был тот самый высокопоставленный индеец, которого первая экспедиция произвела в офицеры ополчения. Этот вождь — ему случилось побывать рабом у испанцев, и шотландцы прозвали его Педро — так восхитился воинственностью Кэмпбелла, что украсил себя военной раскраской, натянул военный мундир, полученный от компании, и торжественно обещал привести под команду Кэмпбелла еще сорок воинов.

В этой деревне шотландцы провели ночь, а на следующее утро начали тяжелый подъем в холмы. Им приходилось постоянно подниматься в гору, перейти вброд несколько ручьев и перевалить гребень. Люди скоро вымотались, а к полудню начали отставать даже индейцы. Педро предложил Кэмпбеллу устроить засаду и дождаться, пока испанцы сами к ней выйдут, а не тащиться через горы по жаре. Но Кэмпбелл твердо решил застать врага врасплох и настоял на продолжении марша. Наконец, когда его люди от усталости уже не могли идти, он позволил сделать привал. Вторую ночь шотландцы провели под открытым небом.

Они столкнулись с врагом на следующий день: разведчики Педро высмотрели рабочую партию лесорубов, высланную Кордонесом. Лейтенант Тернбулл с индейцами и двенадцатью джентльменами-волонтерами выдвинулся вперед для рекогносцировки и обнаружил, что испанцы соорудили частокол. Этот частокол заставил шотландцев призадуматься. Он представлял собой основательное укрепление, расположенное на открытом месте и составленное из вкопанных в землю стволов, промежутки между которыми были заполнены плетнем. Единственная ошибка Кордонеса, насколько удалось подсмотреть партии разведчиков, состояла в том, что он поставил частокол на склоне ближайшего холма, а не на гребне, так что шотландцам не обязательно было атаковать снизу вверх. К несчастью, испанские часовые заметили разведчиков Тернбулла, люди Кордонеса оттянулись внутрь частокола и теперь выглядывали оттуда, ожидая следующего хода шотландцев.

Атака Кэмпбелла, или битва при Тубуканти, как ее назвали впоследствии, не была шедевром военного искусства. Скорее, это была грубая, но эффективная стычка. Тернбулл умолял разрешить ему с индейцами первыми начать атаку, и когда Кэмпбелл согласился, бросился вперед со своими ополченцами и добровольцами. Обогнав остальных шотландцев, передовой отряд вылетел на открытое место, прямо под выстрелы испанских мушкетов. Сам Тернбулл получил мушкетную пулю в плечо, и в последующей бойне его «отчаянные» могли бы отступить, понеся большие потери. Однако тут подоспели запыхавшиеся главные силы Кэмпбелла и, выбежав из леса, с ходу обрушились на частокол. Здесь, под прикрытием стены и огня своих мушкетеров, штурмовой отряд шотландцев топорами прорубил брешь, в которую толпой ворвались атакующие, вооруженные копьями и штыками. Перепуганные ополченцы Кордонеса сопротивлялись недолго и почти сразу обратились в бегство. Через ворота в противоположной стене крепости они бросились под защиту леса, а за ними по пятам с воплями гнались взбудораженные индейцы Педро. Беглецы оставили победителям кухонные котлы, еще кипевшие над огнем, и мундир Кордонеса с орденом Сант-Яго на груди.

Шотландцы потеряли семерых убитыми и четырнадцать человек ранеными. Никто не потрудился подсчитать потери индейских союзников, но сам Педро при штурме частокола был ранен. С военной точки зрения шотландцы одержали несомненную победу: они предотвратили диверсию испанцев, причинили тяжелые потери и взяли две или три дюжины пленных. Увы, они слишком дорого поплатились за эту победу — Александр Кэмпбелл был ранен мушкетной пулей в правое плечо. Отныне его энергию сдерживали боль и приступы лихорадки, а стало быть, единственная искра военного таланта в колонии опасно затухла.

После того как шотландцы лишились возможности в полной мере пользоваться талантом Кэмпбелла, испанцам потребовалось немногим более шести недель, чтобы поставить Каледонию на колени. В последних числах февраля с юга к Золотому острову подошел флот Пимиенты и занял позицию в нескольких милях от берега. Большие испанские галеоны, суда поддержки и транспортные суда принялись крейсировать, пока генеральный штаб испанцев важно обсуждал, каким способом выдернуть каледонскую занозу. Гребные плоскодонки испанцев шарили вдоль берега и нашли два небольших участка для высадки, не замеченных шотландцами, — один к востоку, другой к западу от устья бухты. Здесь Пимиента высадил свои войска — шлюпка за шлюпкой доставляли к берегу солдат в желто-синей униформе, вместе с яркими, как павлины, офицерами, пушками, амуницией и багажом. Незаметно стягиваясь с двух сторон, испанские колонны начали окружение Каледонии, медленно продвигаясь через заросли и подозревая за каждым кустом засаду шотландцев. Но загнанные в угол шотландцы были загипнотизированы опасностью и не предпринимали практически ничего, достойного называться сопротивлением. Иной раз передовые посты поднимали тревогу выстрелом из мушкета, чтобы тут же развернуться и обратиться в бегство, а один раз безрассудно храбрый офицер сделал попытку контратаковать. Поражение обошлось дорого. Испанцы, действовавшие как по учебнику, не забыли подготовить на такой случай оборонительные брустверы. Отряд шотландцев трижды бросался на засадный отряд, и трижды их отбрасывали назад, пока у них наконец не хватило благоразумия отступить, оставив на поле боя семнадцать трупов. Тем временем на берег чуть ли ни ежедневно прибывали испанские подкрепления, а с каледонцев взимали дань дизентерия и лихорадка. Кэмпбелл, выныривая порой из лихорадочного бреда, отчаянно пытался организовать разумную оборону. Он заставил перелить в пули столовую посуду из сплава олова со свинцом и приказал наполнять и доставлять в форт бочки с водой. Но его тревожила рана, и он не мог в одиночку командовать обороной колонии.

К последней неделе марта шотландцы были заперты в стенах укреплений, и преподобный мистер Борланд отмечал в своем дневнике за 28 и 29 марта: «Испанцы близко. Иные из их мушкетеров показываются на опушке леса, окружающего наш форт, и два последних дня обстреливают форт, так что пули пролетают над нашими головами… Они отрезали нас от источника воды… так что нашим несчастным отчаявшимся людям пришлось копать колодцы внутри форта, а вода в них солоноватая и нездоровая. Это для наших людей наиболее мучительно и пагубно, особенно учитывая, насколько стара и испорчена наша провизия. Что же до иных напитков, в которых нуждаются больные и умирающие, у нас их мало или нет вовсе, как и других средств, которые могли бы помочь или облегчить страдания, и более того, запас лекарств у врача на исходе, а наш форт воистину подобен госпиталю, полному больных и умирающих».

Болезни и отчаяние внутри, испанские пушки снаружи — Каледония была обречена. К концу месяца, через семь недель после того, как прибыл и вдохнул в колонию крошечную искру бодрости Кэмпбелл, Каледония уже не в силах была держаться. Чем дожидаться, пока войско Пимиенты разрушит стены и разорит селение, шотландцы предпочли сдачу на почетных условиях. Пимиента, обеспокоенный приближением дождливого сезона и постепенным упадком духа своих отрядов в столь тяжелых условиях, с радостью согласился. Договор о капитуляции был составлен на латыни, чтобы его могли в точности понимать обе стороны, и торжественно подписан под проливным дождем в полдень 31 марта 1700 года. Пимиента давал шотландцам две недели, чтобы погрузиться на суда и подготовиться к отходу. Затем, при первом попутном ветре, те должны были отплыть и не возвращаться. Таков был официальный конец антильской авантюры.

Каледонцы потратили десять дней, чтобы собрать больных и измученных людей на суда, и 12 апреля испанцы отбуксировали некогда гордые корабли компании, не способные уже верповаться самостоятельно, к выходу из гавани. На следующий день восточный ветер унес шотландцев от берегов Дарьена.

Судьба второго флота еще более горестна, чем беды, сопровождавшие отступление первой экспедиции. «Несчастные больные люди, — записывал Борланд, — размещались в ужасной тесноте, особенно на „Райзинг сан“, словно свиньи в хлеву или овцы в загоне, так что заражали и отравляли друг друга своим дыханием и гнилостным запахом. И нечем было помочь и утешить больных и умирающих; лучшее, что было, — гнилые ячменные лепешки и вода, что не улучшало состояния больных». В таких условиях беглецы неизбежно мерли как мухи. На борту «Райзинг сан» обычным делом стало хоронить каждое утро по восемь человек, не говоря об умерших на других кораблях. На одном судне открылась такая течь, что его капитан не стал и пытаться продержаться до Ямайки, а прямо повернул к Картахене, где отдался на милость испанцев. Другое судно потерпело крушение у берегов Кубы, погубив множество людей, и, хотя два меньших суденышка сумели доковылять до Шотландии, самая страшная трагедия поразила «Райзинг сан» и корабль сопровождения «Герцог Гамильтон». У побережья Каролины их накрыл ураган. «Герцог Гамильтон» успел укрыться в мнимой безопасности Чарльстонской гавани, но все же пошел на дно, а «Райзинг сан» затонул со всеми людьми в открытом море.

Из тринадцати сотен колонистов, покинувших Шотландию со вторым флотом, вернулась жалкая горстка. Непонятно, как удалось пережить обратное плавание раненому Александру Кэмпбеллу. На свое счастье, он получил койку на одном из малых кораблей, добравшихся до дома, где его приветствовали как героя. Компания наградила его медалью, на одной стороне которой была изображена воображаемая сцена знаменитой атаки на частокол Тубуканти. Уцелел и преподобный Борланд, который сошел с «Райзинг сан» на Ямайке, откуда отплыл в Бостон на корабле из Новой Англии и таким образом избежал ярости урагана. Ручейки выживших еще месяцы и даже годы стекались на родину. Испанцы в конце концов освободили полиглота Бенджамина Спенса и его товарищей по заключению, когда стало ясно, что шотландцы никогда больше не посягнут на Дарьен. Однако эти выжившие были не более чем жалкими обломками огромной катастрофы — попытки шотландцев основать колонию в Центральной Америке. Лайонел Уофер в «Новом путешествии» называл Дарьен улыбающейся и плодородной землей, Борланд же, говоря от имени всех своих товарищей, назвал его «пустыней». Те, кто критикует промахи, компании, писал он, «ничего не знают о том, каково существовать при таких обстоятельствах в американской пустыне, и я не пожелал бы им испытать эти мучительнейшие в мире обстоятельства». Его слова и гибель тысячи шотландцев прокололи в последний раз надутый компанией пузырь Золотых Антил.

Глава 18. Возвращение легенды

Шотландцы никогда уже не вернулись в Каледонию, как, впрочем, и испанцы. Пимиента удовольствовался изгнанием поселенцев и отплыл прочь, оставив хижины и форт Нового Эдинбурга догнивать под солнцем, ветрами и дождями. Куна, после кратковременного контакта с внешним миром, ушли в леса и вернулись к прежнему уединенному существованию. Весь Дарьен возвращался к первобытному состоянию, в каком нашел его Уофер со своими спутниками-буканьерами. Лишь медленно затягивавшийся шрам оборонительного рва форта Сент-Эндрю остался напоминанием о загубленных шотландцами на Антилах трудах и людях.

По ту сторону Атлантики дарьенская катастрофа прикончила Шотландскую компанию, и ее предсмертная агония была отмечена бурей ненависти и оскорблений. Злобные трактаты, памфлеты и циркуляры винили в поражении колонии всех и каждого, от английского правительства до злополучного совета Каледонии. Один писака с Флит-стрит создал столь ядовитый пасквиль, что его труд был сожжен в Эдинбурге рукой палача. Однако же у акционеров, безрассудно вложивших в компанию свои сбережения, гордость пострадала более кошельков, потому что по Союзному договору 1707 года Англия согласилась передать Шотландии четыреста тысяч фунтов, часть которых шла на возмещение капитала компании. Более того, деньги вернулись к акционерам с пятипроцентной прибылью. Проект Уильяма Патерсона, вопреки ожиданиям, принес-таки доход своим сторонникам.

Сам Патерсон, проявив чудеса упорства и отваги, решился было на еще одну попытку. Он возвратился в Шотландию и, восстановив здоровье, упрямо предлагал, вместо того чтобы сворачивать компанию, попытаться основать еще одну колонию, на сей раз в сотрудничестве с англичанами. Конечно, это было безнадежно. Шотландцы были по горло сыты трагедией, и компания «от щедрот» выплатила Патерсону сто фунтов, возможно, чтобы заткнуть ему рот. Так что учредитель компании бесславно вернулся в Лондон, где у короны хватило порядочности назначить ему ежегодную пенсию в сто фунтов в признание заслуг перед «королем и страной». Но дни его успехов в бизнесе миновали, и известно, что впоследствии Патерсону приходилось подрабатывать учителем математики.

Вернулся в Лондон и еще один из главных героев Дарьенского проекта, Уильям Дампир. Надежды, которые он подавал, не оправдались, и плавание исследовательского судна в Тихом океане закончилось скандалом. Дампир, по-видимому, относился к тем людям, из которых получаются отличные путешественники-одиночки, но которые совершенно не способны работать в команде. Поставить его во главе морской экспедиции значило предопределить ее провал. Он оказался надменным, своевольным и подозрительным капитаном. Команда его возненавидела. Исследовательское плавание выродилось в фарс, и ко времени, когда они достигли Южной Америки, откуда должны были направиться на поиски «Южных земель» и, возможно, новых Островов пряностей, на корабле не было и речи о порядке. Сам Дампир избил своего старшего помощника, офицера военного флота, тростью и, по прибытии в Байи, бросил его в обычную тюрьму. Офицер со временем добрался до Англии и по возвращении Дампира немедленно выдвинул обвинения против своего бывшего командира. Дампир предстал перед флотским трибуналом, был признан виновным в «чрезвычайно дурном и жестоком обращении» с помощником и наказан штрафом, поглотившим все его капитанское жалование. Однако, невзирая на такое бесчестье, ему предоставили еще один шанс — приказали вывести в Южные моря два корабля, официально с исследовательскими целями, а фактически в каперский рейд. И снова неуживчивый нрав Дампира вскоре довел до беды. Плавание было отмечено бунтами и ссорами, моряков высаживали на берег, в том числе и Александра Селкирка, оставленного на острове Хуана Фернандеса, — случай, описанный Даниелем Дефо в знаменитом «Робинзоне Крузо». Эта вторая неудача покончила с Дампиром как с капитаном, и последнее плавание он совершил штурманом на капере «Герцог» под командованием Вудса Роджерса. По иронии судьбы, именно Вудс Роджерс освободил Селкирка из его одиночного заключения. К счастью для Дампира, плавание «Герцога» оказалось к тому же весьма прибыльным, и доля Дампира в добыче позволила этому путешественнику, к тому времени уже не раз обошедшему вокруг света, наконец уйти в отставку. Дампир поселился в лондонском доме, где и скончался в возрасте шестидесяти трех лет. Сэр Ганс Слоун, этот увлеченный коллекционер карибских редкостей, сохранил его портрет, попавший затем в лондонскую Национальную галерею.

Лайонел Уофер между тем скрылся под покровом безвестности. По всей вероятности, он по-прежнему жил среди друзей-пиратов в Уоппинге, хотя о месте его пребывания после бесплодных переговоров с директорами в Эдинбурге сведений не сохранилось. Как раз когда первая шотландская экспедиция столкнулась с суровой жизнью на Дарьене, в Англии вышло из печати «Новое путешествие» Уофера. Книга расходилась достаточно хорошо, чтобы издатели в 1704 году выпустили пересмотренное издание, с бестолковыми примечаниями «члена Королевского общества». Любопытно, что в написанное Уофером предисловие к этому второму изданию включено страстное обращение к английскому правительству с призывом основать на перешейке собственную колонию. Но шотландская Каледония приобрела к тому времени столь дурную славу, что его совет, естественно, был оставлен без внимания. На следующий год, как полагают, Лайонел Уофер, «хирург» и друг куна, умер.

Однако мнение Уофера, Патерсона и Дампира о богатом потенциале Антил было во многом оправданным. Несомненно, их смелая попытка наладить торговлю и заложить плантации в Вест-Индии была намного практичнее прежних прожектов Рэли и Томаса Гейджа. Идея панамской империи была не только значительным усовершенствованием первоначальной легенды, но и естественным завершением жизненного цикла мифа.

С самого начала энтузиасты Антил проповедовали, что Карибское море предоставляет, в буквальном смысле, золотые возможности. Уолтер Рэли, вне зависимости от своих любовно выношенных планов на заморскую империю для Англии, искусно переплавил этот оптимизм в практический расчет на золотые копи Ориноко и сказочное королевство Эльдорадо. Гвиана, по его словам, — «склад всех драгоценных металлов», так что его сторонники жадно дожидались возвращения Рэли с полными трюмами золота. Поколение спустя Томас Гейдж немного приблизился к реальности, доказывая, что богатство Антил состоит в агрикультурных продуктах, а не в минеральных богатствах. Конечно, держались еще и идеи Рэли, и Гейдж тоже вспоминал о золотых копях, да и Уофер позднее описывал, как испанцы моют золото в реках Дарьена. И все же пятьюдесятью годами позже главной приманкой были уже не надежды на миллионные состояния. Под пером Гейджа мираж Золотых Антил снова обернулся представлением о толпах беззаботных туземцев, с любовью приносящих плоды своей обильной земли в дань англичанам. Понадобились усилия множества кромвелевских солдат, угрюмо взламывавших неподатливую почву Ямайки, чтобы показать, сколько пота, трудов и смертей лежат на пути к карибским богатствам.

«Империя» Патерсона — и ящики париков, башмаков и Библий — стали третьей версией антильской мечты, с упором на торговлю и тропические плантации, этот двойной столп успеха. Шотландцы потерпели поражение потому, что недооценили враждебность испанцев и основали Каледонию в неудачном месте и в неудачное время. Однако следующие полвека истории Вест-Индии показали, как близки они были к успеху. Меньше чем через три года после эвакуации Каледонии, английские офицеры на Ямайке жаловались, что островитяне настолько богаты, что жизнь здесь стала неимоверно дорога. Индейка, докладывали они, стоит десять шиллингов (в 1703 году); курица — три шиллинга шесть пенсов; а самая мелкая монета, ходившая на острове, была достоинством семь с половиной пенсов, и купить на нее можно было не больше того, что в Англии обошлось бы в один пенс. Через пятнадцать лет объем вест-индской торговли превзошел самые смелые мечты Патерсона, а стоимость импортируемых в Англию с Ямайки продуктов лишь немногим уступала совокупному импорту из всех колоний на материке. За парижским договором 1763 года, возвращавшим Франции остров Мартиника, при условии, что Франция откажется от всяких притязаний на Канаду, в сущности, стояла буржуазная экономика. И все равно договор вызвал яростные протесты части англичан, полагавших, что крошечный, богатый сахарным тростником остров — слишком дорогая цена за огромные, но пустынные просторы Канады.

И сам Рэли вряд ли додумался бы до выходок, на какие пускались некоторые разбогатевшие колонисты, попавшие в струю бурного успеха Антил. Один губернатор с Подветренных островов требовал, чтобы его домашняя прислуга ежедневно натирала маслом свои голые ноги, дабы они блестели, как черное дерево, и отказывался принимать от слуги письма или вещи, если они не подавались ему посредством особых золотых щипцов. К середине XVIII века, пишет историк Ямайки Лесли, в Спэниш-тауне обращали на себя внимание «множество карет и экипажей, постоянно предлагающихся внаем, не говоря о тех, что принадлежат частным лицам. Они непрерывно дают балы, а в последнее время завели театр с труппой на удивление хороших актеров». Общество Вест-Индии отличалось пьянством, невежеством, коррумпированностью и алчностью. Из-за сильной жары белые редко носили более теплую одежду, нежели нитяные чулки, льняные кальсоны и жилеты, а вместо париков повязывали на головы носовые платки. Их жены проводили большую часть дня в помещении, в праздности, одетые, по словам Лесли, «в свободные, небрежно накинутые халаты».

Эта структура держалась скорее на труде бесчисленных негров-рабов, нежели на беззаботных индейцах Гейджа, а кроме негров, были еще эшелоны кабальных работников, клерков и торговцев. Мужчины, зачастую прямо из вонючих трюмов работорговцев, попадали на поле практически голыми, одежда же им предоставлялась, только если они оказывались вблизи «больших домов» или использовались как домашняя прислуга. Женщинам-негритянкам полагалось простое платье, которое те редко носили, если их не заставляли, а «некоторые из них (негритянок), — говорит Лесли, — одевались достаточно опрятно, но то были фаворитки молодых сквайров, содержавших их для определенного использования». За убийство раба «по капризу, из прихоти или кровожадности» наказывали трехмесячным тюремным заключением или пятьюдесятью фунтами штрафа, выплачивавшегося владельцу.

Эта переменчивая жизнь обещала в равной мере опасности и награды. Плантатор мог за несколько лет нажить состояние, но за тот же срок его могла унести одна из эпидемий, опустошавших остров. По сведениям английских военных властей, желтая лихорадка превращала вест-индские колонии в одно из самых нездоровых мест в мире. Войска, присылавшиеся из Англии, несли такие потери, что за два года их состав полностью сменялся. Зато у тех счастливчиков-плантаторов, которым удалось пережить все опасности и дождаться приза, было мало причин возвращаться в Англию. Жизнь на Антилах в самом деле превратилась в идиллию, какую описывали первооткрыватели. Безмерно разбогатевший успешный колонист купался в роскоши: негритянки-любовницы (ценилась больше страстность, чем красота), превосходная пища, неиссякаемый поток рома и небывалые привилегии. Говорят, один барбадосский плантатор, которому за его преступления в конце концов стали угрожать преследованием по закону, изящно разрешил проблему, устроив назначение самого себя на пост судьи. Неудивительно, что когда Порт-Ройал поразило сильнейшее землетрясение, сбросившее большую часть города в бухту и унесшее бесчисленные жертвы, благочестивый наблюдатель сравнил это бедствие с судьбой Содома и Гоморры.

Итак, видение Золотых Антил в некотором роде воплотилось, и жертвы, принесенные предтечами, такими как Рэли, Уофер и Гейдж, не пропали даром. Расцвет английской Вест-Индии, оплачивавшийся ромом, сахаром, хлопком и патокой, был зрелищем, достойным легенды. И даже когда эти товары начали падать в цене, блеск не померк. Тот самый климат, что выкашивал солдат Венейблса и шотландцев Каледонии, стал предметом гордости местных жителей. «В Виргинии, — писал Лесли, — по сообщению мистера Джефферсона, ртуть в термометре Фаренгейта порой опускалась за тринадцать часов с 92 до 47 градусов. Острова Вест-Индии, — сухо добавлял он, — счастливо избавлены от столь жестоких перепадов». Полтора века спустя его похвалы снова востребованы, привлекая в тропики полчища туристов, для которых новое поколение мифотворцев воскресило легенду о Золотых Антилах.

Золочение Эль Дорадо. Из книги Питера ван де Аа «Знаменитые морские путешествия» (1727)

Туземный метод кровопускания. Из книги Лайонела Уофера «Новое путешествие и описание Панамского перешейка» (1699)

Люди «с головами ниже плеч» с верховий Ориноко. Из книги «Путешествие сэра Джона Мандевилля» (1599)

Природа, изливающая свои богатства на Золотые Антилы. Из книги Эсквемелина «История буканьеров» (1684)

Сэр Уолтер Рэли принимает дары туземцев на берегу Ориноко, книги Питера ван де Аа «Знаменитые морские путешествия» (1727)

Большой рынок в Портобело. Из амстердамского издания «Путешествий» Томаса Гейджа (1699)

Томас Гейдж в одеянии доминиканского монаха проповедует перед индейцами в Новом Свете. С фронтисписа утрехтского издания его «Путешествий» (1682)

Люди Моргана грабят испанское поселение. Из книги Эсквемелина «История буканьеров» (1684)

Сэр Генри Морган. Из книги Эсквемелина «История буканьеров» (1684)

Знаменитый пиратский капитан Бартоломео Португалец. Из книги Эсквемелина «История буканьеров» (1684)

Предводитель пиратов Франсуа Олоне. Из книги Эсквемелина «История буканьеров» (1684)

От автора

Читатель поймет, что при написании «Золотых Антил» я отталкивался прежде всего от записей, оставленных первыми путешественниками по Вест-Индии. Я с радостью узнал, что «Открытие» и «Оправдание» Рэли недавно очень тщательно переизданы видным историком У. Т. Харлоу. Эти два репринтных издания снабжены полезными примечаниями, библиографиями и дополнительным материалом, без труда направившим меня в малоизвестные закоулки плаваний елизаветинского периода и испано-американской истории того времени.

Отправной точкой для обзора эскапады Томаса Гейджа в Центральной Америке была книга его собственных путевых заметок «Англо-американец». Моими помощниками стали два отличных издания: одно — А. П. Ньютона, вполне читабельный труд, посвященный колониальной экспансии; а второе — Дж. Э. Томпсона, чья относительно недавняя работа, посвященная Томасу Гейджу, заметно помогла мне разобраться в приключениях и дневниках этого путешественника.

С другой стороны, полной современной исторической хроники кромвелевского «Западного плана» не существует, и потому мне пришлось начать со сведения воедино разнородных текстов, среди которых дневник шкипера Уистлера, «Повествование» генерала Венейблса и испанский отчет о вторжении на Ямайку.

Среди множества книг о буканьерах Карибского моря «История американских буканьеров» Эсквемелина по-прежнему на две головы возвышается над соперниками. «Новое путешествие» Уофера тоже внесло свой вклад. Записки Уофера под редакцией Л. Э. Э. Джойса, который сам много лет провел на Панамском перешейке, можно найти в списке книг «Общества Хаклюйта», чьи точные репринтные издания путевых заметок первооткрывателей представляют богатый материал.

Естественно, разгром шотландцев в Дарьене вызвал к жизни не одну полку книг, варьирующих от современных событиям брошюрок с балладами до заботливо сохраненных бухгалтерских книг Шотландской компании. Наилучший синопсис можно найти в недавно вышедшей книге «Дарьенская катастрофа» шотландского автора Джона Пеббла. Хотя эта книга вышла в свет после того, как «Золотые Антилы» были вчерне закончены, она оказала большую помощь в соединении основных нитей истории о неудачной попытке шотландцев основать колонию.

И наконец я должен добавить, что в моих исследованиях мне очень помогла возможность посетить многие из мест, упомянутых в книге. Один академический год я провел в Университете Вест-Индии. Там я получил доступ к Карибской коллекции университетской библиотеки, а также в Историческое общество Ямайки в Кингстоне и, кроме того, смог побывать в местах, откуда начиналась британская оккупация острова. Ранее я побывал на мысе Икакос на Тринидаде, откуда Рэли совершил свой бросок по Ориноко. Полезнее всего оказалось турне, которое мы с женой совершили по Центральной Америке, обращая особое внимание на места, о которых писал Томас Гейдж. Самые яркие воспоминания оставил у меня «старый» город Гватемала, ныне, увы, сильно разрушенный землетрясением, но все еще великолепный. Величие руин (на одной стене табличка в память Томаса Гейджа, названного «ирландским священником») произвело на меня такое же сильное впечатление, как на «англо-американца» в дни расцвета города, триста лет назад.