На следующее утро они достигают конечного пункта своего путешествия. Под огромной каменной грядой, носящей имя Спина Ящерицы, расположилась территория Дау, верховного вождя. За жилищем вождя срез утеса изрыт сотами пещер, где фоце прячут своих мертвых. Как и на остальных фермах, за глинобитными стенами вождя никого нет, козьи загоны пусты. Вдруг Грегг замечает какое-то движение возле утеса. Он передает бинокль Чэпелу.

— Они прячутся в пещерах, — говорит он.

— Боже милостивый! — выдыхает профессор. — Зачем они это делают?

Дав приказ ставить лагерь, профессор, Гиттенс и Грегг начинают карабкаться вверх по утесу под охраной людей Юсефа. Джонатан смотрит, как они медленно пробираются к пещерам, а чуть позже — как они пробираются обратно. Профессору заметно не по себе.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — кипятится он, — они просто попросили меня уйти! Меня! Чья работа сделала их знаменитыми на весь мир.

— Может быть, вы все-таки несколько преувеличиваете, профессор, — не в силах удержаться Гиттенс.

— От вашего сарказма меня тошнит! — огрызается Чэпел.

— Попросили вас уйти? — осторожно переспрашивает Морган.

— Похоже, — говорит Гиттенс, — они решили, что мы хотим забрать их на общественные работы.

— Но ведь вы уверили весь мир, что они — первобытные, — жалобно говорит Морган, набрасываясь на профессора, как будто получил фальшивые акции на фондовой бирже. Он лезет в багаж и достает потрепанную книжку. — Позвольте мне процитировать ваше собственное описание: «Фоце — послушные, жизнерадостные люди, практически не тронутые пагубой современности. Их пасторальные…»

— Послушайте, — говорит профессор, — что я могу сделать, если администрация хочет с ними возиться? Вы же знаете, как им не терпится привлечь туземцев к работе. Я пытался им объяснить! Все, о чем они готовы говорить, — это проклятая база налогообложения.

— Если они хотят, чтобы мы ушли, — говорит Джонатан, — может быть, стоит к этому прислушаться?

Все смотрят на него так, будто он внезапно сошел с ума.

— Посмотрите-ка лучше туда, — говорит Марчент.

Из нор, протянувшихся вдоль всего хребта, выходят фоце. Сотни человек выводят коз из пещер, будто, подобно предкам, родились из скал.

________________

Белые люди смотрят на Дау. Они видят изможденного старика, который сидит на резной деревянной табуретке. Тонкие шрамы на его лице затерялись среди морщин. Кажется, что тяжесть разноцветных ожерелий фо, обмотанных вокруг его шеи, тянет его к земле. За ним на коленях стоят его жены в порядке старшинства. Они исподтишка щиплют друг друга или запускают термитов в волосы соседок.

Дау смотрит на белых людей и видит беду. Люди вокруг него держат пари на вновь прибывших. Должен же кто-то поддерживать традиции. Некоторые вещи приходится делать, какими бы отвратительными они ни были. Он делает знак гриоту[208], который выходит вперед и запевает песню о родословной вождя, перечисляя статус и имущество его покойного отца, количество детей и наиболее удачные сделки. Затем приходит очередь отца его отца, отца отца и так далее, в сумрак прошлого. В перерывах между несколькими поколениями подаются прохладительные напитки.

Как переплетены друг с другом ожерелья фо, так сложны заботы правителя фоце. Пока Дау слушает собственную генеалогию, тень от огромного утеса удлиняется. К тому времени, как гриот называет имя первого предка, на свету остаются только белые люди и их слуги. Чуть подрагивающим голосом гриот сообщает гостям, что настал их черед. Джонатана выталкивают вперед.

И Джонатан поет (довольно монотонно, на мотив «Земли надежд и славы»[209]): «Сын Дже-ре-ми Чэ-пела, очень му-удрый и си-ильный». Профессор подготовил текст, аккуратно напечатав его на листе бумаги. Несколько строф прослеживают историю Чэпелов до туманного семнадцатого столетия и маленькой усадьбы в Уилтшире. Профессор лучится от гордости, остальные разглядывают носки своих ботинок. Когда песня Джонатана подходит к концу, собравшиеся вокруг фоце беспокойно перешептываются.

— Слишком короткая, — шепчет Гиттенс. — Они, наверное, думают, что мы какие-то nouveau[210].



Дау вежливо дает гостям понять, что их генеалогия выглядит жалко. И все же он доволен, что белые пришли не за тем, чтобы забрать с собой рабочих. Он позволяет им разбить лагерь возле реки. Несколько последующих дней ученые обустраивают жилье и расплачиваются с носильщиками. К сожалению, большинство хочет уйти. Они не любят фоце за то, что те язычники и едят запрещенную пищу.

Бригадир Юсеф заявляет, что хочет уйти вместе со всеми. Это вызывает нешуточный спор, разгоревшийся возле палатки Джонатана. «В чем дело?» — спрашивает он, откидывая полог палатки и протирая глаза. Ответа он не получает, потому что из своей палатки появляется Марчент, размахивая пистолетом.

Юсеф замирает, думая, что его сейчас прикончат. Другие носильщики поспешно достают ножи и мачете. Суматоха. Марчент стреляет в воздух. К полудню большинство носильщиков уходит. Те немногие, кого удается уговорить остаться, объясняют, что остальные боятся скверны, а они — нет. Они храбрые. Но они бедные, а потому хотят денег. У профессора нет выбора, ему приходится платить.

На протяжении нескольких часов из долины доносятся обрывки веселой песни и хлопки в ладоши. От звуков, с которыми уходит колонна носильщиков Юсефа, всем не по себе. Никто не хочет разговаривать с Марчентом. Тот берет лопату и уходит копать первую уборную.



Долгое время фоце полностью игнорируют белых людей. Это усиливает напряжение в отряде. И, хотя профессор утверждает, что для беспокойства нет оснований, Грегг и Марчент решают выставить охрану.

Однажды ночью Джонатан засиживается допоздна перед своей палаткой. Он наблюдает за тем, как Грегг бродит по периметру с винтовкой на локтевом сгибе, и вдруг замечает несколько мерцающих огней на темном фоне утеса. Постепенно к ним присоединяются другие, десятки других, и вот скала уже светится, как термитник. Джонатан сидит и смотрит, не притрагиваясь к пустому блокноту на коленях.

На следующую ночь огни опять появляются и роятся вокруг входов в пещеры, куда фоце относят своих мертвых. До лагеря долетает низкий и ритмичный барабанный бой. Белые слышат этот звук и выходят из палаток. Профессор Чэпел потрясенно смотрит вверх, на огни.

— Раньше они никогда этого не делали, — говорит он. — Подходить к пещерам после наступления темноты считалось табу.

— А они вообще делали хоть что-нибудь из того, что делают сейчас? — едко интересуется Марчент.

Профессора захлестывает ярость.

— Вы, сэр, — выплевывает он, — нахальный человечишка!

Марчент делает неприличный жест (хорошо знакомый Джонатану, но, по-видимому, совершенно новый для профессора). С этого момента экспедиция бесповоротно делится на две части. Грегг и Марчент перетаскивают свои палатки и устанавливают по одну сторону от костра, профессор, Гиттенс и Морган двигают свои на другую сторону. Носильщики перемещают все палатки, бегая взад и вперед, чтобы удовлетворить противоречивые приказы.

После обмена оскорблениями вражда осуществляется на британский манер. Стороны отказываются признавать существование друг друга, избегая бесед, одновременного пребывания в уборной, у костра или за обеденным столом. На лагерь опускается ледяная тишина. Поскольку ничего не говорится вслух, Джонатан ошибочно полагает, что спор исчерпан. Его озадачивает перемещение спальных мест, но свою палатку он не передвигает. Тем самым он неосознанно порождает подозрения в обоих лагерях. В частности, Гиттенс очень странно смотрит на него на следующий день. Тем же вечером, когда он подтаскивает два шезлонга к огню, профессор отказывается сидеть с ним у костра, делая вид, что хочет прогуляться.

Ночью Джонатану не спится. Возле пещер снова собираются огни. Тревожный бой барабанов заставляет пульсировать безвоздушную духоту внутри палатки. После полуночи он решает пойти на разведку. Не то чтобы он очень хотел выяснить, что замышляют фоце, — скорее, боится того, что может случиться в противном случае. Как во время дежурства на корабле. Он неохотно натягивает на себя одежду и шагает к утесу.

Минуя отхожее место, он видит, как кто-то выпрямляется во весь рост, путаясь в шортах.

— Позвольте-позвольте! Куда это вы направляетесь?

Это Гиттенс: он совершенно уверен, что раскрыл заговор.

— Вы сумасшедший! — ревет он, когда Джонатан объясняет, куда идет, но подозрения Гиттенса сильнее, чем страхи. — Я пойду с вами, — говорит он. — Надеюсь, все будет в порядке. У меня есть пушка.

Он хлопает себя по поясу, ругается, когда ничего не обнаруживает, и отправляется добывать пистолет из отхожего места.

Они карабкаются наверх, на звук барабанов. Террасы залиты лунным светом. Барабаны не умолкают. Невозможно понять, сколько их: звук такой, будто барабанят сотни людей. Приближаясь к его источнику, Джонатан и Гиттенс начинают двигаться осторожнее — оба без слов понимают, что переступают границы дозволенного. Для Гиттенса, несмотря на научное образование, звук туземных барабанов нее еще ассоциируется с кипящим котлом из Boy’s Journal[211]. Он с тревогой глядит на свои ноги — слишком пухлые и белые под мешковатыми шортами. Тревога Джонатана совсем другого свойства. Он боится ступить в свет от костра и почувствовать на себе глаза фоце.

У основания утеса, перед пещерами мертвых, сидят несколько сотен мужчин и женщин фоце. Они сидят неровным кругом, размеченным пылающими факелами. Шестеро барабанщиков выбивают быстрые ритмы поверх размеренного уханья огромного двойного барабана. Барабан лежит на боку, каждая сторона, обтянутая коровьей шкурой, в высоту достигает роста человека. На свободном пространстве перед барабаном танцуют несколько женщин, их голые руки и ноги блестят от пота. Амулеты и браслеты пощелкивают на запястьях. Этот звук болезненно напоминает Джонатану о Стар. Женщины выстраиваются в шеренги лицом к барабанщикам, затем попарно подходят к басовому барабану и взмахивают руками, взметая пыль. Сидящие поблизости почти сразу же замечают Джонатана и Гиттенса, скорчившихся за камнем. Новость об их присутствии волной беспокойства разносится по всей толпе, но танец продолжается, и двое непрошеных гостей, набравшись смелости, дюйм за дюймом начинают выдвигаться из укрытия — как два белых флагштока позади черной толпы, на голову выше любого мужчины фоце.

Пара за парой подходит к барабану, уступая затем место следующим. Ритм становится все более интенсивным, его узоры двоятся, басовый барабан ворчит и бухает, как недовольный гигант. Женщины, одна за другой, сбиваются с шага, вертятся вокруг своей оси, выставив руки, их тела дергаются и трепещут во власти транса.

Затем музыка прекращается.

Ощущение такое, будто нечто таинственное вплывает в тишину. В одно мгновение тела женщин приобретают новые формы, и они начинают метаться из стороны в сторону, что-то выкрикивая, издавая стоны. Каждая одержима по-своему: одна хромает и грозит пальцем аудитории, другая похотливо потирает ляжки ладонями. Некоторые движения забавны, некоторые — пугающи.

— Это их предки, — авторитетно объясняет Гиттенс, оборачиваясь к Джонатану. — Согласно большинству источников…

Джонатан подталкивает его локтем, указывая на группу танцоров, чьи движения отличаются от других:

— А эти?

Во вновь прибывших все холодно и жестко. Женщины в этой группе двигаются негнущейся, важной походкой, размахивая руками или сцепив их в замок за спиной. Одна стискивает в ладони что-то плоское, хлопает по нему и машет им перед аудиторией. Другие прижимают к плечам палки и наставляют их на цель, как винтовки.

— О боже, — выдыхает Гиттенс. — Да ведь это мы.



Никто в Фоцеландии не может сказать точно, когда здесь впервые появились духи европейцев. Новые духи приходили и раньше — из пустыни или с побережья, но их никогда не было так много, и они никогда не были такими злыми. Одни, как Масса-Мисси, ругались и раздавали приказы. Другие, как Сахьят, овладевали людьми и пытались свести их в могилу. Духи были сильны и непредсказуемы, и многие фоце видели в этом знак того, что прежние времена ушли, а новые будут еще труднее.

В прошлом никто не покидал Фоцеландию. Теперь появились фоце, которые уходят и приходят, рассказывают странные истории о хождении по воде или о погружении в землю. И всегда в основе этих историй белые люди. Духи белых заставляют их строить огромные зернохранилища и резать друг друга, как женихи режут коз перед свадебным пиром. Должно быть, эти духи как-то прокрались в тела спящих мужчин фоце и вернулись вместе с ними.

Разумеется, эти европейские духи вызвали перемены — если только перемены не вызвали самих духов. Вопрос этот волнует старейшин фоце сейчас, когда они обсуждают новые времена в тени деревьев за заборами своих усадеб. Что пришло первым — духи или перемены? Раньше никто так не говорил. Время было просто временем. Люди следовали заветам предков. Они ели только чистые части животных и собирали просо после просяного жертвоприношения. Они избегали половых сношений до тех пор, пока женщины не отнимут от груди новорожденных детей. А еще, когда это было уместно и правильно, совершали друг с другом фо. В награду за послушание предки вертели колесо года и дарили новые урожаи, которые кормили новых детей, те становились взрослыми и затем умирали, в свою очередь становясь предками и помогая вращать годовое колесо. Сила предков росла и крепла, и благодаря ей мир фоце двигался в вечном своем справедливом круговороте.

Теперь механизм сломался. Теперь они говорят о старых временах и новых временах.

Может быть, это первый миссионер принес прошлое и будущее в чересседельных сумках в те дни, когда он скакал по стране, говоря о мертвом божестве и конце времен? От него мало что осталось: только идея начала и неминуемого конца. Он говорил людям, что нужно думать о кончине и о том, куда они попадут, когда времени больше не будет.

Затем пришли белые из правительства и дали Дау волшебную палку с серебряным наконечником, а другим вождям дали палки, увенчанные медью. В обмен на палки правительство увело с собой много мужчин фоце. Они не могли больше собирать урожай, и жены их сбежали с другими мужчинами.

Люди начали говорить: «Раньше жизнь была не такой».

Белые осуждали колдовство, которое казалось вполне естественным — доктора и заклинатели дождя фоце тоже занимались им. Никто в Фоцеландии не любит колдунов, но они — часть жизни. У всех есть завистливые соседи. Ничего удивительного, что чары летают туда-сюда.

Если умирает брюхатая коза или твоего ребенка кусает змея, ты можешь узнать имя человека, который в этом повинен, и заставить его возместить тебе убытки. Колдовство можно отразить или обратить на насылающего чары. Можно защитить себя амулетами. Магия становится предметом для обсуждения только в самых серьезных случаях, когда чья-то злая воля сживает людей со свету.

И все же люди продолжали спрашивать: а что, если новые времена накликаны колдунами? Что, если люди, ходящие вниз головой, объединились и все изменили? Не лучше ли будет уничтожить их всех разом и жить в мире, свободном от волшебства? Тогда, может быть, вернется просто время, не старое и не новое.

Пугающие мысли. Мысли нового времени. Оракулы работают не покладая рук. Каждый день обнаруживаются новоиспеченные колдуны, и люди их не щадят.

Есть и те, кто иначе относится к волшебникам. Мир за границами Фоцеландии — бестолковое место. Там колдовство — в порядке вещей, а люди ходят вниз головой. Издавна было известно, что внешние земли несут зло, и новые путешественники фоце подтверждают: чем дальше ты уходишь, тем хуже тебе становится, пока не достигнешь холодных краев, где живые жмутся друг к другу, а мертвые лежат в чистом поле.

Кто приходит из внешних земель, чтобы забрать с собой мужчин фоце? Чьи беспокойные духи овладевают женщинами перед большим барабаном? Когда те, отчаявшись, танцуют перед пещерами мертвых, предки нередко восстают из тлена и устанавливают свою власть над одержимыми. Но еще чаще они оставляют их маршировать в плену у Сахьята и Масса-Мисси.

Кто живет вверх тормашками? Кто, как не белые люди?



Незадолго до рассвета Джонатан и Гиттенс спускаются с холма к лагерю. Они не очень хорошо понимают, как следует интерпретировать увиденное. Джонатан обеспокоен, Гиттенс — наоборот. Они просто празднуют наше прибытие, говорит он.

Профессор Чэпел слушает их рассказ. Радости он не испытывает. Не обращая внимания на то, как Гиттенс возбужденно описывает церемонию одержимости, он произносит гневную речь, обильно используя в ней слова «эскапада», «вопиющий» и «волей-неволей». Он говорит, что любое взаимодействие с фоце должно быть санкционировано им лично. Он — начальник экспедиции и не потерпит… С другой стороны очага доносится оскорбительный смех Марчента. В бессильной ярости Чэпел поворачивается к Джонатану.

— А что касается вас, я думал, вам есть чем заняться! — рявкает он. — Самое время, чтобы вы перестали бродить вокруг лагеря и начали объезд.

________________

На следующий день Джонатан отправляется в путь, пересекая высохшее русло ручья ниже жилища Дау. Три носильщика тащат снаряжение. Отдавая им приказы, он осознает, что боится их. Они негромко разговаривают на хауса и наблюдают за ним с пустыми бесстрастными лицами. Это — первые туземцы, которыми он командует самостоятельно. С чего начинать перепись? Это загадка. Большая часть правительственных инструкций касается таких вопросов, как деревенские советы, младшие вожди и списки слов на арабском. Но поскольку фоце не пишут и не говорят на арабском, ни одна из этих бумаг не помогает. Пока Грегг и Марчент не закончат свою работу, у него не будет точных карт Фоцеландии, а единственные записи, которые ведут сами фоце, — это ожерелья, перечисляющие сделки фо и подлежащие уничтожению по окончании процесса торгов. В ответ на вопрос о том, сколькими людьми он управляет, верховный вождь Дау обычно использует фразу «Сто и десять» — обычное выражение фоце, означающее «довольно много». У Джонатана складывается впечатление, что верховный вождь не хочет с ним сотрудничать. Гриот выражает эту цифру фразой «Столько, сколько диких коз карабкаются по Спине Ящерицы», но и она не очень помогает. Когда гриота спрашивают, какому идиоту придет в голову считать диких коз на Спине Ящерицы, Джонатан не получает ответа.

А пока что он начинает с первой фермы, которая попадается ему на пути, и обозначает ее в списке цифрой один.

Не очень удачная система. Но система.

Большинство обитателей поселения прячутся в амбары, в козьи загоны или в заросли кустарника. Носильщики ищут их не слишком усердно и обычно возвращаются ни с чем. Джонатан разработал систему, с помощью которой оценивает число живущих на хуторе людей по количеству мисок. Когда их обладатели обнаруживаются, они слишком напуганы, чтобы говорить, и жмутся друг к другу во дворе, тоскливо умоляя его вернуться обратно, во внешние земли. Если ему удается успокоить их, они не понимают, чего же он хочет, или пытаются его подкупить, чтобы он оставил их в покое, предлагая ему козье мясо и бузу. Они науськивают детей, и те цепляются за его штанины и всхлипывают. Это срабатывает. Он не умеет справляться с детскими слезами. На этой стадии он обычно уходит, нацарапав в отчете какие-нибудь правдоподобные цифры.

К концу первой недели ему удается объехать тринадцать поселений.

Он пробует применять различные тактические ходы. Он улыбается. Поет. Раздает детям цветные карточки для переписи и не требует вернуть их. Но люди пугаются все так же сильно, и работа не становится приятнее. Его слуги ненавидят фоце и стараются к ним не прикасаться. Когда им приходится вытаскивать упирающихся фермеров из укрытий, носильщики выражают свое неодобрение тем, что грубо обращаются с фоце. Сначала Джонатан приказывает, затем просит, в конце концов умоляет их быть мягче, но они его игнорируют. Когда один из слуг, Идрис, дает подзатыльник главе семьи на глазах у жен и детей, Джонатан осознает — так продолжаться не может.

Ночью он ставит лагерь в тени большого дерева. После того как носильщики уходят спать, он садится в скрипучий шезлонг и пытается думать. Он понимает: что-то закончилось.

Почему он должен это делать?

Зачем считать фоце? Кому такое придет в голову? Разумеется, он знает — зачем. Для Англии, Империи, Цивилизации, Прогресса, Движения вперед и Нравственности. И Чести. Все это записано в его блокнотах; но не в нем самом. Оказывается, на самом деле ему плевать на все эти слова. Он не чувствует их и не находит в них смысла. Если бы он, Джонатан Бриджмен, чувствовал эти слова, он сам захотел бы считать людей и классифицировать их согласно своему счету.

Он не чувствует этих слов.

Вместе с простудой в нем поселяется жалость к самому себе. Он начинает что-то бормотать себе под нос. Это путешествие задумывалось как приключение. Бриджмен! В случае удачи в общественном сознании он был бы имперским героем, лихим и мудрым: «Знаменитый Бриджмен из Фоцеландии, самый английский человек в Африке».

Что он здесь делает?

С тех пор как он стал Джонатаном, он старался никогда не думать об этом. Любые сомнения он гнал прочь.

А что бы он делал сейчас, оказавшись в другом месте?

Хваджа-сара разворачивал новые личины одну за другой, как фокусник, вытаскивающий флажки из рукава. Джонатан освоил этот трюк. Люди обращают внимание на внешние формы: например, на ширину манжет. Если хочешь стать кем-то другим, нужно всего лишь найти нового портного. Это просто — но когда превращение в другого происходит непроизвольно, внутри поселяется панический страх. Тогда превращение становится бегством, и ты осознаешь, что нельзя останавливаться, иначе на поверхность вновь выплывает подозрение в том, что бежать некому. Никто не бежит. Никто не останавливается. Ибо там вообще никого нет.

Ночь давит на него. Какое-то время он размышляет, не вышибить ли себе мозги. В конце концов, он может умереть как Бриджмен. Это будет чисто английское решение, хотя для этого придется снять ботинки и носки. Нагнувшись, чтобы развязать шнурки, он обнаруживает, что сила воли, необходимая для самоубийства, — тоже качество Бриджмена, а не его собственное. В отчаянии он лезет в карман и достает оттуда обручальное кольцо для Стар. Выругавшись, он забрасывает его как можно дальше.

Джонатан оборачивается и видит трех сонных носильщиков, которые смотрят на него. Он велит им отправляться спать и сам плетется к своей палатке.

На следующее утро он осознает, что не желает не только продолжать перепись, но и возвращаться в лагерь. Вместо этого он решает продолжать работу как ни в чем не бывало, но, вместо того чтобы входить в дома, он будет проезжать мимо и делать записи в блокноте. Когда он в первый раз делает это, огибая поселение на расстоянии в несколько сотен ярдов, Идрис и другие слуги смотрят на него странными глазами, но ничего не говорят. Через некоторое время они принимают это за новый метод, столь же угрожающий, как и все предыдущие. Так он движется зигзагом по сельской местности фоце, постепенно теряя ориентацию в пространстве.

Он не просит носильщиков помогать ему. Они не предлагают помощь. Через некоторое время он видит ориентиры, которые кажутся знакомыми. Возможно, он движется кругами. Все фермы выглядят одинаково — небольшая группа конических хижин вокруг центрального двора. После тридцатой все они начинают сливаться в одну.

Единственный способ различить фермы — это по капищам. У каждого поселения они есть — иногда во дворе, иногда в полях, там, где святыня заботится об урожае. Идолы, стоящие под тростниковым навесом, принимают любые формы — каменные, вырезанные из дерева, раскрашенные и некрашеные. Иногда это бесформенные куски глины, в которые вдавлены ракушки, обозначающие глаза и рот. В один из них инкрустирован кусочек голубой глазурованной плитки, найденный, вероятно, далеко на юге. Другой сделан из палки, которая оказывается кремниевым ружьем, с ложем, объеденным термитами. Все идолы покрыты коркой засохших возлияний — смесью цветного порошка, молока и бузы, предложенной предкам. Джонатан стоит, разглядывая луковицеобразную фигурку с узлом на макушке, и пытается определить, видел он ее раньше или нет. В этот момент до него доносится далекий треск граммофона, и он понимает, что оказался вблизи от лагеря.

________________

Пока Джонатан путешествует, одержимость Марчента уборными подтверждается. Исходная модель (обычная траншея) вскоре уступает место второй модели, а затем и третьей. Это — детально проработанная конструкция: два деревянных очка спрятаны в кабинки из дерева и брезента с запирающимися дверьми. Несмотря на то что исходным намерением Марчента было полностью разделить удобства, события оказываются сильнее его. Экспедицию поражает желудочная болезнь, и последующие десять дней каждый отвечает только за себя.

Эту болезнь сопровождает ужасная боль, выворачивающая кишки наизнанку, а потому обе кабинки постоянно заняты. Более того, никто из занявших уборную не горит желанием освобождать ее ради беснующихся снаружи коллег. Обычным делом становятся громкий стук в дверь, ругательства и даже угрозы. Доходит до того, что озверевший Грегг сшибает дверной замок выстрелом из револьвера, вытаскивает наружу перепуганного Гиттенса и баррикадируется изнутри. После этого происшествия, по общему согласию, уборная объявляется нейтральной зоной. Наблюдатели-фоце докладывают Дау забавные вещи: даже на пике страданий никому из белых людей не приходит в голову сделать свои дела в кустах. Они приходят к выводу, что для белых людей духовная значимость уборных чрезвычайно велика.

Тем временем болезнь отступает. Ее жертвы похудели, приобрели землистый цвет лица и исполнились отвращения друг к другу. Марчент и Грегг вернулись к своей работе, медленно нанося на карту область вокруг утеса. Англичане, ставшие раздражительными и нервными, обнаруживают, что за время их болезни фоце повадились бродить вокруг лагеря. Чаще всего это дети, но к ним иногда присоединяется несколько наглых молодых мужчин. Они гуляют повсюду с безразличным видом, но цепко смотрят по сторонам.

Однажды утром из палатки Марчента вылетает какой-то мальчишка, за ним бежит Марчент, из одежды на нем только полотенце. У мальчика приличная фора, и через несколько прыжков Марчент прекращает погоню. «Невероятно! — выпаливает он Гиттенсу. — Этот черномазый стащил мою кисточку для бритья!»

После этого они усиливают надзор за оборудованием. Тем не менее часть вещей пропадает. Профессор теряет шнурки от ботинок, Гиттенс — перочинный ножик и банку жира для ботинок. Морган вспугивает двоих мужчин, роющихся в пищевых отходах за кухонной палаткой.

Когда Джонатан возвращается из объезда, вся команда сидит вместе у костра. Они слушают исцарапанную пластинку уэльских песнопений, принадлежащую Марченту. Мучительная паранойя оказывается сильнее взаимного отвращения. Большую часть экспедиционных ружей они держат при себе. В лагере сумеречно, и все яростно курят. Джонатана приветствуют похрюкиваниями и кивками. Марчент отодвигает стул в сторону, чтобы освободить для него место.

Они задают ему несколько вопросов («Чертова работенка, да?»), но не интересуются ответами, слишком увязнув в собственном отчаянии. Беседа вертится вокруг ужасов здешнего климата и общей деградации фоце, которые не соответствуют их антропологическим ожиданиям. Для Джонатана их суждения звучат так, будто доносятся с очень большого расстояния.

— Все это, — словно оправдываясь, вздыхает профессор, — не та Африка, которую я знавал. Раньше в Фоцеландии мне удавалось забыть о всех заботах современного человека.

— О тяготах, — добавляет Гиттенс, — цивилизованного общества.

— Теперь этому месту пришел конец, — говорит Марчент. — Чертовски жарко, полно гребаных мух, а что касается здешних черномазых, так они еще хуже, чем цыгане.

Профессор моргает.

— Я бы хотел… — начинает он, но осекается.

Вмешивается Гиттенс:

— Я, кажется, понимаю, о чем вы. Как будто мы навестили далекое прошлое.

— То есть чертовски примитивное… — говорит Марчент.

— Первобытное, — поправляет Гиттенс.

— Должно быть, здесь все было таким невинным, — мечтательно говорит Морган. — Рай. Подумать только, через десять лет ничего этого не останется.

— И слава богу, — говорит Марчент.

— Это цена прогресса, — говорит Гиттенс.

Остальные философски кивают.

— Я предлагаю, — говорит профессор, — основное внимание уделить записям. Если мы спасем все, что сможем, в смысле артефактов…

Гиттенс и Морган кивают с сомнительным энтузиазмом.

— Интервью были не вполне…

— Точно, — горько соглашается профессор. — А ведь они были такими разговорчивыми.

Морган спрашивает, не стоит ли попробовать еще раз, но говорит это так, будто ни на грош не верит сам себе.

Гиттенс, чьи теории относительно благородных дикарей за последние несколько недель понесли серьезный урон, не спешит разговаривать с какими бы то ни было фоце в принципе. Он быстро меняет тему.

— Десять лет? Но ведь это еще не наверняка?

— Именно в этом, — говорит профессор, — пытался меня убедить человек из окружения губернатора. Когда дорожная сетка этого района будет завершена согласно плану, фоце будут сконцентрированы в поселках вокруг основных узлов. Он посоветовал мне собрать все, что я могу, сейчас. Я сказал ему, что это ужасно, но он вполне предсказуемо ответил насчет рыбку съесть и тому подобное.

— А что, если они не захотят уйти? — спрашивает Джонатан.

— Я полагаю, власти к этому готовы. В таких случаях без принуждения не обойтись.

Морган задумывается на некоторое время.

— С экономической точки зрения в этом есть огромный смысл. Урожаи, которые они тут собирают, просто ужасны. Если мы покажем им, как правильно сеять, и переместим на более плодородные земли, может быть, через двадцать лет они смогут даже выращивать зерновые на экспорт. Не лишено вероятности. Если скрестить их коз с европейскими породами… Они смогут давать больше молока…

— А что, о козах говорить обязательно? — вздыхает Гиттенс. — Я бы совсем не плакал, если бы никогда больше не увидел ни одной козы.

— Как ни странно, козы мне очень нравятся, — натянуто говорит Морган.

У Джонатана возникает вопрос:

— А вы не думаете, что лучше оставить их в покое?

— Коз? — усмехается Марчент.

— Фоце.

На него смотрят недоверчиво.

— Не знаю, к чему вы клоните, — осторожно говорит Гиттенс, — но мне кажется, это очень характерно для вашего отношения к работе, Бриджмен. Я знаю, что не одинок в своем мнении.

Профессор хмурит брови:

— Я думаю, что ошибся, пригласив вас принять участие в экспедиции. Вы не справились с работой. Вы не испытываете к ней интереса. Вы безучастны ко всему. Ваша главная проблема, Бриджмен, в том, что вам не хватает командного духа.

— Командного духа?

Морган жалостливо смотрит на него:

— Правда же, вы не любите общественной работы?

Джонатан смотрит на них. За границами лагеря ветер шуршит в траве.

— Нет, — говорит он, — не люблю. Наверное, вы правы.

Несмотря на то что еще рано, он откланивается и уходит спать. Но засыпает не сразу. Он осознает, что между всеми объектами и людьми в окружающей его темноте натянуты провода и канаты, создавая единый взаимосвязанный механизм. Каждый раз, меняя позу или поднимая руку к лицу, он дает начало каскаду последствий, уходящему за пределы понимания. Иногда эти изменения влияют на него — двигают его руками, его веками. Если бы он хотя бы понял, как работает эта система, он мог бы обрести какую-то независимость от нее. Он представляет себе, как хижины фоце сминаются под бульдозерами, как сами фоце маршируют к местам новых поселений возле новых дорог. В такие минуты прошлое кажется ему еще более запутанным, чем будущее. Что, если он — давным-давно — заблудился? Что, если он потерял сам себя и никогда не сможет вернуться?

На следующее утро он покидает лагерь, сказав Чэпелу, что хочет продолжить перепись, не откладывая на потом. Профессор говорит, что может дать ему только двоих носильщиков, потому что еще несколько мальчишек сбежали, и теперь им не хватает рабочих рук. Джонатан с готовностью кивает и устремляется вверх по высохшему руслу, огибающему землю Дау. Он не знает, куда направляется. Он знает только, что не может оставаться на месте.



Джонатан следует изгибам реки, шагая по пастушьей тропе среди валунов и жесткой, колючей травы. Проходя мимо поселений, он больше не останавливается. Возле первого он вытаскивает было блокнот, но не может заставить себя написать хотя бы слово.

Когда солнце достигает зенита, каменное ложе реки поворачивает в сторону скалистой гряды, растянувшейся на мили к северу и югу. Джонатан устраивает стоянку в расселине между двумя гигантскими валунами, у подножия скалы. Ему почему-то кажется, что в скале произошли изменения, что она стала немного выше. Похоже, что утес попросту сконцентрировал свою сущность, окреп.

На второй день, с утра до ночи шагая под пристальным взором утеса, Джонатан чувствует себя еще хуже и не может уснуть ночью. Он слышит шум на границе лагеря, сначала с одной стороны, затем с другой, и абсолютно убежден, что вокруг палатки кто-то ходит. Вместо того чтобы откидывать полог или выбегать с револьвером, он лежит очень тихо под пропотевшим одеялом — глаза широко распахнуты, руки вытянуты по швам — и думает: пусть они придут.

Они не приходят. Но поутру носильщиков в лагере нет. Одеяла по-прежнему лежат возле тлеющих углей костра. Он долго выкрикивает имена носильщиков, но их и след простыл. Он пытается разобраться в том, что произошло, но ничего не понимает. Свет, проникающий через его темные очки, неприятно ярок. В замешательстве Джонатан пытается свернуть лагерь, но обнаруживает, что сложить палатку не так-то просто. В конце концов он сворачивает ее и пытается втиснуть в холщовый чехол. Ничего не получается. Эти усилия утомляют его. Он бродит по лагерю, все валится у него из рук, он постоянно зовет своих слуг. Сначала гневно. Потом с тоскою в голосе. Он ощущает сильнейшую пульсацию крови в висках. Внезапно он понимает, что его лихорадит, но ему по-прежнему необходимо двигаться — даже если некому идти следом.

Оборудования слишком много, поэтому он просто бросает большую часть на месте. Несколько вещей он складывает в стопку под деревом, затем сдается, запихивает в рюкзак еще несколько банок с консервами и подбирает одеяло, ружье, необходимые мелочи. Лагерь как будто кренится, и Джонатан, пошатываясь, начинает ковылять по тропе. Куда? Он бредет, и плотно сбитая грязь тропы крошится, превращаясь в комья земли, по которым так трудно идти. Даже просто ставить одну ногу перед другой. Солнце пронизывает лучами его непокрытую голову (где он обронил шлем?), и в конце концов зрение становится таким нерезким, а голова кружится так сильно, что он присаживается на минутку, просто чтобы отдохнуть, и не успевает опомниться, как уже лежит, глядя в небо, и ветка дерева вползает в поле его зрения, как трещина на голубом оконном стекле.

Я, наверное, умираю, думает он.

Его тело высушено, в нем нет больше пота. В нем гуляют сквозняки, волны холода, распространяющиеся по ноющим рукам и ногам, тошнотворным приливом поднимающиеся к центру его тела. Приходят галлюцинации. Высоко над землей он видит старика, который карабкается по стене утеса. На нем красные ботинки и красная шапка. Зрение Джонатана усиливается, и он различает, что старик прижимается к скале, как паук, неторопливо спускаясь к нему головой вперед. Иногда он останавливается, чтобы растереть ладонями белый порошок из кисета на поясе. Иногда повисает на одной руке на высоте нескольких сотен футов. Он двигается быстро и спускается прямо к нему, красный цвет его шапки и ботинок становится нестерпимо насыщенным… Следующее, что он видит, — это как голубое стекло заполняется лицами фоце — этих людей с жидкими глазами и завитками шрамов на щеках. Множество рук поднимают его, он слабо вырывается и пытается сесть, но все, на что способно его тело, — крупная дрожь. Ему дают воды, и голубое небесное стекло раскачивается влево и вправо, влево и вправо под звуки низких голосов, поющих отрывок какой-то песни — снова, и снова, и снова. Солнце печет кожу, натягивая и опаляя ее. Небо скачет и дрожит над головой, пока в какой-то момент не исчезает вовсе, и все, что остается, — это холод и мерцающий отблеск огня на камне. Все, что он знает — единственная понятная вещь, — это что он теперь под землей.

Фоце принесли его в глубь земли и оставили там, где под ногами что-то хрустит, а потолок выгнут, как купол. В свете огня он видит, что пещера украшена тысячами красных отпечатков рук, затем купол из красных ладоней неожиданно заслоняют головы, склонившиеся над ним. На одной из них красная шапка: это старик, который резкими паучьими движениями трясет костяной погремушкой и поет низким голосом прямо ему в ухо. Его вновь поднимают на руках и медленно раздевают: неловкие пальцы возятся с его пуговицами, чьи-то ладони стягивают шорты. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться, когда его удерживают за голени, разведя ноги, растирают и пощипывают каждую частицу его кожи, раздвигая ягодицы, поднимая мошонку, открывая ему рот, вдувая что-то в ноздри и уши, сдвигая к макушке кожу лба, поднимая руки и ощупывая кожу под волосами. Все это время энергичное лицо в красной шапке то появляется, то пропадает из виду, погремушка стучит возле уха, низкое пение замирает на секунду, чтобы выделить что-то, повторяется снова и снова. Те же руки покрывают все его тело жидкой грязью, которая высыхает, запекаясь на нем, как новая каолиновая кожа. Твердый глиняный край чашки скрежещет по зубам: ему приподнимают голову и заставляют выпить горькую жидкость, струйкой сбегающую по подбородку.

Он снова опускается на землю.

Затем он поднимается к потолку, пока его тело катается в пыли, выгибая дугой позвоночник, скрежеща зубами в неощутимой боли, потому что дух его спешит на волю из утробной тьмы пещеры, из устья в утесе Спина Ящерицы, над землей, далеко-далеко, и заросли кустарника стелются под ним, как звезды. Затем, так же внезапно, как начался, его полет прерывается, он на мгновение зависает над лагерем экспедиции, глядя вниз, на ряд угрюмых лиц, уставившихся в огонь, лиц, дрожащих и смазанных, потому что его несет в обратном направлении, втягивает назад в тело, покрытое коркой твердой грязи, в глиняную форму, внутри которой все расплавлено, бесформенно и течет.



Так он лежит много часов или дней, пока факелы прогорают и заменяются новыми, и узоры из отпечатков ладоней движутся по предназначенным траекториям, как созвездия в планетарии. Иногда юные послушники приходят покормить его, ложкой вливают в его рот кашу и пичкают горьким лекарством. Он смотрит на купол из ладоней и чувствует вдох и выдох скалы, слышит, как поет старик, и обнаруживает, что может повернуть голову и что руки слушаются его. Он чувствует пол, на котором лежит, чувствует что-то хрустящее, пытливыми обновленными пальцами подбирает белый осколок, подносит к глазам и узнает кусок кости. Как это странно — быть способным летать и лежать в футляре из глины, на ковре из костей в сердце огромного живого камня.

Люди приходят и уходят, но старик всегда тут, трясет погремушкой, поет свою песню, совершая единый непрерывный обряд перед нишей в скале. В нише стоит алтарь, загроможденный самыми различными предметами. В высохших тыквах хранятся остатки жертвенных возлияний. Здесь лежат изношенные медные лезвия, пучки лекарственных растений, собачий череп, обернутый сухой травой. Ниша забрызгана известью, кровью и бузой, поэтому не сразу различаешь остальные предметы — перочинный нож, зеркальце, пустые банки из-под фасоли, две куклы, о которых он и не вспомнил с того дня, как купил их в порту: все украдено из лагеря и принесено сюда, в пещеры мертвых.

Приходят какие-то молодые люди, становятся на колени перед стариком, передают сообщения или получают благословение. Джонатан смотрит на это и начинает понимать, что находится в тайном центре управления, что алтарь — карта военных действий на какой-то спорной территории, а эта пестрая коллекция предметов — магическая триангуляция Фоцеландии, его тела и этих пещер. Старик замечает, что он пришел в себя, и небрежно прекращает ритуал, как будто это — обычное дело, которое он регулярно выполняет, нечто вроде починки инструмента. Они вступают в диалог, и, несмотря на фрагментарность беседы, длинные паузы и множество трудностей с пониманием, старик постепенно дает ему понять, что мертвые присутствуют при разговоре и услышат все, что будет сказано.

Джонатан садится и выпивает несколько глотков воды, потом они оба замолкают и тихо слушают, как дышит скала. Затем старик рассказывает ему о предках, и о том, что они больше не приходят, чтобы обуздать женщин на церемонии, и что время распалось на прежде и сейчас, и все по вине колдунов. Он рассказывает ему, каким красивым был бы мир, если бы колдовство не разрушало жизнь мирных людей, и как люди представили себе эту красоту и объединились, люди из всех кланов и лиг, из всех возрастных групп и тайных сообществ, объединились в новое, самое тайное общество, названное по имени жесткой травы с плоскими листьями, которую фоце называют игла-травой. Та часть игла-травы, что прячется под землей, не имеет ни начала, ни конца, это сплошной ковер волокон. Он скрыт в почве, но может выбросить наружу острые кончики листьев и рассечь ступни тому, кто неосторожно пройдет по травостою. Так оно и с сообществом игла-травы, которое не имеет вершины или центра, кроется под землей Фоцеландии и в нужное время выстрелит наружу, чтобы навсегда разрушить колдовство.

Старик рассказывает ему все это, а Джонатан уплывает в сон и возвращается, холодные волны лихорадки уносят его и приносят обратно. Тем временем старик объясняет ему, что у колдунов все перевернуто вверх ногами, что хорошее для них — зло, а правое — неправо и что пришло время разрушить колдовство. Колдуны, против которых собираются выступить фоце, расположились лагерем в долине. До наступления утра все белые будут мертвы.

Старик рассказывает ему еще кое-что. У всех колдунов есть отметки на теле, которые обличают их дурную природу. Он исследовал тело Джонатана и не нашел такой отметки. Хоть тот и выглядит как колдун, со своей перевернутой кожей и ружьем. Бывает, что внешность обманчива. Иногда бывает, что человека обманывают попутчики, если он не принимает мер по защите от магии. Тогда духи могут прокрасться в его пустое тело и завладеть им.

Старик сообщает ему и самое плохое: им владеет европейский дух. Вскоре игла-трава поднимется из земли и убьет других белых, сотрет их тела в пыль. Но в его случае смерть, на взгляд старика, не обязательна. Вместо этого старик будет (болезненно, но что поделаешь) выманивать духа наружу.

Джонатан очень испуган и просит старика не делать этого. Пожалуйста, говорит он, я не злой. Я не колдун. Если вы выманите духа, внутри ничего не останется. Старик утешительно похлопывает его по плечу и вкладывает ему в руки высушенную тыкву с густым горьким напитком.

Джонатан глотает и сразу же испытывает спазм желудка. Напиток выплескивается обратно на пол. Старик снова заставляет его пить. Его снова рвет. Это повторяется до тех пор, пока Джонатан не замечает, что его обслюнявленные руки очень далеки от него. Расстояние до рук стремительно увеличивается. После этого происходит нечто неясное. Хотя он остается в пещере, лежа в центре белой меловой фигуры, которую старик нарисовал на полу, он выскальзывает из устья пещеры и летит вниз по склону горы к лагерю белых людей. Земля проносится под ним, а он мчится вперед, белый, как кость при лунном свете.



Они сидят на земле, покрытой пеплом костра, и смотрят на него безжизненными глазами. Они зачерпывают еду ложками и кладут ее в большие рты, почесываясь желтыми ногтями.

За профессором высится огромный штабель из ящиков, своего рода ковчег, который они с Гиттенсом придирчиво наполняли последние несколько недель. Они взяли по штуке всего, что есть в Фоцеландии: горшки для воды, мотыги, кости оракула, ожерелья фо… Они сфотографировали все, что не смогли взять с собой, и упаковали рядом с артефактами фотопластины, заточив в них свет, как последние свидетельства о месте, уже предназначенном истории, мертвецам.

Он зависает у них над головами, наблюдает за ними. Он видит, как к ним крадутся воины, ряды волнообразно поднимающихся черных спин, сходящихся к оранжевой точке костра. Он видит белых людей за едой. У них все вверх тормашками.

Старик трясет погремушкой и поет свою песню, послушники держат руки и ноги пациента, смазывая его лицо и плечи золой. Они нагревают в жаровне металлические клейма, потому что им придется работать с кожей и ее обманчивыми свойствами, пока время и пространство не свяжутся в ней так, чтобы ее обладатель больше не сбился с пути. Без барабанов в этом деле нельзя, потому что духи общаются звуками. Барабаны поэтому стучат и ухают, выстраивают друг над другом грохочущие арки, создают узоры из звука, сплетаются и двоятся, пока над головой пациента послушники водят маской, выманивая духа наружу. Одно за другим к его телу прикладывают клейма: на пояснице, у затылка, на бедрах, плечах и груди. Ему задают ориентацию, безвозвратно связывают с временем и местом, где и когда были сделаны эти отметки.

От прикосновения раскаленного тавра он вскрикивает и вновь видит, как несется над землей, которая превратилась в землю ужасов. Он пролетает над деревянной рамой, на которой висят освежеванные тела носильщиков — Идриса, Али и Данджума. Их животы вспороты, внутренности вытянуты и намотаны на палки в поисках ведьмовского вещества. Его втягивает в долину, где сотни фигур ползут через темноту, иглы поднимаются из земли, прокладывая себе путь к границе света от костра колдунов.

Он чувствует, как дух ослабляет хватку. Прожорливый и грубый, он цепляется за нутро, нарушая цельность тела и разбрасывая куски во всех направлениях — комки плоти, истекающие кровавыми реками. Когда его раздирает в клочья, мир разрывается вместе с ним, и он снова кричит, потому что ничем не прикрытая реальность непереносима, сам он — пропасть, а то, что как будто было им, ощипано и выброшено прочь. Остался только ночной кошмар, чудовищный беспорядок.

Воины врываются в круг света, пули белых людей обращаются в воду, натолкнувшись на их магическое оружие. Их руки взлетают и падают, рубя и кося. Лезвия скрежещут о кость, обрывая сухожилия и расплескивая кишки через рубашки цвета хаки на колени в мешковатых шортах. Ухмыляющаяся голова Грегга лежит рядом с ним в золе. Череп профессора расцветает мозгами, а лицо превращается в неузнаваемую кашу, сам же профессор испытывает то, что ни о чем ему не напоминает. Пока их потрошат, Гиттенс умоляет, Морган выглядит озадаченно, а Марчент ругается. К тому времени, как поднимается солнце, в долине воцаряется тишина, и в пещерах мертвых тоже.

________________

Проходит время. Фоце степенно привыкают жить в мире без колдовства. Простые люди возвращаются к обычным трудам: земледельцы — на свои поля, кузнецы — в кузни. Великий вождь Дау медитирует среди ссорящихся жен, а гриот начинает работу над песенным циклом, рассказывающим о победе добра над злом.

Приходят дожди, и пустыня расцветает недолговечными цветами. Фоце рассуждают о длительности цветения и об ожидаемом размере урожая проса в следующем сезоне. Дожди прекращаются, над землей дует харматтан[212]. Пыль скрипит на зубах мужчин фоце, а спины женщин фоце болят оттого, что им приходится постоянно подметать в хижинах. От лагеря белых колдунов возле жилища Дау осталось лишь воспоминание: пятно очага на земле. Большинство пожитков белых людей сожжено, но кое-что продолжает жить: в пещерный алтарь добавился выбеленный череп, а в святилище одного из поселений — потускневший теодолит.

Несмотря на то что европейские духи изгнаны во внешние земли и предки снова вышли наружу, чтобы руководить женщинами в танце, людям кажется, что рана еще не зажила, и все еще есть старые времена и новые. Мудрецы указывают на то, что небо над Спиной Ящерицы по-прежнему испятнано облаками, а дикие собаки все еще перелаиваются по ночам. Такие вещи — свидетельство непрерывности. И все же — перемены пронизали все, даже собак и облака. Возможно, время — это то, что, единожды разбившись, не склеивается обратно.


12 января. Колониальное управление — правительству Нефтяного побережья Ее Величества
101. Телеграфируйте местонахождение экспедиции Чэпела Фоцеландии.
14 января. Правительство Нефтяного побережья Ее Величества — в Колониальное управление
214. Не поняли вашу 101. Экспедиция Чэпела Фоцеландии с июня не дает о себе знать.

16 января. Колониальное управление — правительству Нефтяного побережья Ее Величества
105. На вашу 214. Экспедицию ждут Лондоне. Запаздывает. Пожалуйста срочно сообщите новости.

4 февраля. Правительство Нефтяного побережья Ее Величества — в Колониальное управление
245. На вашу 105. Нет новостей экспедиции Чэпела.

5 февраля. Колониальное управление — правительству Нефтяного побережья Ее Величества
114. На вашу 245. Очень важно установить местонахождение экспедиции Чэпела. Беспокойство высочайшем уровне.

1 марта. Правительство Нефтяного побережья Ее Величества — в Колониальное управление
287. На вашу 114. Прискорбием сообщаем члены экспедиции Чэпела считаются погибшими Фоцеландии. Готовятся полицейские мероприятия. Сообщите других мерах.


Разбитые карманные часы тщательно завернуты в папиросную бумагу и отправлены мисс А. Чэпел через британское посольство в Париже. Из-за этого откладывается объявление о ее помолвке с новым навабом Фатехпура, с которым Астарта познакомилась на яхте в Ницце. Пароход, битком набитый пехотинцами, пыхтит вверх по реке, его человеческий груз дремлет и равнодушно проигрывает друг другу жалованье, пока судно не разгружается на пристани поселка, известного нынче как Стоянка Шорта. Здесь оживленно, яркие огни и правительственный оклад заманили сюда много сельских парней. Цирюльник на углу бреет посетителей, и пьяницы сидят на ступенях нового деревянного здания суда.

Линия телеграфных столбов повторяет линию магистрали, протянувшейся из города на север. Отдыхающая возле нее бригада дорожных рабочих смотрит, как по дороге везут артиллерию. Мулы натягивают упряжь, колеса орудий вздымают облако красной пыли.



Стараясь не попасть верблюду под ноги, он тащится рядом, то взбираясь на барханы, то соскальзывая вниз, проваливаясь в песок по самую щиколотку.

Верблюд косится на него ревнивым взглядом. Караван растянулся бесконечной линией: животные упрямо шагают след в след. Волнообразное движение поклажи, предназначенной для торговли, подчеркнуто и бесстыдно повторяет движение верблюжьих ляжек. Погонщики дергают повод и подбадривают верблюдов песнями и криком.

Поправляя капюшон бурнуса, призванного защитить глаза от солнечных лучей, он каждый раз дотрагивается пальцами до шрама на шее, похожего на азбуку Брайля[213]. Отныне перемещение в пространстве и есть его жизнь. Конкретное место не имеет значения. Эту ночь он проведет под бескрайним пологом небес. Завтра он двинется дальше.

КОНЕЦ