Мы вернулись на то стойбище, которое оставили перед тем как перебраться в землянки. Там мы снова покрыли готовые остовы тройным слоем оленьих шкур. Все как будто чему-то радовались, а чему, я так и не понял.

— Что случилось? — спросил я у Аллбы. — Почему мы так поспешно ушли из землянок?

— Настало время самой главной охоты в году, — ответила она. — От нее зависит будущее рода.

— Ты пойдешь на охоту?

— Это запрещено.

— Но ты едва ли не лучший наш охотник, — возразил я. — Ты пригодишься.

— Нужны братья, а не женщины, — загадочно ответила она, укладывая на место последний слой оленьих шкур.

Так ничего и не добившись, я проснулся на следующее утро и увидел, что лежу, заваленный слоем снега толщиною в полпяди. Дымовую отдушину оставили открытой, и сильный ночной снегопад засыпал стойбище. Только это как будто никого не беспокоило.

— Надень вот это, — сказала Аллба, подавая мне башмаки, над которыми она трудилась всю зиму.

Я повертел их в руках.

— А нельзя ли надеть обычные?

— Нет, — сказала она. — Я шила их швом внутрь, так что снег на них не налипнет, и шиты они из кожи с головы оленя. Это самая толстая, самая крепкая кожа, как раз то, что тебе сегодня нужно. — Еще она потребовала, чтобы я надел самое лучшее из моей зимней одежды — тяжелый плащ из волчьей шкуры, — хотя и выглядел он на мне странно: прежде это был плащ Рассы, и Аллбе пришлось нарастить его куском шкуры северного оленя, чтобы он был мне по росту. Сам Pacca надел пояс нойды, увешанный челюстями пушных зверей, на которых саами охотятся, шапку, вышитую священными знаками, и тяжелый плащ из медвежьей шкуры. Я ни разу не видел, чтобы он надевал все это одновременно, не видел короткого посоха, обвитого красными и синими лентами, ни связки маленьких соколиных колокольчиков. Когда я предложил взять священный бубен, Pacca покачал головой и жестом велел выйти из палатки первым. Снаружи уже собрались все охотники нашего рода, одетые как на праздник. Иные в накидках из тканей, приобретенных у торговцев, темно-синих с подолами, которые жены обшили желтыми и красными лентами. Иные обычной охотничьей одежде из оленьих шкур, но зато в пестрых шапках. И у всех пояса и рукава украшены еловыми веточками. И все они взволнованы и чего-то с нетерпеньем ждали. Я же не сразу заметил, что не было при них ни привычных охотничьих луков со стрелами, ни метательных палок, ни деревянных ловушек. Каждый мужчина вооружился крепким копьем с древком из твердого дерева и с широким железным рожном.

Я не успел расспросить охотников, отчего они сегодня так необычно снаряжены — из палатки в своем парадном одеянии явился Pacca. Он вышел и протопал по снегу к плоскому валуну в центре стойбища. При каждом шаге на поясе нойды тихонько позвякивали колокольчики, а сам он пел песню, которой я раньше не слышал. Слова песни звучали странно — они пришли из языка, совершенно не похожего на тот, который я выучил за зиму. Добравшись до валуна, он возложил свой волшебный бубен на него и стал лицом к югу. Трижды, поднимая свой посох, он выкрикнул какие-то слова, по-моему, заклиная духов. После этого сунул правую руку под плащ и вытащил что-то из-под левой мышки и поднял повыше, чтобы все могли видеть. То было кольцо-жребий, но было оно не латунным. Издали мне показалось, что оно золотое, и я убедился в этом, когда Pacca бросил кольцо на бубен. Звук был глуше и тяжелее, чем если бы то была бронза или латунь.

Pacca ударил по деревянному ободу бубна кончиком жезла. Золотой жребий запрыгал по тугой коже и остановился. Все вытянули шеи, чтобы увидеть знак, на котором он остановился. Жребий лежал на извилистом знаке гор. Трепет восторга пробежал по толпе. Маленькие, подвижные люди переглядывались и радостно кивали головами. Предки видят и одобряют. Снова нойда ударил по барабану, и на этот раз золотое кольцо остановилось ближе к рисунку медведя. Это, похоже, всех смутило и вызвало недоумение. Pacca это почувствовал, и вместо того чтобы в третий раз ударить жезлом по бубну, схватил золотой жребий и с воплем, похожим на сердитый крик цапли, подбросил его в воздух. И так случилось, что кольцо упало на кожу бубна не плашмя, а на ребро и покатилось — сначала к ободу бубна, потом, отскочив от него, завертелось, заметалось, словно в нерешительности, пока наконец не замедлилось. Вот оно застыло на мгновение, завалилось набок, вращаясь и подпрыгивая на месте, как монета, брошенная на игорный стол, и затихло. Снова все подались вперед, чтобы увидеть, где оно остановилось. На это раз жребий лег точно на изображение моего спутника в сайво — медведя.

Pacca не колебался. Он взял кольцо, подошел к ближайшему охотнику, забрал у него тяжелое копье и надел золотое кольцо на наконечник копья. А завершил он это все тем, что, подойдя ко мне, торжественно вложил копье в мою руку.

Бубен все решил. Охотники отправились к своим палаткам за лыжами, и Pacca повел меня к нашему жилищу. Оттуда его жена и Аллба следили за происходящим. Аллба опустилась на колени в снег, чтобы привязать мне лыжи, а когда поднялась, и я хотел было обнять ее, она, к моему огорчению, отпрыгнула, словно я ударил ее, и отошла подальше, давая понять, что не желает иметь со мной ничего общего. Сбитый с толку и несколько уязвленный, я пошел вслед за ее отцом туда, где уже выстроилась вереница людей. Возглавил ее тот самый человек, который вызвал Рассу из землянки. Я узнал его по голосу. И только у него одного не было в руке тяжелого копья. Зато он держал длинный охотничий лук из ивы, обвязанный берестой. Лук был без тетивы, и на конце его красовалась еловая ветка. За ним шел Pacca в своем плаще из медвежьей шкуры, потом я, а вслед за нами остальные ярко разодетые охотники. В полном молчании мы покинули стойбище и двинулись на лыжах по лесу, следуя за человеком с луком. Как он находил дорогу, не могу сказать, — снежные сугробы завалили все тропки. Но шел уверенно, и я с трудом поспевал за ним. Время от времени он замедлял бег, так что я мог перевести дух, и все дивился терпению охотников саами, шедших позади меня — им я, верно, казался каким-то полукалекой на лыжах.

Утро было в разгаре, когда наш вожатый внезапно остановился. Я огляделся, пытаясь понять, что заставило его остановиться. Вокруг было все то же. Деревья со всех сторон. Снег лежал толстым слоем на земле и местами на ветках. И ни единого звука. В этой полной тишине я слышал только собственное дыхание.

Вожатый наклонился и отвязал лыжи. С луком в руке он ступил в сторону и двинулся широким кругом, с каждым шагом глубже проваливаясь в снег. Остальные ждали, следя за ним и не говоря ни слова. Я посмотрел на Рассу в надежде на его подсказку, но он стоял с закрытыми глазами, губы его шевелились, словно он молился. Медленно лучник прокладывал путь, оставляя следы на снегу, пока не вернулся к тому месту, откуда начал. Я снова и снова пытался понять смысл его действий. Все делалось так спокойно и старательно, что не оставалось сомнений — это какой-то обряд. Я оглядел круг внутри следа, оставленного им. И ничего особенного не увидел. Разве что сугроб, столь небольшой, что его и бугорком нельзя было назвать. Не имея никаких других объяснений, я решил, что это место сейда. Мы пришли поклониться какому-то духу природы.

Я ожидал, что Pacca начнет свои песни духа. Однако нойда начал снимать лыжи, тем же занялись и остальные саами. И я последовал их примеру. Руки так окоченели от мороза, что мне не сразу удалось развязать узлы ремней, привязывающих лыжи к новым башмакам, которые сшила мне Аллба. Я с удовольствием убедился, что, как она и обещала, снег на них не налипает. Кладя на землю тяжелое копье, чтобы освободить руки, и опасаясь, как бы золотое кольцо не соскользнуло и не потерялось в снегу, я надел его покрепче на острие. Наконец, отложив лыжи в сторону, я распрямился, огляделся и обнаружил, что остальные охотники уже разошлись по обе стороны от меня. Pacca же стоял немного в стороне. Единственный, кто находился прямо передо мной, был лучник, и он шел к середине круга, обозначенного его шагами. Он по-прежнему держал лук в правой руке, и попрежнему лук был не натянут. Дойдя почти до середины круга, охотник сделал три-четыре шага в сторону, потом еще пять-шесть шагов вперед, и повернулся лицом ко мне. Какое-то чутье подсказало мне, и я покрепче ухватился за тяжелое копье. Неужели он сейчас натянет лук и нападет на меня? Но он поднял лук обеими руками и бросил его в снег у своих ног. Ничего не произошло. Он повторил это еще два-три раза. И вдруг — вот когда я по-настоящему испугался — снег прямо перед ним раздался, и оттуда, снизу, поднялось нечто огромное. В следующее мгновение я узнал в очертаниях, скрытых снегом, разъяренного медведя, идущего прямо на меня.

По сей день не знаю, спасло ли меня природное чувство самосохранения или то, что я следовал урокам Эдгара, полученным давным-давно в английском лесу. Повернуться и убежать я просто не успел бы — увяз бы в снегу, медведь схватил бы меня и разорвал на месте. Пришлось мне остаться. Я вогнал мощное древко копья поглубже в сугроб, пока оно не уткнулось о твердую мерзлую землю. Раскидывая снег во все стороны, медведь надвигался на меня. Когда он заметил на своем пути препятствие, его сердитое угрожающее ворчание превратилось в яростный рев, он поднялся на задние лапы, готовый ударить передними. Стоял бы медведь на четырех лапах, я не знал бы, куда целить копье. А так мне открылся волосатый живот. Я видел маленькие глазки, горящие яростью, открытую пасть и розовую глотку, но рожон копья направил в открытую, словно зовущую грудь. Медведь сам насадил себя на острие, мне оставалось только крепко держать древко. Он как-то басовито хрюкнул, закашлял, когда широкий железный наконечник вошел ему в грудь, и начал опускаться на все четыре лапы, тряся головой как бы от удивления. Все кончилось быстро. Ошеломленный медведь повернулся, вырвав копье из моих рук, и попытался убраться прочь, но саами сходились с обеих сторон. Я смотрел на это, дрожа от волнения, а они подбежали и с холодной расчетливостью вонзили копья медведю в сердце.

Pacca подошел к туше, лежащей на окровавленном снегу. Охотники благоговейно отступили на несколько шагов, давая ему место. Нойда наклонился и ощупал медведя. Я видел, как его рука протянулась к медвежьей груди за передней левой лапой. Мгновение спустя нойда встал и испустил визгливый крик торжества. Подняв правую руку, он показал, что добыл. То было золотое кольцо-жребий.

Охотники так кричали, будто все посходили с ума. Те, у кого были еловые веточки на одежде, оторвали их и, бросившись к медведю, начали стегать ими тушу. Другие, взяв лыжи, уложили их поперек мертвого зверя. Все они визжали и вопили от радости, слышались хвалы, благодарения и поздравления. Иные распевали загадочную песнь, которую Pacca пел в стойбище перед началом этой охоты, но я так и не понял ни слова. Когда охотники напрыгались и наплясались до изнеможения, Pacca стал на колени в снег лицом к медведю и торжественно обратился к мертвому зверю:

— Благодарим тебя за этот дар. Пусть дух твой спокойно обитает в сайво, и родись весною снова, обновленный и здоровый.

Очень скоро стемнело. Оставив мертвого зверя на месте, мы пустились в обратный путь к стойбищу. Но то было уже не торжественное шествие по лесу в полном молчании — саами перекликались, смеялись и шутили, а на некотором расстоянии от дома начали издавать длинные ухающие кличи, отдававшиеся впереди в деревьях и оповещавшие о нашем возвращении.

Никогда не забуду зрелища, ожидавшего нас, когда мы вошли в стойбище. Женщины развели жаркий огонь на плоском валуне, и отблески огня играли на их лицах. И каждое лицо было раскрашено пятнами кроваво-красного цвета. На мгновение мне показалось, что здесь произошло что-то ужасное. Только потом я заметил, что они пританцовывают, машут нам руками и узнал песню, восхваляющую удачную охоту. Я совершенно обессилел. Единственное, чего мне хотелось, — это лечь и уснуть, и лучше, чтобы рядом со мной была Аллба. Я уже было вошел в палатку, однако Pacca, схватив меня за руку, повел прочь от входной полсти, вокруг, на противоположную сторону. Там он велел мне встать на четвереньки и подползти под край палатки. Так я и сделал и увидел Аллбу, стоящую лицом ко мне у очага. Лицо у нее тоже было запятнано кровью, и она смотрела на меня сквозь латунное кольцо, поднесенное к глазу. Но когда я вполз внутрь, она попятилась от меня и исчезла. Слишком усталый, чтобы о чем-либо думать, я дополз до нашего спального места и сразу провалился в глубокий сон.

Едва развиднелось, Pacca разбудил меня. Ни Аллбы, ни его жены нигде не было видно.

— Теперь мы пойдем за Старым, — сказал он. — Спасибо тебе за то, что ты сделал для нашего рода. Теперь пришло время праздновать.

— Почему ты все время называешь его Старым? — спросил я, чувствуя некоторое раздражение. — Ты мог и предупредить меня, что мы идем охотиться на медведя.

— Теперь, когда он отдал за нас свою жизнь, ты можешь называть его медведем, — весело ответил он, — но если бы мы перед охотой называли его прямо, это его оскорбило бы. Это неуважение — называть его земным именем перед охотой.

— Но ведь мой спутник из сайво — медведь? И конечно же, это неправильно, что я убил его родича?

— Твой спутник сайво защитил тебя от Старого, когда тот встал после долгой зимней спячки. Видишь ли, того Старого, которого ты убил, убивали уже много раз. А он всегда возвращается, потому что хочет отдать себя нашему роду, усилить нас, потому что он — наш предок. Вот почему мы вернули золотое кольцо ему под мышку, потому что именно там наши прапрадеды впервые нашли золотой жребий и поняли, от кого пошел наш род.

Мы вернулись на лыжах к мертвому медведю, взяв с собой легкие санки, и перевезли тушу в стойбище. Под зорким присмотром Рассы охотники сняли большую шкуру — медведь был взрослым самцом — а потом кривыми ножами отделили мясо от костей, проявляя крайнюю осторожность. Ни одна кость не была сломана или хотя бы поцарапана ножом, и каждая косточка бережно отложена в сторону.

— Мы похороним скелет, весь, как он есть, — сказал Pacca, — каждую косточку, и когда Старый вернется в жизнь, он будет таким же сильным, каким был в этом году.

— Как козлы Тора, — заметил я.

Pacca с любопытством посмотрел на меня.

— Тор — это бог моего народа, — сказал я. — Каждый вечер он готовит на ужин двух козлов, которые влекут его колесницу по небесам. Гром — это грохот его повозки. После трапезы он складывает в сторонке их кости и шкуры. Утром просыпается, а его козлы снова целы и невредимы. Правда, однажды кто-то из гостей Тора во время пиршества сломал одну кость, ножную, чтобы высосать костный мозг, и с тех пор один из козлов охромел.

За три дня пиршества медведь был съеден весь до последнего кусочка. А поскольку зверя убил я, весь наш род меня чествовал.

— Хвост оленя, лапа медведя, — предлагал мне Pacca самые лакомые кусочки, говоря, что не доесть или оставить про запас даже самую малость было бы неблагодарностью по отношению к убитому, который был столь добр к нам. — Старый не позволил буранам погубить нас и сделал все, чтобы весна пришла и снег растаял. А сейчас, опережая нас, он бродит по горам, призывая траву и почки на деревьях и птиц, которые еще не вернулись.

Я сожалел лишь о том, что Аллба по-прежнему держалась от меня в стороне.

— Если она придет к тебе прежде, чем минет три дня после охоты, — просветил меня ее отец, — она станет бесплодной. Такова сила нашего отца-предка, которая сейчас в тебе. Его сила вселилась в тебя, когда ты отправился охотиться на Старого.

Стало понятно, отчего Аллба держалась со мной так отчужденно. И точно, после того, как Pacca надел на лицо маску, медвежью морду, снятую со Старого, и каждый охотник — в том числе и я — протанцевал вокруг камня, подражая Старым Медвежьим Лапам в последнюю ночь празднования, Аллба снова угнездилась у моего плеча.

А еще она сделала великолепный плащ из медвежьей шкуры, вполне мне по росту.

— Это знак, что Старый наделил тебя своей силой, — сказал Pacca. — Любой саами из любого рода поймет это и отнесется к тебе с уважением.

Ему не терпелось продолжить мое обучение, и когда дни стали длиннее, мы с ним часто уходили в лес, и он показывал мне камни необычных очертаний, деревья, расщепленные молнией или согнутые ветром в человеческий образ, и древние деревянные статуи, спрятанные глубоко в лесу. Все это места, где обитают духи, объяснял он. А однажды он привел меня к особому месту — длинному плоскому камню, защищенному от снега выступом скалы. На серой поверхности камня было начертано множество знаков — иные из них я видел на волшебных бубнах саами, иных же еще не видел — очертания китов, лодок и саней. А встречались и такие древние, истертые временем знаки, что разглядеть их было невозможно.

— Кто их начертал? — спросил я у Рассы.

— Не знаю, — ответил он. — Они были здесь всегда, сколько существует наш род. Я уверен, их оставили нам в память о себе те, давно ушедшие, в память и в помощь, когда помощь нам понадобится.

— А где они теперь, эти ушедшие? — спросил я.

— В сайво, конечно, — ответил он. — И они там счастливы. Те завесы света, что зимними ночами висят в небе, скручиваются и смешиваются, — это духи мертвых пляшут от радости.

День ото дня появлялось все больше признаков весны. Следы на снегу, прежде четкие и ясные, теперь стали оплывать, и уже слышалось журчанье воды в ручейках, скрытых под ледяной коркой, и стук капели, падающей с веток в лесу. Кое-где из-под снега появились первые цветы, и все больше птичьих стай пролетало у нас над головами. Их крики возвещали о прибытии, а потом стихали в отдалении — они летели дальше, к местам своих гнездовий. Pacca тем временем учил меня понимать, что это значит — количество пролетающих птиц, направление, откуда они появлялись или в котором исчезают, и даже язык их криков.

— Что птицы в полете, что дым от огня — это одно и то же, — говорил он. — Для знающего — это знаки и предзнаменования. — И однажды добавил: — Хотя тебе это знание не пригодится. — Он, верно, заметил, что стая уже пролетела, а я все смотрю на юг. — Скоро саами пойдут на север, на весенние охотничьи земли, а ты пойдешь в другую сторону и покинешь нас.

Я хотел было возразить, но его кривая улыбка остановила меня.

— Я знал об этом с первого же дня, как ты пришел к нам. И все саами знали, и жена моя, и Аллба. Ты странник, как и мы, но мы ходим по тропам, проложенным нашими предками, а тебя ведет по свету что-то более сильное. Ты говорил мне, что бог, которому ты служишь, искал знаний. Я понял, что он послал тебя к нам, а теперь понимаю: он хочет, чтобы ты пошел дальше. Мой долг — помочь тебе, а времени осталось мало. Ты должен уйти прежде, чем растает снег и нельзя будет идти на лыжах. Скоро начнут приходить люди-оборотни, менять меха. Мы боимся их и уйдем поглубже в лес. Но прежде того трое лучших наших охотников должны отнести зимние меха на место обмена. Ты должен пойти с ними.

Как обычно, саами, приняв решение, исполняют его очень быстро. Уже на следующее утро стало ясно, что они покидают стойбище. Оленьи шкуры снимались с шестов, а трое вышеупомянутых охотников грузили на пару санок туго свернутые связки мехов. Все это произошло так неожиданно скоро, что у меня не осталось времени подумать, как я должен проститься с Аллбой и что я скажу ей. Однако об этом не следовало мне беспокоиться. Она помогала матери снимать шкуры с нашего жилища, но, взглянув на меня, оставила мать и отвела меня в сторону, недалеко от стойбища. Когда мы скрылись за елями, она взяла меня за руку и вложила в нее что-то маленькое и твердое. И я понял — она вернула мне огненный рубин. Камень все еще хранил тепло ее тела.

— Оставь его себе, — запротестовал я, — он твой, это залог моей любви к тебе.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Для меня гораздо важнее, чтобы дух, который мерцает внутри камня, охранял и наставлял тебя. Тогда я буду знать, что с тобой все порядке, где бы ты ни оказался. И потом, ты оставил мне нечто гораздо более ценное. Оно шевелится во мне.

Я понял ее слова.

— Как можешь ты быть уверена?

— Сейчас такое время, когда все существа чувствуют, как шевелятся их детеныши. Саами точно такие же. Маддер Акке, что живет под очагом, поместила в мою утробу дочку. С того дня, как мы с тобой побывали в сайво, я знала, что так оно и будет.

— Как ты можешь знать, что наше дитя будет девочкой?

— А помнишь медведя, которого ты встретил в сайво? — спросила она. — Я была там с тобой в виде моей спутницы-птицы, хотя ты меня не видел.

— Я чувствовал, как твои крылья касаются моего лица.

— А медведь? Разве ты не помнишь медведя, которого встретил тогда?

— Конечно, помню. Он мне улыбнулся.

— Если бы он зарычал, это означало бы, что мое дитя будет мальчиком. Но если медведь улыбается, значит будет девочка. Все саами это знают.

— И ты не хочешь, чтобы я остался, чтобы помог тебе растить нашего ребенка?

— Все в нашем роду будут знать, что это ребенок чужеземного нойды и внучка великого нойды. Все будут мне помогать, потому что будут надеяться, что девочка тоже станет великим нойдой и поможет нашему роду. Если ты останешься с нами ради меня, это меня опечалит. Я же говорила тебе, когда ты только явился к нам, что саами считают, что лучше, гораздо лучше двигаться вперед, чем сидеть на одном месте. Ты останешься, и дух твой будет сидеть, как в заточении, вроде огня внутри этого волшебного камня, который ты одолжил мне. Пожалуйста, послушайся меня, поезжай дальше и помни, что ты оставил меня счастливой.

Она подняла ко мне лицо для последнего поцелуя, а я воспользовался возможностью и сжал ее пальцы вокруг огненного рубина.

— Передай его нашей дочери, когда она вырастет, в память об отце.

Раздумывала Аллба недолго и согласилась — молча и неохотно. Она повернулась и ушла помогать семье. Тут Pacca позвал и меня. Людям с санями, гружеными мехами, не терпелось пуститься в путь. Они уже привязали лыжи и прилаживали на плечи кожаные лямки саней. Я подошел к Рассе, что поблагодарить за все, что он для меня сделал. Однако — это было ему не свойственно — выглядел он встревоженным.

— Не доверяй людям-оборотням, — предупредил он меня. — Прошлой ночью я ходил в сайво, чтобы посоветоваться с твоим спутником о будущем. Мое странствие было смутным и тревожным, я чувствовал смерть и обман. Но я не смог видеть, откуда они грозят, только голос сказал мне, что ты уже знаешь об опасности.

Я понятия не имел, о чем он говорит, но слишком уважал его, чтобы усомниться в его искренности.

— Pacca, я запомню твои слова. О себе я как-нибудь позабочусь, на тебе же лежит забота куда большая — о твоем роде. Надеюсь, духи охраняют и защищают твой народ, ибо он навсегда останется в моей памяти.

— Теперь иди, — сказал тщедушный низкорослый человек. — Эти охотники — хорошие люди, они доставят тебя на место. А дальше тебе придется самому себя защищать. До свидания.

Понадобилось четыре дня непрерывного бега на лыжах, все время к югу, чтобы добраться до того места, где мой род совершал обмен с чужаками. По ночам мы, все четверо, закутавшись в меха, спали рядом с санями. Кормились мы сушениной, да еще — на второй вечер — один из охотников сбил своей метательной палкой куропатку. Чем ближе мы подходили к месту, тем большее волнение я замечал в моих спутниках. Они боялись чужеземных торговцев, и весь последний день шли в полном молчании, словно собирались охотиться на опасного дикого зверя. О присутствии чужаков мы узнали загодя. В этом нетронутом, тихом лесу их было слышно, и дым их костра, на котором готовилась пища, чуялся издалека. Мои спутники разом остановились, и один из них, высвободившись из упряжи, тихо заскользил на разведку. Остальные оттащили сани, так, чтобы их не было видно. И мы стали ждать. Разведчик вернулся и сказал, что два человека-оборотня расположились в том самом месте, где обычно совершается мена. С ними еще четверо людей — людей-оленей. На мгновение я смутился. Потом я понял, что речь идет о рабах, которые послужат торговцам носильщиками.

Иноземные торговцы уже разложили свои товары на отдаленной поляне, узлы висели на деревьях, как плоды. Ночью мы украдкой подошли и, едва развиднелось, как мои спутники осмотрели, что им предлагают — ткани, соль, металлические изделия. Очевидно, они были довольны, потому что мы торопливо сгрузили меха с саней и нагрузили выменянными товарами, и саами уже были готовы пуститься в обратный путь. Они обняли меня. И заскользили на лыжах прочь так же беззвучно, как появились, оставив меня одного среди всех этих мехов.

Там торговцы, к их великому удивлению, и нашли меня, сидящим на связке превосходных мехов на отдаленной лесной поляне, будто я явился по волшебству, одетый в тяжелый медвежий плащ нойды.

ГЛАВА 16

Они говорили по-норвежски, но язык их был груб.

— Уд Фрейра! Это что же у нас здесь такое? — крикнул первый своему спутнику.

По обычаю норвежцев на ногах у них было по одной лыжине, и отталкиваясь крепкими шестами, они с трудом пробирались по снегу. Как же неуклюже они выглядят по сравнению с быстрыми саами! Закутаны в тяжелые плащи, шляпы — войлочные, штаны — толстые и просторные и заправлены в крепкие сапоги.

— Плащишка на нем добрый, — сказал второй. — За такую шкуру можно получить хорошую цену.

— Сейчас он ее получит, — ответил его спутник. — Подойди к нему осторожно. А я попробую зайти сзади. Говорят, коль эти лопари побегут, их никак не догонишь. Да улыбайся же!

Они подходили, вожак лицемерно улыбался, отчего становилось только заметней, что из его носа в виде луковицы капало, и тонкая струйка стекала по его тяжелым усам и бороде.

Я ждал, пока они не окажутся в нескольких шагах от меня, а потом произнес отчетливо:

— Привет вам. Эта медвежья шкура не продается.

Оба замерли на месте. От удивления как будто дар речи утратили.

— Равно как те меха, на связке которых я сижу, — продолжал я. — Ваши меха лежат вон там. Это справедливая мена за товары, что вы оставили.

Оба пришли в себя, осознав наконец, что я говорю на их родном языке.

— Откуда ты свалился? — спросил вожак воинственно, по ошибке приняв меня за купца-соперника. — Это наше место. Никто сюда не лезет.

— Я пришел вместе с мехами, — сказал я.

Сначала они мне не поверили. Потом увидели следы лыж моих спутников-саами. Следы явно шли от опушки безмолвного леса и возвращались обратно. Потом торговцы заметили мою саамскую меховую шапку и башмаки из оленьей кожи, которые сшила мне Аллба.

— Мне нужно добраться до берега, — сказал я. — Я хорошо заплачу.

Торговцы переглянулись.

— Сколько? — напрямик спросил тот, с сопливым носом.

— Две шкурки куницы — одна другой пара, — предложил я.

Должно быть, предложение это было щедрое, потому что оба разом кивнули. Потом вожак обратился к своему спутнику и сказал:

— Слушай, давай посмотрим, что они нам оставили, — и начал рыться в мехах, оставленных охотниками саами.

Явно удовлетворенный, он повернулся к своему лагерю и издал оглушительный рев. Из чащи появилась серая вереница людей. Четыре человека, закутанные в грязную и рваную одежду, пробирались на маленьких квадратных снегоступах, привязанных к ногам, волоча за собой грубые сани. Это были те, кого мои спутники-саами назвали «людьми-оленями», носильщики и тягло торговцев пушниной. Они грузили сани, а я понял, что этим пришибленным рабам известно лишь несколько слов из языка их хозяев. Каждое приказание сопровождалось пинками, ударами и простыми жестами, показывающими, что нужно сделать.

Два торговца пушниной, Вермунд и Ангантюр, сказали мне, что собирают меха в пользу их товарищества. Этим же словом йомсвикинги обозначали свое воинское братство, однако в устах торговцев пушниной смысл его совершенно был извращен. Их братство-товарищество — кучка торговцев, которые дали клятву помогать друг другу и делиться доходами и тратами. Но очень скоро стало ясно, что Вермунд и Ангантюр оба готовы обмануть своих товарищей. Куньи шкурки, мою плату, они потребовали вперед и спрятали их среди своих вещей, а когда мы добрались до места встречи с торговым товариществом в городе Альдейгьюборге, они как-то забыли упомянуть об этих лишних мехах.

Никогда в жизни я не видывал столько грязи, сколько в Альдейгьюборге. Куда ни пойди, всюду грязи почти по щиколотку, в первой же луже я оставил оба башмака Аллбы, и мне пришлось купить пару тяжелых сапог. Выстроенный на болотистом берегу реки, Альдейгьюборг стоит в той стране, которую норвежцы называют Гардарики, стране крепостей, а сам он служит воротами в земли, простирающиеся к востоку на невообразимое расстояние. Это место окружено бескрайними лесами, так что все дома там строятся из дерева. Стволы валят, бревна обтесывают и складывают в срубы, на кровлю идет деревянная дранка, и высокие частоколы огораживают двор каждого дома. Дома же строятся где попало, и нет там главной улицы, и ни пройти там, ни проехать почти невозможно. Кое-где уложены на землю бревна, вроде настила, но весной эти настилы тонут в зыбкой почве и от дождей становятся осклизлыми. Повсюду стоят лужи от помоев, выливаемых с дворов. Нет ни единой канавы, и когда я был там, каждый хозяин пользовался своим двором как отхожим местом и свалкой и никогда не вычищал грязь. В результате город вонял и гнил в одно и то же время.

Но все же Альдейгьюборг поражал воображение. Вереницы лодок постоянно прибывали и причаливали к берегу, к сходням. А нагружены они были товарами из северных лесов — мехами, медом, пчелиным воском, либо приобретенными задешево в обмен, которому я сам был свидетелем, либо, чаще, прямым вымогательством. Ватаги тяжело вооруженных торговцев отправлялись в отдаленные края и требовали дань с лесных обитателей. А еще зачастую они обязывали туземцев снабжать их носильщиками и гребцами, так что покрытые грязью улицы Альдейгьюборга кишели полянами, кривичами, берендеями, северянами, печенегами и чудью, а также людьми из племен столь неведомых, что у них и названий нет. Немногие из них торговали от себя, большинство же были холопами — рабами.

При столь алчном и пестром населении Альдейгьюборг был местом беспокойным. По видимости город подчинялся князю, высшему правителю, сидящему в Киеве, большом городе в нескольких дневных переходах к югу, и править Альдейгьюборгом князь ставил членов своей семьи. Однако истинная власть находилась в руках торговцев, особенно же тех, кто был лучше иных вооружен. Этих обычно называли варягами. Я и сам позднее с гордостью носил это прозвание, но первые встреченные мною варяги вызывали у меня отвращение своими повадками. То были совершеннейшие негодяи. В основном выходцы из Швеции, они приезжали в Гардарики, чтобы нажить состояние. Они приносили присягу — клятву, которая объединяла их в товарищества — и становились сами себе законом. Иные нанимались торговцами к тому, кто готов был платить больше; иные же вступали в товарищества, которые только для вида занимались торговлей, а на самом деле были разбойничьими шайками. В мою бытность там самым известным из товариществ было то, к которому принадлежали Вермунд и Ангантюр, и ни одного варяга не страшились так, как их предводителя, Ивара по прозвищу Безжалостный. Вермунд и Ангантюр столь страшились его, что, едва мы пришли в Альдейгьюборг, они немедля повели меня к своему предводителю, дабы отчитаться перед ним и получить одобрение всему, что они сделали.

Был у Ивара дворец — одно название, что дворец, — обширное хранилище рядом с причалами. Как и все постройки в Альдейгьюборге, оно было одноярусным, хотя и самым обширным среди прочих. У входных ворот бездельничали два нечесаных стражника, проверяя всякого входящего, отбирая любое оружие, какое только находили, и требуя мзду за проход. Меня провели по грязному двору в палаты Ивара — вот где была воистину варварская грязища. Единственный покой был убран по образу, как я узнал позже, излюбленному у правителей народов восточных. Богатая парча и ковры, все больше с красными, черными и синими узорами, висели на стенах. Подушки и диваны — единственная утварь, а освещалась комната тяжелыми латунными лампами на цепях. Хотя день был в самом разгаре, лампы горели, и в палате пахло свечным воском и несвежей пищей. Объедки на подносах, лежащих на полу, ковры в пятнах от пролитого вина и кваса — здешнего пива. Находились там с полдюжины варягов, одетых в приметные мешковатые штаны и препоясанные свободные рубахи. Они стояли или сидели на корточках у стен комнаты. Иные играли в кости, иные лениво переговаривались, но все старались показать, что каждый из них приближен к предводителю.

Сам же Ивар относился к тем примечательным людям, чье присутствие вызывает немедленный страх. В своих странствиях я встречал куда более сильных, видел я и таких, кто умел вызвать страх угрожающими жестами или жесткой речью. Ивар же навязывал свою волю, просто излучая угрозу, и делалось это как-то само собой, не умышленно и без усилий. Было ему между сорока и пятьюдесятью годами, был он низкого роста и кряжист, как борец, хотя вид имел щегольской — бархатная туника цвета ржавчины и шелковые штаны, а на ногах желтые сапоги мягкой кожи, отороченные мехом. Короткие сильные руки с маленькими кистями завершались пальцами, похожими на обрубки и украшенными дорогими перстнями. Весь он был круглый и плотный. Кожа цвета старой моржовой кости имела оттенок, говорящий о смешанных кровях — отчасти северных, отчасти азиатских. Глаза темно-карие, а густую свою бороду он умащал и холил, отчего она лежала поверх туники, как блестящий черный зверек. Голова же у него была обрита начисто, кроме единственной пряди, которая свисала сбоку длинным локоном и доходила до левого плеча. Похоже, это считалось знаком королевского достоинства, на которое притязал Ивар. А еще я обратил внимание на его правое ухо. Оно было украшено тремя запонками — две жемчужные и между ними — один крупный бриллиант.

— Так это ты залез в чужое владение? — вопросил он, драчливо набычив голову, словно собирался вскочить с дивана и сбить меня на пол.

Я оторвал взгляд от его ушных запонок.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — спокойно ответил я.

От варягов, сидевших у меня за спиной, донеслось удивленное шушуканье. Они не привыкли, чтобы к их господину обращались таким образом.

— Мои люди донесли, что ты собирал меха у лопарей в местах, где с ними имеет дело только мое товарищество.

— Я не собирал меха, — ответил я. — Мне их подарили.

Свирепые карие глаза уставились на меня. Но в них я заметил ум.

— Подарили? За просто так?

— Вот именно.

— Как это произошло?

— Я прожил среди них зиму.

— Невозможно. Их колдуны заставляют свой народ исчезать, когда к ним приближается чужак.

— Колдун пригласил меня остаться.

— Докажи.

Я окинул взглядом комнату. Остальные варяги походили на свору голодных собак, ждущих подачки. Они полагали, что их предводитель попросту уничтожит меня. Двое прекратили игру в кости, а кто-то, прежде чем я успел ответить, в наступившей тишине громко сплюнул на ковер.

— Дай мне игральную кость и поднос, — проговорил я как можно небрежнее.

Объедки смахнули с тяжелого латунного подноса, и я жестом велел поставить его на ковер передо мной. Я молча протянул руку к игрокам, и мне тут же подали костяшку. Восседавший на диване Ивар напустил на себя скучающий вид, словно ему все уже стало ясно. Я же был уверен, что он ждет — ждет, что я использую колдовство при метании костей. Вместо этого я попросил еще несколько костяшек. Опять послышался шепот любопытства. Каждый варяг отдал свой набор, и я положил двенадцать костей на поднос, расположив их в виде квадрата, три на три. Первую в верхнем ряду я положил четверкой вверх. Две следующие костяшки я положил так, что вместе они составили число девять. Второй ряд я начал с тройки, а дальше следовали пятерка и семерка. В последнем же ряду выложил восьмерку, единицу и шестерку.

В результате это выглядело так:

492357816

Проделав это, я, не говоря ни слова, отошел в сторонку. Настало долгое-долгое молчание. Все были в недоумении. Надо полагать, они ожидали, что кости начнут двигаться сами собой или возьмут и загорятся. Они долго и пристально глядели на кости, потом на меня, и все равно ничего не происходило. Я же смотрел прямо на Ивара, бросая ему вызов. Это он должен был увидеть волшебство. Он же глянул на кости и нахмурился. Потом глянул еще раз, и я заметил в глазах его вспышку понимания. Он посмотрел на меня, и мы друг друга поняли. Эту игру я выиграл. Я польстил его темному уму.

Его же прислужники так ничего и не поняли. Никто не осмелился задать вопрос своему господину. Они слишком боялись его.

— Ты хорошо учился, — сказал Ивар.

Он понял магию квадрата: как ни считай — в любом ряду и по обеим диагоналям результат будет один — пятнадцать.

— Мне сказали, что ты скоро отправляешься в Миклагард, — сказал я. — Мне бы хотелось отправиться с тобой.

— Коли ты в торговле так же искусен, как в счисленьи, от тебя может быть польза, — ответил Ивар. — Но все же ты должен убедить моих людей.

Варяги, все еще недоумевая, забирали свои кости с подноса. Я остановил одного из них, когда тот забрал свои кости.

— Я поставлю на нее. Большая выиграет, — сказал я.

Варяг ухмыльнулся, потом сделал бросок. Я не удивился, когда, упав, они показали двойную шестерку. Кости, конечно же, были утяжеленные, и мне подумалось — сколько же раз он выигрывал, надувая соперника. Больше двенадцати выбросить невозможно. Я взял его две кости, делая вид, будто собираюсь бросить их на поднос, да вдруг передумал. Одну костяшку я отложил в сторону, а взамен взял другую из кучки. Эта была потраченная, видавшая виды костяшка. Старая и вся в трещинах. Я решил воспользоваться не колдовством Рассы, а кое-чем иным, чему научился, живя среди йомсвикингов. Взяв обе кости в руку, я сильно прижал одну к другой и почувствовал, что старая костяшка начинает расщепляться. Вознеся безмолвную молитву Одину, я метнул обе костяшки на поднос изо всех сил. Одни, придумавший игру в кости для развлечения людей, услышал мою мольбу. Две кости ударились о медный поднос, и одна из них развалилась надвое. Фальшивая костяшка моего противника опять упала шестеркой кверху, зато другая показала шестерку и двойку.

— Я выиграл, так мне кажется, — сказал я, и остальные варяги разразились грубым хохотом.

Варяг же, которого я обыграл, насупился и замахнулся, собираясь прибить меня, однако Ивар рявкнул:

— Фрогейр! Хватит!

Фрогейр схватил свою кость и отошел, разъяренный и униженный, и я понял, что нажил опасного врага.

Товарищество только и ждало возвращения Вермунда с Ангантюром, чтобы без промедления отправиться в Миклагард. Всего в товариществе я насчитал девять варягов, включая Ивара, и около трех десятков холопов, бывших гребцами на легких речных ладьях, нагруженных кипами пушнины. Иные из варягов взяли с собой своих женщин для стряпни и обслуги, и было ясно, что эти несчастные были отчасти рабынями, отчасти наложницами. Ивара же в соответствии с его положением сопровождали три женщины да еще двое его сыновей, пареньков не старше семи-восьми лет, которых он необычайно любил. И, в конечном счете, набралось полсотни человек с лишним.

Чтобы попасть в Миклагард через Киев, нужно было плыть вверх по реке, и я удивился, когда наши ладьи, отойдя от речного причала, направились в другую сторону, вниз по течению.

Я прекрасно сознавал, что по-прежнему остаюсь нежеланным гостем в товариществе Ивара. И не один только Фрогейр невзлюбил меня. Его сотоварищей обидела легкость, с какой я завоевал расположение Ивара, а еще они завидовали богатому моему запасу пушнины. Я не принес присяги, клятвы товарищества, и остался частным торговцем, попутчиком, а это означало, что доход мой не подлежит дележу. Варяги ворчали между собой и нарочито предоставляли мне самому заботиться о себе, когда дело касалось стряпни или места на ночь. Посему от нечего делать большую часть времени я проводил на корабле Ивара, пока мы плыли по водным путям через Гардарики, и спал в его палатке, когда останавливались на ночь и разбивали лагерь на берегу. От этого положение мое еще более ухудшилось, ибо другие варяги вскоре стали смотреть на меня как на любимчика Ивара, и порою я задавался вопросом, не того ли добивался сам наш предводитель, чтобы сотворить из меня средоточие недовольства для своих сотоварищей. Мои спутники были сборищем свирепым, и как свору собак, на которых они весьма походили, укротить их полностью было невозможно. Их сдерживала только дикая власть Ивара, а исчезни она, тут же они передрались бы друг с другом, деля награбленное добро и выбирая нового вожака.

Ивар и сам был непредсказуемой смесью злобности, гордости и проницательности. Дважды я видел, как он грубой силой утверждает свою власть над товариществом. Он всегда носил при себе короткий кнут, пряди которого были утяжелены тонкими полосками свинца, а конец толстой рукояти украшен серебром. Я-то думал, что это знак его положения или, может быть, орудие для битья холопов. Но первый, на ком, я видел, он воспользовался кнутом, был какой-то варяг, замешкавшийся исполнить его приказание. Он помедлил лишь на миг, но этого оказалось достаточно, чтобы Ивар ударил — и удар тот был тем более впечатляющим, что Ивар нанес его без всякого предупреждения, — и свинчатка на ремнях угодила человеку прямо в лицо. Он упал на колени, закрыв лицо от страха за свои глаза. Потом встал на ноги и пошел, спотыкаясь, выполнять приказание, и целую неделю корка запекшейся крови отмечала рубец поперек его щек.

Во второй же раз вызов, брошенный власти Ивара, был серьезнее. Один из варягов, перепив кваса, открыто оспорил право Ивара возглавлять отряд. Это случилось, когда мы сидели на берегу реки вокруг костра за вечерней трапезой. Этот варяг был на голову выше Ивара, и он, вскочив, вытащил меч и крикнул через костер, вызывая Ивара на бой. Он стоял, слегка покачиваясь, а Ивар спокойно вытер руки полотенцем, поданным любимой наложницей, потом повернулся, словно чтобы взяться за оружие. Но тут же, развернувшись и прыгнув с места одним движением, пробежал по горящему костру, разбрасывая во все стороны горящие головешки. Набычив голову, он бросился на соперника, который был слишком пьян и слишком ошарашен, чтобы защищаться. Ивар ударил его в грудь, и удар опрокинул того навзничь. Даже не позаботившись отбросить меч противника, Ивар схватил его за руку и поволок по земле к костру. И, на глазах у варягов, он сунул руку этого человека в угли и держал ее, а враг его выл от боли, и мы почуяли запах горелого мяса. Только тогда Ивар отпустил свою жертву, и тот отполз в сторону. Рука его почернела. Ивар же спокойно вернулся на свое место и жестом велел рабыне принести ему еще тарелку снеди.

На другой день и я совершил ошибку, назвав Ивара варягом. Он ощетинился.

— Я рус, — сказал он. — Мой отец был варягом. Он пришел из-за западного моря с другими, чтобы торговать или грабить — неважно, что именно. Ему так понравилась эта страна, что он решил остаться и нанялся начальником стражи в Киеве. Он женился на моей матери, которая была из Карелии, королевской крови, но ей не повезло — ее взяли в плен киевляне. Мой отец выкупил ее за восемьдесят гривен, огромная сумма, по которой можно судить о том, как она была красива. Я их единственный ребенок.

— А где теперь твой отец? — поинтересовался я.

— Отец бросил меня, когда умерла моя мать. Мне было восемь лет. Я вырос среди тех, кто соглашался меня взять, в основном крестьян — для них я был всего лишь полезной парой рук, помогал собирать урожай или рубить дрова. Знаешь, как киевляне называют своих крестьян? Смерды. Это значит «вонючие». Они заслуживают этого имени. Я часто убегал.

— А ты знаешь, что сталось с твоим отцом?

— Скорее всего, он умер, — небрежно ответил Ивар. Он сидел на ковре в своей палатке — ему нравилось путешествовать с роскошью — и играл в какую-то сложную детскую игру с младшим сыном. — Он ушел из Киева со своими воинами, которые решили, что император Миклагарда будет им платить больше. Потом прошел слух, будто весь отряд по дороге истребили печенеги.

— А мы тоже встретим печенегов?

— Вряд ли, — ответил он. — Мы идем другим путем.

Но не сказал, каков этот путь.

На пятый день от нашего отплытия из Альдейгьюборга, мы прошли на веслах и под парусами два озера и реку, связывающую их, а затем свернули в устье еще одной реки. По ней, вверх по течению, идти было труднее. Когда река сузилась, нам приходилось выходить из лодок и перетаскивать их через отмели. Наконец мы добрались до места, откуда дальше по воде идти было невозможно — слишком мелко для наших ладей. Мы разгрузили их, а холопам было велено рубить маленькие деревья, чтобы сделать катки. Большие ладьи и те, что сильно текли, мы сами сожгли, чтобы никому не достались, а потом рылись в золе, выискивая гвозди и другие металлические скрепы. Жечь корабли — это мне представлялось чудовищной расточительностью, ведь я вырос в Исландии и Гренландии, в странах, где большие деревья не растут. Однако Ивару и товариществу это было нипочем. Строевого леса им хватит — это они точно знали. Заботило их другое — хватит ли холопов, чтобы перетащить оставшиеся лодки через волок.

Там была дорога, заросшая травой и кустарником, но все еще различимая, ведущая на восток через густую чащобу. Наши люди пошли вперед расчищать топорами дорогу. Холопов впрягли, как быков, по десять в упряжку, в бечеву, привязанную к килям трех оставшихся лодок. Остальные же подпирали лодки, чтобы те не упали с катков, или работали по двое, подбирая катки сзади, когда лодки проходили по ним и бросая их спереди под кили. Четыре дня мы трудились в поте лица, претерпевая муки от комаров и мух, пока не приволокли наши лодки к истоку реки, текущей на восток. Там мы простояли еще неделю, пока под началом нашего корабельного плотника — варяга из Норвегии — строились четыре новых лодки взамен сожженных. То, что для этого требовалось, нашлось на расстоянии полета стрелы от нашего лагеря — четыре огромных дерева, которые тут же свалили. Затем плотник указывал холопам, как следует выдолбить стволы топорами и выжечь огнем, чтобы выделать кили и ребра лодок. Другие холопы тем временем кроили стволы на доски, которые крепились к ребрам, образуя обшивку, и скоро я узнал знакомые очертания наших норвежских кораблей. Тут я высказал плотнику свое восхищение таким мастерством.

Он же скривился.

— Разве это корабли? — сказал он. — Скорее похожи на кормушки для скотины. Чтобы построить настоящий корабль, нужно иметь время и старание, и умелых корабелов, а не этих неуклюжих олухов. Они только на то и годятся, что рубить дрова.

Однако двое из холопов с дальнего севера оказались полезны, когда истощился запас металлических заклепок, которыми крепится обшивка. Эти люди использовали длинные корни сосны, чтобы привязать доски на место, как это делают в их краях.

Но и это норвежского корабельного мастера не удивило.

— Там, откуда я родом, на все про все нужны только нож да игла.

— Это как? — удивился я.

— А вот так: ты, вроде, уже решил, что можешь себя величать корабелом, а тут мастер-плотник, тебя обучавший, дает тебе нож да иглу и велит построить и оснастить корабль, не пользуясь никакими другими орудиями. И пока ты не сможешь этого сделать, тебя будут считать лесным неумехой, вроде вот этих.

Этот норвежец казался наименее злобным из всей нашей ватаги. Он говорил по-норвежски чисто, в то время как все остальные вставляли столько местных слов, что зачастую их было трудно понять. Я спросил у него, как это получилось, что, будучи искусным корабельным плотником, он подался в варяги.

— Дома я убил пару человек, — сказал он, — и тамошний ярл обиделся. Оказалось, что это его люди, так что мне пришлось удрать. Может статься, я когда-нибудь и вернусь домой, хотя вряд ли. Эта жизнь мне по нутру — не нужно ломать спину, таская бревна или рубить себе пальцы, кроя доски, когда на это есть рабы, да еще ты можешь иметь сколько хочешь женщин, не женясь на них.

Дальше на нашем пути попадались лишь редкие и случайные следы человеческого обитания — тропа, ведущая от воды в лес, пень от дерева, срубленного топором, легкий запах дыма откуда-то из глубины лесов, которые тянулись без конца и края по обоим берегам. Самих же местных жителей мы не встречали, хотя раза два мне казалось, будто я видел вдали очертания маленькой лодки, исчезнувшей в камышах при нашем приближении. Когда же мы равнялись с этим местом, там не было и следа, камыши, сомкнувшись, стоят, как стояли, и я спрашивал себя — не привиделось ли мне это.

— Где все те люди, что живут здесь? — спросил я Вермунда.

Он хрипло рассмеялся и посмотрел на меня так, будто я слаб на голову.

Наконец на пути нам встретились два торговых поселения и приличный город. Этот последний, расположенный на слиянии рек, очень походил на Альдейгьюборг — кучка бревенчатых домов за частоколом, защищенных к тому же с одной стороны рекой, с другой — болотом. Мы не останавливались. Жители затворили ворота и настороженно следили за нами, пока мы шли мимо. Надо думать, что слава товарищества Ивара летела впереди нас.

Здесь река стала гораздо шире, и мы держались стрежня, так что кроме однообразия зеленых лесов, медленно двигающихся по обе стороны, ничего особенного не было видно. Я по невинности своей полагал, что мы держимся стрежня, чтобы воспользоваться течением. Потом я заметил дымки, поднимающиеся из лесных кущ. Дымы эти появлялись при нашем приближении или позади нас, оттуда, откуда их было хорошо видно — обычно с высокого берега, обрывающегося к реке. Не требовалось великого ума, чтобы понять — это незримые нам жители, следя за нами, оповещают друг друга о нашем продвижении. Теперь всякий раз, ночуя на берегу, мы выставляли стражу вокруг лагеря, а однажды, когда дымовые сигналы стали слишком частыми, Ивар и вовсе отказался причаливать. Мы заночевали, став на якорь на отмели, и на этот раз ужинали холодным.

Наконец земли, населенные столь наблюдательным народом, остались позади, а берега стали ровнее. Здесь мы свернули в реку поменьше, впадавшую в главную реку, текущую с севера, и все время держались ближе к левому берегу. Я приметил, что Ивар вглядывается в этот берег слишком пристально, как будто ищет какой-то знак. И вот он, очевидно, заметил то, что искал, потому что мы причалили к берегу в неурочное время. Остальные ладьи последовали за нами.

— Разгрузите два самых легких корабля и устройте здесь стоянку, — приказал Ивар.

Я заметил, что варяги переглянулись, явно предвкушая что-то, а холопы выгрузили поклажу и сложили все на ровное место. Ивар обратился к варягу, сожженная рука которого все еще была замотана в тряпки, смазанные медвежьим салом.

— Ты останешься здесь. Да смотри, чтобы до нашего возвращения никто не развел костра для стряпни и не стучал топором.

Этот человек хорошо усвоил данный ему урок. Он покорно опустил глаза, принимая свое назначение.

— Ты, ты и ты.

Ивар прошел среди холопов, тыкая серебряным концом своего кнута то одного, то другого — всего набралось с дюжину. То были самые статные и крепкие из наших рабов. Ивар же направил их туда, где Вермунд с Ангантюром разворачивали один из тюков. Я увидел, что он содержит в себе оружие — дешевые мечи — и груду каких-то цепей. Сначала меня удивило, зачем нужна эта цепь, потом я заметил, что звенья у этой цепи длинные и тонкие, и на равных — в длину руки — расстояниях расположены на ней большие железные петли. Тут-то я и понял, что это такое — это кандалы.

Ивар выдал каждому холопу по мечу. Опасное дело, подумал я. Что если холопы взбунтуются? Иные из них стали размахивать мечами, пробуя на вес, однако Ивара это как будто не насторожило. Настолько он был уверен, что повернулся к ним спиной.

— Слушай, Торгильс, — сказал он. — Пойдем-ка с нами. А вдруг и пригодишься — коль понадобится колдовство, чтобы нам всем исчезнуть.

Остальные варяги льстиво рассмеялись.

С пятью варягами и полудюжиной холопов на каждой ладье мы пустились вверх по течению на веслах. Снова Ивар внимательно вглядывался в берег. Гребцы старались как можно меньше шуметь, осторожно погружая весла в воду, и мы скользили вперед. И Вермунд, и Ангантюр, плывшие со мной в лодке Ивара, явно были напряжены.

— Надо было бы дождаться темноты, — тихонько сказал Вермунд своему товарищу. Ивар, стоявший на носу, должно быть, услышал его замечание, потому что обернулся и так глянул на Вермунда, что от этого взгляда Вермунд весь съежился.

Уже близился вечер, когда Ивар поднял руку, привлекая наше внимание, а потом молча указал на берег. Склон был отмечен следами, ведущими к воде. Большое, наполовину затонувшее бревно, лежавшее там, было гладким и потертым. Видно, им пользовались при стирке. Рядом валялся сломанный деревянный ковш. Ивар описал рукою круг, давая знать второй лодке, чтобы та прошла дальше, выше по течению. Потом указал на солнце и опустил ладонь вниз на уровень груди, а потом рубанул ею. Варяги на второй лодке помахали в знак того, что поняли, и со своими холопами безмолвно двинулись дальше. Скоро они исчезли за речным поворотом.

Нашу же лодку неторопливым течением отнесло обратно, вниз, откуда нас не было видно с портомойни. Несколько гребков — и лодка скользнула под навес ветвей, где мы осушили весла и стали ждать. Мы сидели молча и прислушивались к плеску и журчанию воды по обшивке. Время от времени на реке била рыба. Цапля скользнула вниз, устроилась на отмели в нескольких шагах от нас и занялась ловлей, осторожно ступая по воде, шаг за шагом приближаясь к нам, пока вдруг не заметила лодку и людей. Тут она испуганно закричала, подпрыгнула в воздух и улетела, а оказавшись в безопасности, испустила громкий и сердитый вопль. Ангантюр, сидевший возле меня, начал было что-то бурчать о тревоге, поднятой цаплей. Но очередной взгляд Ивара мгновенно заставил его смолкнуть. Сам Ивар сидел неподвижно. С этой его блестящей выбритой головой и приземистым телом он напоминал мне прибрежную жабу, ждущую в засаде.

Наконец Ивар поднялся и кивнул. Солнце уже скрывалось за деревьями. Гребцы опустили весла на воду, и лодка вышла из укрытия. Скоро мы снова оказались у портомойни и на этот раз высадились. Ладью вытащили на илистый берег, люди выстроились в колонну с Иваром во главе, Ангантюр шел вторым, Вермунд же и я — замыкающими, позади холопов. Все были вооружены мечами и секирами, и каждый варяг нес цепи, обмотав их вкруг пояса, наподобие железного кушака.

Мы бодро двинулись по тропинке, ведущей в глубь леса. Тропа была торной, и мы подвигались быстро без особого шума. Скоро до нас донеслись крики играющих детей и внезапный лай, означающий, что собаки нас учуяли. Несколько мгновений спустя раздался звук рога, играющего тревогу. Ивар пустился бегом. Мы выскочили из леса и оказались на поляне, где деревья были вырублены, чтобы освободить место под пашню и огороды. В сотне шагов стояла деревня — четыре или пять десятков бревенчатых домишек. Деревня была не защищена — даже ограды, и той не имелось. Надо полагать, ее жители слишком полагались на свою отдаленность и скрытность, чтобы принять меры предосторожности.

Еще несколько мгновений — и они поняли свою ошибку. Ивар с варягами налетели на поселение, размахивая оружием и вопя во всю глотку, чтобы напугать селян. К моему удивлению, холопы присоединились к нападению с не меньшим удовольствием. Они бросились вперед с воем и ором, размахивая мечами. Человек, работавший на своем огороде, попытался задержать нас. Он замахнулся лопатой на Ангантюра, а тот, почти не замедлив бега, срезал его косым ударом. Женщины и дети появились в дверях домов. Увидели нас и с криками припустились прочь. Старуха вышла, ковыляя, из дома посмотреть, что случилось. Один из наших холопов ударил ее рукоятью меча в лицо, и она рухнула наземь. Ребенок не старше трех лет попался нам по дороге. Грязный и растрепанный, наверное, пробудившийся от сна, ребенок удивленно уставился нас, пробегавших мимо. Стрела прозвенела позади меня и угодила одному из холопов в спину. Он растянулся на земле. Стрела прилетела сзади. Вермунд и я обернулись и увидели человека, вооруженного охотничьим луком, и он уже накладывал на тетиву вторую стрелу. Возможно, Вермунд и был неотесанным грубияном, но в храбрости ему нельзя было отказать. Хотя у него и не было щита, чтобы защищаться, он с леденящим душу воплем бросился прямо на лучника. Вид бешеного варяга, мчащегося на него, испугал лучника. Вторая стрела не попала в цель, а Вермунд в несколько шагов настиг его. Варяг выбрал для удара секиру, и с такой силой опустил ее, что я услышал хруст, когда он рубанул противника в бок. Ударом его приподняло, и он рухнул в сторону бесформенной грудой.

— Вперед, Торгильс-задолиз! — проорал мне в лицо Вермунд, пробегая мимо меня дальше в деревню. Я бросился за ним, пытаясь понять, что здесь происходит. Несколько трупов лежало на земле. Они казались кучами брошенных тряпок, пока ты не замечал разбитую голову, окровавленную отброшенную руку или грязные босые ноги. Где-то впереди слышались еще крики и вопли, а сбоку из проулка выбежал старик, спасающий свою жизнь. Я узнал короткий плащ из медвежьей шкуры. Это, наверное, деревенский шаман. Он не был вооружен и, наверное, прорвался сквозь нашу цепь. В этот миг показался Ивар с метательной секирой в руке. Так же ловко, как мальчишка бросает плоские камешки по пруду, он метнул секиру в беглеца. Оружие, вращаясь, перелетело это расстояние так, словно цель стояла неподвижно, и ударила человека в основание черепа. Старик рухнул ниц и замер. Ивар увидел меня, оторопело стоящего рядом.

— Из твоих дружков, полагаю, — сказал он.

Селяне больше не оказывали сопротивления. Невероятный наш натиск застал их врасплох, и у них не было оружия либо умения защитить себя. Оставшихся в живых мы согнали на главную площадь деревушки, они стояли сбившись в кучу, перепуганные и понурые. То были непримечательные люди, типичные лесные жители. Среднего роста, со светлой кожей, но темными, почти черными волосами. Одеты бедно, в домотканую одежду из шерсти. И ни на ком никаких украшений, кроме простых оберегов на кожаных шнурках на шее. Это стало ясно после того, как варяги быстро обыскали каждого, ища чего-нибудь ценного, и ничего не нашли.

— Жалкий сброд. Не стоило и возиться, — посетовал Вермунд.

Я смотрел на пленников. Они же тупо смотрели в землю, понимая, что их ждет.

Ангантюр и мой заклятый враг Фрогейр, тот самый, которого я унизил, обыграв в кости, подошли к пленникам и стали разделять их на две толпы. В одну сторону они толкали мужчин и женщин постарше, детей помладше и всех, имевших какое-либо увечье или недостаток. Таковых оказалось больше, ибо у многих поселян лица были сильно попорчены оспой. Более годных — мужчин помоложе и детей старше восьми-девяти лет — оставили стоять на месте. Кроме одной матери, которая отчаянно рыдала, когда ее разлучили с ее ребенком, в этой группе почти не было женщин. Я не мог понять, отчего это так, когда варяги с нашей второй ладьи вышли на площадь. Перед собой они гнали, точно стадо гусей, женщин деревни. Я понял, что мы — Вермунд, Фрогейр и остальные — играли роль загонщиков. У варягов же со второго корабля хватило времени окружить деревню и ждать, когда мы вспугнем добычу. И вот истинная добыча, на которую мы охотились, попала прямиком в западню, на что Ивар и рассчитывал.

Всего изловили десятка два женщин. Волосы всклокочены, угрюмые лица исцарапаны ветками, кое у кого с синяками, и не менее поцарапанные руки, стянутые в запястьях кожаными ремнями — жалкое зрелище. Однако Вермунд, стоявший радом со мной, считал иначе.

— Неплохой улов, — хмыкнул он. — Отмыть их хорошенько, и за них дадут хорошие деньги.

Он подошел поближе, чтобы рассмотреть их. Женщины сгрудились, некоторые жалобно смотрели на своих детей, которых отвели в сторону. Другие стояли, опустив голову, так что спутанные волосы закрывали лицо. Вермунд же был явно не новичком в охоте на рабов — он переходил от одной женщины к другой, брал каждую за подбородок и закидывал ей голову, чтобы увидеть ее лицо и судить о ее достоинствах. Вдруг он испустил восторженное уханье:

— Ух ты! — и позвал: — Глянь-ка на это, Ивар.

Он схватил двух женщин за запястья и, вытащив их из толпы, заставил стать бок о бок перед нами. Судя по сложению, девушкам было лет шестнадцать, хотя бесформенные платья мешали определить их возраст точно, и головы они склонили так, что увидеть их лица было невозможно. Вермунд заставил их — подошел к девушкам сзади, взял их руки в свои и точно торговец на рынке, который выставляет напоказ свой лучший товар, оттянул их головы назад, и мы увидели их лица. Это были полные близнецы, и даже дорожки от слез не помешали понять, что они на редкость красивы. Я вспомнил, как подкупил Вермунда и Ангантюра парой куньих шкур, совершенно одинаковых. Теперь передо мной оказалось подобное: две девушки-рабыни превосходного качества, одна другой — пара. Товарищество Ивара обрело сокровище.

Мы не стали мешкать. Уже смеркалось.

— Назад, на корабли! — приказал Ивар. — У этих людей могут быть друзья, и я хотел бы оказаться подальше отсюда прежде, чем они соберутся напасть на нас.

Последние заклепки были прочно забиты в кандалы мужчин-рабов, и отход товарищества сопровождался плачем и воем впавших в отчаянье селян. Несколько женщинпленниц упали на землю, то ли потеряв сознание, то ли потому, что ноги не несли их прочь от их детей. Этих холопы подняли и понесли на руках. Один из пленников, отказавшийся тронуться с места, получил сильнейший удар мечом плашмя и поплелся, спотыкаясь, вперед. Большая часть наших пленников смиренно, шаркая ногами, двинулась из деревни.

Ивар поманил меня.

— Идем со мной, Торгильс, — сказал он. — Ты можешь понадобиться.

Он повел меня обратно в пустую деревню, на то место, где лежало тело шамана. Я решил, что он вернулся за своей секирой.

— Это такой же плащ, как у тебя, верно? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Это плащ нойды. Того, кого ты называешь колдуном. Хотя об этом племени я ничего не знаю. Эти люди совершенно не похожи на лопарей, среди которых я жил.

— Но если у этих людей есть колдун, значит, у них есть и бог. Разве не так?

— Похоже, что так, — сказал я.

— И если у них есть бог и колдун, это значит, что у них, наверняка, имеется святилище, где ему поклоняться, — Ивар огляделся, а потом спросил: — И если уж ты так много знаешь об этих нойдах, или как их там, подумай, где, по-твоему, может находиться это святилище?

Я растерялся. Я очень хотел ответить на вопрос Ивара, потому что, как и все, боялся его. Но деревня, на которую мы устроили набег, совсем не походила на стойбище саами. Этот лесной народ жил оседло, в то время как саами были кочевниками. Деревенское святилище могло быть где угодно, гдето поблизости, скрытое в лесу.

— Честное слово, понятия не имею, — ответил я, — но если подумать, то можно предположить, что нойда бежал именно к нему, либо чтобы укрыться, либо чтобы молить своего бога о помощи.

— Вот и я так думаю, — согласился Ивар и бодрой трусцой припустился к опушке темного леса в том направлении, куда бежал шаман.

Святилище оказалось на расстоянии меньшем, чем полет стрелы. Мы увидели его, как только миновав пашню, вошли в лес — высокая тесовая изгородь, посеревшая от времени, окружала священное место. Мы обошли кругом изгороди — всего не более тридцати шагов в окружности — ища вход, но не нашли. Я полагал, что Ивар просто пробьет изгородь, но он был осторожен.

— Не стоит слишком шуметь, — сказал он. — Времени у нас немного, селяне скоро соберут свое войско. Давай-ка, лезь, а тебе помогу.

Я оказался наверху изгороди и спрыгнул по другую сторону. Как я и ожидал, святилище было немудреным, подходящим для столь скромного поселения. Внутри была круглая площадка плотно убитой земли. В середине же стояло то, что поначалу я принял за толстое бревно, воткнутое в землю. Потом понял, что селяне поклоняются тому, что Pacca назвал бы сеидом, — обрубку дерева, в которое попала молния и оно приобрело очертания сидящего человека. Селяне увеличили сходство, вырезав очертания коленей, сложенных рук и выстругав сзади шею, чтобы подчеркнуть голову. Идол был очень, очень старым.

Я обнаружил засов, позволявший открыть часть изгороди, и впустил Ивара. Он подошел к идолу на расстояние вытянутой руки и остановился.

— Не такая уж бедная деревня, как казалось, — сказал он.

Он смотрел в простую деревянную миску, которую идол держал на коленях. В нее селяне клали свои приношения. Я тоже заглянул в миску, любопытствуя, чем они жертвовали. И вдруг у меня захватило дух. Голова закружилась. Не оттого, что я увидел какую-то страшную жертву, но от мучительных воспоминаний, ворвавшихся в мою голову, и она пошла кругом. Миска была наполовину наполнена серебряными монетами. Иные старые, истертые, неизвестно какие — они, должно быть, лежали здесь со времен пращуров. Но несколько монет сверху были еще свежи, и чеканку на них можно было легко разобрать. И на всех были те странные волнообразные письмена, какие я видел в свою бытность в Лондоне — в те дни, которых я никогда не забуду. В те дни, когда я впервые любился с Эльфгифу, а ее изящную шею украшало ожерелье из таких вот монет.

Ивар оторвал рукав от своей рубашки и, завязав узлом снизу, сделал мешок.

— Ну-ка, Торгильс, держи пошире, — сказал он и, взяв деревянную миску, высыпал в мешок монеты, а миску отшвырнул в сторону. Потом посмотрел на грубо вырезанную голову деревянного истукана. На шее у того был обод — шейное кольцо было столь потрачено непогодой, что, простое ли то железо или почерневшее серебро, понять было невозможно. Видно, Ивар решил, что это ценный металл, потому что попытался сорвать его. Однако кольцо не подалось. Ивар уже потянулся за своей секирой, но тут вмешался я.

— Не делай этого, Ивар, — сказал я, стараясь говорить спокойно и внушительно. Я боялся его бешенства, каковым он встречал любое противоречие.

Он повернулся ко мне и нахмурился.

— Почему?

— Это священная вещь, — сказал я. — Она принадлежит сейду. Взять ее, значит, накликать на себя его гнев. Это принесет нам несчастье.

— Не отвлекай меня. Что за сейд такой? — проревел он, все более свирепея.

— Бог, местный бог, который властвует над этим местом.

— Это их бог, а не мой, — возразил Ивар и замахнулся секирой.

Я уже рад был хотя бы тому, что удар предназначен был истукану, а не мне, ибо деревянную голову он снес одним махом. Ивар снял кольцо и надел его на свою голую руку.

— Слишком ты робок, Торгильс, — сказал он. — Гляди, оно мне в самый раз, по размеру.

И он побежал к выходу.

Было темно, когда мы вернулись на берег реки. Все уже погрузились на ладьи и ждали. Пленников уложили на днища, и едва мы с Иваром уселись, как гребцы взялись за весла. Мы уходили от этого места как можно быстрее, и темнота скрывала наше бегство. Никто из местных жителей не перехватил нас, и как только мы добрались до нашей стоянки, Ивар выскочил на берег и приказал готовиться к немедленному отплытию. К рассвету мы были уже далеко, вернувшись на широкую дорогу большой реки.

ГЛАВА 17

Успех набега весьма улучшил настроение товарищества. Свирепость варягов никуда не подевалась, но они выказывали Ивару уважение, граничившее с восхищением. Очевидно, это было великой редкостью — найти девушек-близняшек среди этих племен, не говоря уже о столь привлекательных, как те, которых мы полонили. Много говорилось об «удаче Ивара», и все гордились и поздравляли себя с тем, что вступили в это товарищество. Только я оставался угрюм, тревожась из-за осквернения святилища. Pacca научил меня уважать такие места, и для меня случившееся было святотатством.

— Тебя все еще беспокоит тот пустяшный деревянный идол, Торгильс? — спросил Ивар в тот вечер, садясь рядом со мной на банку.

— Ты что, никаких богов не почитаешь? — спросил я в ответ.

— А чего тут почитать? — ответил он. — Погляди-ка на этот сброд. — Он кивнул в сторону варягов на ближнем корабле. — Тот, кто не поклоняется Перуну, чтит своих предков. А я даже не знаю, кто были предки моей матери, а уж тем более — моего отца.

— Почему бы и не Перун? Судя по тому, что я слышал, это тот же бог, какого в северных странах называют Тором. Бог воинов. Разве ты не можешь поклоняться ему?

— Мне не нужна помощь Перуна, — доверительно сказал Ивар. — Он не помог мне, когда я был подростком. Я сам проложил себе дорогу. Пусть другие верят в лесных ведьм с железными зубами и когтями, или что Чернобог — черный бог смерти — хватает нас, когда мы умираем. Когда я встречу свой конец, мое тело, если только от тела что-нибудь останется для похорон, пусть похоронят сотоварищи, как им то будет угодно. Меня-то здесь больше не будет, чтобы тревожиться из-за их верований.

На мгновение мне захотелось рассказать ему о своей приверженности Одину Всеотцу, но сила его неверия удержала меня, и я свернул разговор на другое.

— Почему, — спросил я, — наши холопы приняли участие в охоте за рабами с такой охотой, коль скоро они сами — рабы?

Ивар пожал плечами.

— Холопы готовы сделать другим то, от чего сами пострадали. Так им легче принять собственное положение. Разумеется, оружие я у них отбираю, как только они сделают свое дело, и они снова становятся холопами.

— А ты не боишься, что они либо новые пленники попытаются сбежать?

Ивар мрачно усмехнулся.

— А куда они денутся, сбежавши? От дома они далеко, даже в какую сторону идти, не знают, да если и сбегут, первые же, кто их встретит, снова обратят их в рабство. Ничего иного им не остается, как принять свою участь.

Однако Ивар оказался не прав. Двумя днями позже он дал пленникам-мужчинам чуть больше свободы. Поначалу ручные и ножные цепи были прикреплены к корабельным ребрам, так что узникам приходилось сидеть на корточках на днище. Ивар же приказал цепи снять, чтобы люди могли стоять и двигаться. Но ради вящей предосторожности оставил их скованными попарно. Это не помешало двум нашим пленникам прыгнуть за борт. Они бросились в воду и даже не попытались спасти свои жизни. Наоборот, они нарочно подняли руки и ушли под воду под тяжестью оков, так что, как ни ярились варяги, а повернуть и вытащить их не поспели.

Великая река так расширилась, что казалось, будто плывем мы по морю, и теперь, поставив парус, мы за день проходили куда больше. Ладьи наши были забиты рабами и пушниной до отказа, а значит, и причин останавливаться где-либо у нас не было, разве только пополнить запасы снеди в прибрежных городах, которые стали появляться все чаще. Горожане узнавали нас издали, потому что только у варяжских ладей из северных стран были такие выгнутые очертания, и местные торговцы уже поджидали нас, принося то, что нам требовалось.

Для рабов мы купили снеди, в основном соленой и сушеной рыбы, да еще дешевых украшений, чтобы украсить женщин.

— Хорошо одетая девушка-рабыня стоит в десять раз больше, чем та, что выглядит неряхой, — сказал мне Ивар, — а если у нее к тому же славный голосок и она умеет петь и играть на каком-либо инструменте, тогда за нее можно выторговать любые деньги.

В одном из самых больших городов на реке он взял меня с собой на рынок, где у него была условленная встреча с тамошним купцом. Этот человек, хазар-иудей, занимался торговлей рабами. В обмен на раба, которого варяги особенно невзлюбили, он отдал немалое количество ярко окрашенных тканей на одежду для женщин, ожерелий из зеленого стекла, бус и запястий, да еще толмача, знавшего языки, на которых говорили ниже по реке.

— А что насчет мужчин и детей, которых мы взяли? — спросил я Ивара, пока мы в лавке хазара ждали товара.

— Дети — это как получится. Веселых да способных продать легко. Девочек обычно покупают лучше, чем мальчиков, хотя если у тебя найдется смышленый парнишка, тебе в Миклагарде, великом городе, очень даже может повезти, особенно, если у парня светлая кожа и синие глаза.

— Ты хочешь сказать — для мужчин, которым нравится такое, или для их жен?

— Ни то, ни другое. Хозяева велят отрезать им яйца, а потом учат их. Из таких получаются верные слуги, писари, хранители книг и все такое. Иных покупает императорский двор, и эти порою высоко возносятся, имея власть. Среди советников императора есть и скопцы.

Интересно, подумал я, что ждет близняшек, которых мы поймали. Хазар-иудей думал купить их, но Ивар и слышать об этом не захотел.

— Евреи — наши соперники на невольничьих рынках, — сказал он. — Но они всего лишь посредники. Сами они набегов не устраивают — берегутся. А вот если я смогу продать близняшек сам, из первых рук, товарищество не прогадает.

Он поручил обеих девушек попечению своей любимой наложницы. Та обращалась с ними хорошо, учила, как умываться и заплетать волосы, как умащать лицо мазями, как носить одежду и украшения, купленные нами. Она требовала, чтобы девушки скрывали лица от жара солнца под густыми завесами, чтобы не испортить светлую кожу. А о том, чтобы на них посягнул кто-нибудь из мужчин — об это и помыслить невозможно. Все знали, что нетронутые близнецы ценятся куда выше.

Тем временем становилось все жарче. Мы отложили тяжелые одежды и ходили в свободных рубахах и просторных хлопковых портках со множеством складок. В этих просторных портках легче было работать на ладье, да и не так жарко. А жара была уже летняя. В сумерках мы приставали к песчаному берегу и ночевали, нежась на легком ветерке, под пологами, которые были нами закуплены. Густые леса вдоль реки остались позади, и она текла по плоским открытым землям, на которых паслись стада местных племен, говорящих, по словам нашего толмача, на языке народа всадников, живущих дальше к востоку. Когда мы встречали корабли других речных странников, те разбегались от нас, как испуганная рыбешка. И неважно, принимали ли нас эти люди за русов или варягов — было ясно, что слава о нас идет дурная.

Однажды жарким вечером вдруг раздался крик Вермунда:

— Ивар! Там, на берегу! Сарацины!

Что-то его взволновало. Я оглянулся, чтобы посмотреть, что там такое. Далеко впереди на берегу виднелась маленькая прибрежная деревушка, а рядом с ней — кучка длинных низких палаток, сделанных из какого-то темного материала. Перед палатками же на берегу — дюжина речных лодок.

Ивар вглядывался, щурясь от блеска на водной глади.

— Торгильс, опять ты принес нам удачу, — сказал он. — Ни разу не видел, чтобы сарацины забирались так далеко на север.

И он приказал кормчему править к берегу. Памятуя о нашем набеге за рабами, я подумал было, не собирается ли Ивар накинуться на этих чужаков и ограбить их, как обычный разбойник.

Я сказал об этом Вермунду. Тот в ответ фыркнул.

— Перун знает, чего Ивар в тебе нашел. Сарацины странствуют под хорошей охраной, обычно это — Черные Колпаки.

Когда мы подошли ближе к месту, куда можно было причалить, я понял, что он имел в виду. Из палаток высыпали люди в длинных темных одеяниях с капюшонами и расположились на берегу, глядя на нас. Они развернулись строем обученных воинов и были вооружены мощными с виду луками с двойным изгибом, которые и направили на нас. Ивар стал на носу нашей ладьи и, разведя свои загорелые руки, показал, что он безоружен.

— Скажи им, нам нужно поговорить о торговле, — велел он толмачу, и тот прокричал что-то через разделяющее нас пространство.

Вождь Черных Колпаков махнул рукой, показывая, где мы должны причалить — недалеко от палаток, но все-таки ниже по течению. К моему великому удивлению, Ивар кротко подчинился. Впервые я видел, чтобы он подчинился чьему-то приказу.

Потом он послал толмача поговорить с незнакомцами, пока мы располагались на ночлег. По приказу Ивара мы предприняли больше, чем обычно, предосторожностей.

— Придется подождать, мы просидим здесь несколько дней, — сказал он. — Нам нужно показать себя.

К тому времени, когда толмач вернулся, мы уже расставили наши палатки ровным рядом, и любимая наложница Ивара отвела девушек-рабынь в их отдельную палатку, стоящую рядом с шатром предводителя со всеми его коврами и подушками.

— Сарацин сказал, что придет к тебе завтра после своих молитв, — доложил толмач. — Он просит приготовить товар для осмотра.

— Страна шелка, вот что такое Сарациния, — сказал мне Ивар, утирая капли пота с бритой головы. Он потел больше обычного. — Я там никогда не бывал. Это за горами, далеко на юг. Их правители любят девушек-рабынь, покупают, особенно красивых да искусных. И платят честным серебром.