Гонта внезапно вышел из кустов.

— Ты что там потерял, майор?

— Ничего… Осень… Тихо…

Удивленно и недоверчиво блеснули прищуренные запорожские глаза Гонты под густыми бровями. Но это был мгновенный блеск.

— Ясно, — сказал Гонта.

4

Крутились, поскрипывая, колеса. А рядом с колесами отшагивали, с подскоком, большие и грубые яловые сапоги Бертолета. Каждое движение доставляло подрывнику немало страданий — это было видно по его лицу, по прыгающей походке.

— Скажите, а почему вас зовут Бертолетом?

Подрывник удивленно посмотрел из-под каски на майора. Он не ожидал, что этот молчаливый, мрачный человек может проявить интерес к его особе.

— Кличка. Из-за первой нашей мины. Не было взрывчатки, а мне удалось достать бертолетову соль… А может, из-за французской фамилии.

— Вот как! Вы француз?

Бертолет улыбнулся.

— Француз… Если Пушкин — абиссинец, а Лермонтов — шотландец. Предки, говорят, гугеноты были — переселились когда-то, лет двести назад, в Россию. Потому моя фамилия Вилло́.

— И давно вы в отряде?

– Может, они убили ту девушку в деревне из-за близости ее дома к замку? Или, возможно, ее смерть была ритуальной?

Томас на мгновение задумался.

— Не очень… Мне здесь нравится, — неожиданно улыбнулся подрывник.

– Но зачем бы вдруг Ордену Дракона охотиться на студентов академии? Если они были созданы, чтобы защищать королевский род, то зачем уничтожать его членов?

— А портянки вы так и не научились накручивать, Вилло, — сказал Топорков.

– Мне в голову приходит только одно разумное объяснение, – сказала я. – Что, если они из тех лоялистов, которые хотят вернуть на трон потомков Дракулы? Возможно, они понемногу расчищают дорогу, убирая всех тех, кто может претендовать на трон.



Томас побледнел.

Лес был осиновый — низкорослый и редкий. Солнце пробило облачную муть и плавало в небе, как яичный желток.

– Это хорошая теория, Уодсворт. Давай посмотрим, что мы еще сможем о них найти.

Обоз то и дело пересекал уютные поляны, поросшие высокой, не по-осеннему сочной зеленью. Казалось, люди и лошади плывут по зеленым озерам.

И мы продолжили снимать с полок книги, имеющие отношение к Ордену, – их нетрудно было узнать по многочисленным символам Ордена и крестам. Их эмблемой был свернувшийся вокруг себя дракон, часто также встречались изображения креста с языками пламени. Было в них что-то знакомое, но я даже не представляла, где раньше могла их видеть.

Теперь в арьергарде, рядом с Андреевым и Топорковым, упруго шагал Миронов.

— Трава-то, трава! — восхищенно говорил старик. — Эх, косу б намантачил и подобрал бы всю, как есть… Последняя!

Я продолжала думать о последней смерти. Если даже мои научно мыслящие одногруппники начали бояться вампиров, страшно представить, что подумают суеверные жители деревни, когда узнают, что было обнаружено еще одно обескровленное тело. К тому же в замке Влада Дракулы.

— Ну даешь! — рассмеялся Миронов.

– Это невыполнимое задание, – я встала, отряхивая перед своего простого платья. – Как мы узнаем, кто сейчас состоит в Ордене?

— Ты солдат, тебе не понять… Солдат на всем готовом.

– Ну и римские цифры тоже создали не за один день, Уодсворт.

— Это да, — согласился Миронов. — Мне-то служба всегда нравилась. Порядок в ней! Ну и довольствие… Опять-таки — три треугольничка в петлице. Хоть и не офицер, а все же можешь в клуб пойти и прочее… Воинская служба, если войны нет, вещь подходящая!

Я так глубоко вздохнула, что еще немного, и мне бы понадобилась тахта.

— А в партизаны как попал? — спросил майор.

– Ты действительно только что произнес этот отвратительный каламбур?

— Куда же было из окружения? Не под Гитлера же!

Я не стала ждать ответа, поскольку опасалась, что он будет таким же блестящим, как и предыдущий; вместо этого я направилась к проходу, помеченному табличкой «Поэзия».

Левушкин, пригибаясь, пробежал через луг, усыпанный клочьями наползающего откуда-то с болот вечернего тумана. Нырнул в низкорослый ольховник. Там сквозь редкую ржавую листву просматривалось странное громоздкое сооружение, лишенное привычных глазу форм.

– Возможно, нам стоит осмотреть этой ночью кладовые с едой.

— Это танк, — сказал Гонта Топоркову. — Здесь наши, когда выходят из болота, всегда днюют.

Я вздрогнула и сердито посмотрела на Томаса, незаметно возникшего у меня за спиной.

Левушкин взобрался на танк и оттуда помахал рукой: мол, все в порядке. Обоз тронулся к ольховнику.

– Так мы сможем убедиться, соврал ли нам Молдовеану, – продолжил Томас.

— Надо бы дальше двигаться, — сказал Гонта майору. — Потемну спокойнее. Ночь — это и есть партизанский день.

– О да! Давай проберемся наружу. Я уверена, что директор будет весьма любезен, если снова поймает меня ровно на том, что он мне запретил. Если, конечно, вначале до нас не доберется вампирский убийца или та рыцарская шайка, что шатается по коридорам замка, – сказала я.

— Будем отдыхать, — ответил майор.

Томас фыркнул, но я проигнорировала его неодобрение.

— Я к тому говорю, что здесь немцы могут засаду устроить, — повторил Гонта настойчиво. — Ванченко-то здесь ранили…

– Ты веришь, что наш директор точно знает, кто убивает студентов и персонал? Или что он тоже может быть в этом замешан? Я не хочу рисковать исключением, если мы не правы.

— Вот и обеспечьте охранение!

– Это вряд ли, – сказал Томас. – Но я не уверен, что он совсем не осведомлен об этих странных происшествиях в замке. Мне интересно, не симпатизирует ли он Ордену? Впрочем, не думаю, что он в него входит. У него не тот социальный статус. На самом деле я считаю, что мы отвлеклись на другие факты.

Голос у майора был негромкий, ровный, без каких-либо командирских интонаций, однако такому голосу невозможно было не подчиниться.

– Ты предполагаешь, что Орден вообще не имеет к этому отношения? – Как только я убрала из уравнения Орден, в моей голове тут же начали крутиться новые идеи. – Вполне вероятно, что кто-то ими притворяется. Возможно, из-за этого мы не можем найти подлинную связь с Орденом. Что, если на самом деле они вообще не связаны с этим делом?

Гонта пожал обтянутыми кожаной курткой покатыми, мощными плечами, брови его, сросшиеся и всегда нахмуренные, сцепились еще плотнее.

– Возможно, они – это продуманный убийцей отвлекающий маневр.

5

– Это объясняет, почему ты не смог волшебным образом сделать выводы или состряпать на этот счет теорию. – Я прищурилась. – Ты ведь не изучал степень изношенности обуви и не приносил жертву математическим богам, чтобы раскрыть это дело?

Телеги расположились неподалеку от подбитого танка.

– В это сложно поверить, – сказал Томас внезапно серьезным голосом. – Но я еще не научился применять свои экстрасенсорные возможности. Но у меня есть вопросы и подозрения, которые я не могу игнорировать.

Когда-то это был скоростной БТ-7, красивая, легкая машина из тех, что москвичи привыкли видеть на довоенных парадах.

– Ты меня заинтриговал. Продолжай.

В один из летних дней сорок первого года отчаянно выбежал этот танк навстречу иной военной эпохе — эпохе двухвершковой лобовой брони и кумулятивных снарядов. Сильным взрывом сорвало башенку и бросило на корму. Сквозь оплавленную дыру в переднем скосе была видна выгоревшая внутренность танка. Одна из гусениц лежала на земле, и сквозь траки тянулись к небу стебли мятлика и белоуса.

Томас сделал глубокий вдох, успокаиваясь.

Топорков, холодный, сдержанный Топорков, повел себя странно: прижался к шершавой броне и погладил ее ладонью. Танк давно выстыл, он утерял под дождями и ветром сложный, живой запах машины, но Топорков, стоя рядом, раздул ноздри и вдохнул воздух.

– А где была Анастасия? Боюсь, что мы оба игнорируем факты. Те, что просто не видим в силу их очевидности.

Обернувшись, майор встретился глазами с подрывником в каске и устыдился своего порыва, нахмурился.

— С ними я в Испании воевал, — сказал он.

Мне стало не по себе. Томас был излишне осторожен. Уже не в первый раз он подозревал кого-то, кто был нам близок, и все же я знала, что у Анастасии имеются свои тайны. На самом деле, если уж говорить начистоту, то я знала, что они были и у Иляны. Я знала кое-кого еще, кто хранил секреты…

Не каждый мог понять то, что переживал он, Топорков. Но Миронов, старшина-сверхсрочник, служака с белым подворотничком, понял. Он подошел к танку, сказал:

Я отрешилась от эмоций, не позволяя опустошению вновь затмить мои суждения. Не важно, каких эмоциональных потрясений это будет стоить, но с этой минуты я больше не буду умышленно закрывать глаза на правду или держать при себе свои подозрения.

— Молодость это и моя тоже, товарищ майор. Жалко!.. — И добавил потише: — Мы здесь только двое кадровых. Так что полагайтесь, я дисциплину соображаю.

– Эти два дня я также не видела Иляну. Считая с вечера накануне того, когда тело забрали из морга в башне.



Томас кивнул.

– И? Что еще? Что еще не сходится?

Наступила ночь. Левушкин, лежа на плащ-палатке и покусывая травинку, спрашивал у Берковича с ленивой, немного кокетливой самоуверенностью человека, который и вблизи врага способен сохранять спокойствие и думать о постороннем.

Я вспомнила все те разы, когда мы говорили о стригоях. О том, как она сменила тему до того, как Анастасия могла бы задать еще вопросы. С каким суеверием она относилась к телам.

— Скажи, парикмахер, у тебя карандашика случайно нет?

– Иляна из Брашова. Из того селения, где случилось первое убийство.

— Нет. А зачем тебе? Почта не работает.

– А также она знает, что в жилах моей сестры течет кровь Влада Дракулы.

— Стишки сочинил. Про любовь. Хочу записать. Как ты думаешь, ничего? «Пусть сердце живей бьется, пусть в жилах льется кровь, живи, пока живется, да здравствует любовь!»

И хотя я знала, что с точки зрения медицины это невозможно, но я ощутила, как мое сердце остановилось. По крайней мере на мгновение. А затем впилась взглядом в Томаса, зная, что наши мысли двигаются в одном и том же ужасающем направлении.

— Вроде где-то слышал. Сам сочинил?

– Ты знаешь, где сейчас Дачиана? – спросила я. Пульс мой участился. – В какой город она направилась? – Томас медленно покачал головой. Мне стало тяжело на сердце. – А ты уверен, что она покинула замок? А что с приглашением на бал?

– У Дачи все всегда хорошо распланировано, скорее всего, она написала их заранее. И кто угодно мог послать его по почте. – Уголки его глаз сверкнули серебром, но он быстро сморгнул влагу. – Я не видел, как она уезжала. Она ускользнула с Иляной. Я не хотел мешать. Думал, что им хочется еще немножко побыть наедине.

— А ничего стишки?

То тело, что украли из морга, – не Дачиана ли это? Я едва могла дышать. Томас уже потерял свою мать, потеря сестры нанесет ему такую рану, от которой он вряд ли оправится. Я заставила себя прорваться сквозь скорбь и собрать воедино все факты и подсказки. Что нам известно о последних днях или часах Дачианы в замке? А потом меня осенило.

— Не знаю, — ответил Беркович. — Как ты думаешь, мог я стихами интересоваться, имея на руках пять душ детей? — И добавил: — Для Галки стихи?

– Я точно знаю, куда нам надо идти, – я попыталась схватить его за руку, но остановилась. Даже за стенами замками непристойность моих действий не останется незамеченной. И словно услышав мой страх, мимо прошел библиотекарь с кучей книг в руках. – Идем, – сказала я, – у меня есть идея.

— Ну уж! — насупился разведчик. — Слушай, а ты чего с нами напросился?



— Мы же в Кочетовский отряд, так это мимо Чернокоровичей, — сказал парикмахер. — А в Чернокоровичах дом тещи. Может, она знает, что стало с Маней и детьми.

Выйдя из библиотеки, мы внимательно осмотрели широкий коридор. Ни гвардейцев, ни слуг, ни горничных. Хотя последних не так легко было увидеть – они могли скрываться в импровизированных проходах за гобеленами. Я жестом предложила Томасу следовать за мной в тайный коридор. Мы были начеку и двигались быстро, прислушиваясь к любым звукам и движениям.

Левушкин присвистнул:

Было очень холодно, потому что огни в коридоре прогорели, а факелы не были зажжены. Замок словно отрешился от собственных чувств, погрузившись в ледяное спокойствие. Хоть бы в ближайшее время не грянула буря!

— Думаешь, прогуляемся и вернемся?

Некоторые уголки сейчас казалась еще более мрачными – они могли стать прибежищем любому, кто замыслил бы дурное. Одним глазом я поглядывала в их сторону, чтобы успеть заметить малейшее движение. Мы минули пьедестал со змеей, и меня передернуло. Кто угодно мог затаиться там, ожидая момента, чтобы наброситься.

— Нет, — покачал головой Беркович. — Не думаю. Но надоело стричь ваши головы…

Иляна была достаточно маленькой, чтобы затеряться среди выставленых экспонатов. Томас следовал за моим взглядом, не меняясь в лице. Я хотела знать, впервые ли он очутился здесь, в коридоре для слуг, но не рисковала спросить вслух. Не сейчас.



В главном коридоре послышалась тяжелая поступь грубых ботинок по ковру. Мы замерли, прижавшись спиной к одному из больших гобеленов. Я не осмелилась глянуть, около какой сцены пыток мы прятались. Если судить по тяжелым шагам, там было по меньшей мере четыре гвардейца. Они не разговаривали. Их приход и уход сопровождался лишь размеренным топотом.

А Топорков сидел у маленького, осторожного костерка и рассматривал протертую на сгибах немецкую карту. Странно было видеть на ней транскрибированные на чужой язык, длинные, как воинские эшелоны, названия: Kotschetoffka, Tschiernokoroffitschi… Изучив карту, Топорков достал из планшетки карандаш, блокнотик и вывел на листке несколько слов.

Я едва дышала, пока звук их шагов не стих вдали. Даже после этого мы с Томасом еще несколько мгновений оставались неподвижными. Я оторвалась от стены и проверила оба пути. И вскоре мы покинули тайный проход.

6

К счастью, никто не заметил нас, пока мы добирались до покоев Анастасии. Похоже, что все внимательно отнеслись к предостережению директора и заперлись в своих комнатах.

Андреев был в охранении; в своем дождевичке он стоял под деревом, как охотник в засаде, ничем не выдавая себя.

Я приложила ухо к двери Анастасии и прислушалась, потом открыла дверь. Огни еще не зажгли, но солнечный свет струился сквозь раздвинутые шторы. Все оставалось таким же, как мне запомнилось во время моего последнего визита к Анастасии.

Хрустнула ветка, затрещала сойка — будто кто-то принялся ломать сосенку, — и Андреев насторожился, приподнял винтовку. Заметил фигуру, молодо и легко идущую через лес. Седые щетки бровей у Андреева поползли вверх.

– Уодсворт, почему мы в этих покоях?

На опушку вышла медсестра Галина. В распахнутом ватнике, с плотно набитой противогазной сумкой через плечо она проскочила мимо Андреева, направляясь к танку.

Я осмотрела комнату. На книге, которую Анастасия взяла из дома пропавшей женщины, был символ Ордена. И если дело было в этом, то возможно…

Старик покачал головой.



– Смотри, – я пересекла комнату и взяла со стола книгу. На обложке красовалось название по-румынски: Poezii Despre Moarte. «Стихи Смерти». Я была так поглощена мыслями о том, что пропавшая девушка потерялась и замерзла в лесу, что даже не потрудилась раньше прочитать название.

Майор оторвался от блокнота. Над ним стояла медсестра Галина. Блики пламени скользили по ее лицу.

– Когда мы с Анастасией зашли в тот дом, она заявила, что между этой книгой и Орденом есть связь. – Я показала ему книгу. На переплете был выжжен крест; каждый из его концов был увенчан стилизованными языками пламени. – Вначале я думала, что она ошибается. Ну как пропавшая женщина из деревни может быть связана с рыцарским орденом, состоявшим из дворян? Это было ошибкой с моей стороны.

Майор встал, одернул шинель — как если бы к нему, кадровому офицеру, на прием явилась женщина, а Бертолет, который тщетно пытался справиться с портянками, испуганно и радостно смотрел на медсестру.

– Мы все совершаем ошибки, Уодсворт. И в этом нет ничего постыдного. Важно то, как ты собираешься их исправлять, – Томас быстренько пролистал книгу. – Хм, мне кажется…

— Я решила пойти с вами, — выпалила Галина заученно. — Отпросилась. Без медицинской помощи вам не обойтись. И на разведку мне легче!

— Это совершенно невозможно, — сухо сказал Топорков.

Он стоял тонкий и прямой, как гвоздь, вбитый в пригорок. Непонятный он был Галине человек, замкнутый внутри на какой-то хитрый замочек — не то что остальные партизаны.

– Вам пора возвращаться в свои покои. У вас нет причин находиться в этих комнатах. – Неожиданно раздавшийся суровый голос заставил нас с Томасом напрячься. В дверях стоял Данешти, заполняя собой весь проем. Похоже, в этом замке полно людей, способных двигаться бесшумно. – Любая деятельность внутри замка прекращена до утра. Это приказ Молдовеану. Директор решил, что завтра занятия состоятся только при одном условии – всех проводят вначале на занятия, а после – обратно в их комнаты.

Галина в растерянности перевела взгляд на товарищей. Бертолет склонил голову, скрылся за стальным ободом каски. Левушкин, ухмыляясь, принялся постругивать финским ножом палочку, а Степан — тот достал гигантских размеров парашютного шелка тряпицу и высморкался, отчего получился звук совершенно неожиданный — как если бы вдруг просолировал тромбон. Миронов застыл в ожидании.

Каким-то образом Томас спрятал Poezii Despre Moarte и теперь поднял вверх обе руки.

– Прекрасно. После вас.

— Товарищ Топорков! — дрогнула Галина. — Я вам обузой не буду!

Я не рискнула присматриваться, где именно спрятана книга. Мне не хотелось, чтобы Данешти отобрал ее, особенно если окажется, что это тот самый томик, который мы ищем. После того, как Томаса препроводили в его комнаты, гвардеец проследил, как я вхожу к себе, а затем захлопнул за мной дверь. Звякнули ключи, и, прежде чем я поняла, что он сделал, я оказалась заперта в своих покоях в башне. Я побежала в свою туалетную комнату и проверила дверь на потайную лестницу. Она была заперта на засов с той стороны.

И перевела взгляд на стертые ноги Бертолета, как-то безжизненно лежавшие на траве.

В ту ночь я спала плохо. Я расхаживала по комнате, словно зверь, замышляющий побег. Запертый, пока кто-то не освободит его.

Нет ничего более жалостного, чем вид человека в каске и при оружии, открывшего пергаментную слабость ног. Разувшись, солдат как бы лишается ореола военной неуязвимости и переводит себя в слабое сословие штатских.

Глава тридцать первая

Интрига вскрытия

— Это решительно невозможно, — повторил Топорков.

Анатомический театр Перси

Глаза у Галины вспыхнули, и светлое ее, не отягощенное морщинами личико исказила гримаса. О, это была партизанская девица, из незнакомого майору племени.

Amfiteatrul de chirurgie al lui Percy

— Эх, товарищ майор, — сказала Галина. — Не хотите подвергать меня риску? А откуда вы знаете, что нам можно и что нельзя? За аусвайсами к немецким офицерам можно ходить, да? И на явки?.. Я в отряд девчонкой пришла: здесь теперь вся моя жизнь, и молодость, и старость, все… Буду с вами! Уцелеем — хорошо, а нет — не вы ответчик. А свое дело я буду здесь делать, помогать вам буду.

Замок Бран

От волнения она начала заикаться: и давний бомбовый удар, нанесший контузию хрупкому, стройному телу, долетел вдруг до Топоркова — пахну́ло гарью и болью.

15 декабря 1888 года

Слиняло ироническое выражение на лице Левушкина, он во все глаза смотрел на медсестру. Замер и Бертолет.



Топорков пожевал сухими губами и ушел во мрак, к Гонте, который пристроился на сене поодаль от танка.

Князь Николае подал профессору анатомический пинцет и закашлялся, отворачиваясь от разреза. Он казался бледнее трупа, который вскрывал Перси. Это было совершенно непохоже на обычно бесстрашного князя. Может, он подхватил грипп?



Не могло же на него так плохо повлиять то найденное в туннелях тело, которое вряд ли удастся опознать. Хотя Перси уже демонстрировал его два дня назад на прошлом уроке, но прежде, чем кто-либо смог получше изучить труп, Молдовеану забрал его и вернул в класс только сегодня после обеда.

Пулеметчик набивал ленту патронами, которые он, как семечки, доставал из необъятных карманов кожаной куртки. Действовал он ловко, на ощупь.

Весь прошлый урок наш директор был странно тих и задумчив, и казалось, его мысли витали где-то далеко. Интересно, не давила ли на него королевская семья, чтобы он благодаря судебной экспертизе раскрыл убийства или увязал их между собой, угрожая в противном случае потерей обеих должностей – как королевского коронера, так и директора академии? Хотя вполне могло быть, что его душевное смятение вообще не было связано с телом. Возможно, его волновало, где сейчас Анастасия. К этому моменту он уже должен был понять, что она не в Венгрии. Не могу представить, что же еще могло вызвать у Молдовеану такое сильное беспокойство.

— Скажите, Гонта, вас удивило бы, если бы в группе оказалась медсестра? — спросил майор.

— Галка? Что, пришла? Тю, контуженная! Из-за взрывника этого.

Оставив Y-образный разрез незавершенным, Перси отложил скальпель в лоток. Поскольку большая часть лица девушки была уничтожена голодными летучими мышами, то оно было накрыто маленькой салфеткой – эдакое проявление доброты то ли в наш, то ли в ее адрес. Впрочем, я не думала, что Перси станет уклоняться от демонстрации всей жестокости выбранной нами профессии. Смерть не всегда бывает мирной, и мы должны быть готовы, когда она объявит нам войну.

И Гонта неодобрительно покачал своей крепкой темноволосой головой.

– Будьте добры, пульверизатор с карболкой.

Когда Топорков вернулся от Гонты, медсестра, склонившись над Бертолетом, перевязывала ему ногу. Рядом стояла раскрытая сумка противогаза и склянка с риванолом.

Перси подождал, пока князь Николае опрыскает анатомический театр. Наш профессор прилагал не меньше усилий, чем мой дядюшка, когда тот хотел избежать загрязнения места преступления, хотя другие ученые все еще утверждали, что такие меры излишни при изучении трупов. Я никогда раньше не видела ничего похожего на карболовый пульверизатор и не могла дождаться момента, когда расскажу о нем дядюшке. Само собой, он закажет такой для своей лаборатории.

Галина встревоженно смотрела на Топоркова.

Николае повел пульверизатором, распыляя по комнате мелкие капельки влаги. Клочья серого тумана плыли по комнате, наполняя ее сильным запахом анестетика, от которого у меня чесалось в носу.

Две несмелые морщинки тронули узкие губы майора у самых их уголков. Он словно бы заново осваивал нехитрую мимику улыбки.

– Мы получили разрешение семьи на проведение вскрытия…

— Что вы так смотрите? — спросил майор. — Живых мумий не видели?.. Какое вам выдать оружие? Автомат?

Что-то зацепило меня в утверждении Перси, но пока профессор продолжал урок, я мысленно вернулась к Иляне. Я не могла понять, что могло побудить ее участвовать в любом из этих убийств, что не означало, что она к ним непричастна. На самом деле, я больше не верила в то, что она действовала в одиночку. Анастасия обещала вернуться в академию, но не вернулась. Интересно, а не играла ли она тоже какую-то роль в этих преступлениях? Несмотря на разницу в их социальном положении, они дружили. И обе пропали с разницей в неделю. Изначально я поверила записке Анастасии об исследовании места преступления в доме в деревне. Теперь же я не была в этом так уверена.

7

Низкорослые партизанские лошадки с бочкообразными боками протащили первую телегу мимо танка.

Может, я слишком близко подобралась к разоблачению их тайн и они сбежали? Я уже усвоила, что если доверять тем, кто кажется невиновным, это может привести к разбитому сердцу и опустошению. Чудовища могут улыбаться по-дружески, скрывая глубоко в темных своих недрах прогнившую душу Дьявола. Вспомнив времена, когда мы все вместе собирались в моих покоях, я поймала себя на новой мысли. Если Анастасия и Иляна работали в паре, то скорее всего все их действия, равно как и встречи с ними, были частью хорошо продуманного плана. Они могли заранее обсудить свои реакции, чтобы наверняка повести меня по неверному пути.

Было еще сумрачно. Полосы тумана плавали между черными кустами, небо обозначилось синевой. Проскрежетали ржавыми голосами злодейки сойки.

– Мисс Уодсворт, вы сегодня с нами?

— Пойдете с первой телегой, — сказал Топорков Гонте.

Я очнулась в настоящем и с горящим лицом посмотрела по сторонам. Близнецы Бьянки, Ной, Андрей, Эрик – все они, и даже Томас, внимательно смотрели на меня.

— А вы?

— Буду в прикрытии, сзади.

– Прошу прощения, профессор. Я…

Вновь недоверчиво сверкнули прищуренные глаза Гонты.

— Противника надо ждать спереду, — и Гонта, не дожидаясь ответа, ушел.

В анатомический театр размашистым шагом вошел Молдовеану, прижимая руки к бокам. Его одеяния по цвету точь-в-точь совпадали с серебром волос и были так же строги, как обращенный на меня взгляд директора.

– Мне необходимо поговорить с вами наедине. Немедленно.

Топорков проводил взглядом обоз. Весело махнули хвостами две заво́дные лошадки, привязанные к последней телеге, и Топорков остался один.

Андрей хмыкнул и что-то тихонько пробурчал себе под нос. Эрик тоже усмехнулся, когда я проходила мимо. Я подумала, не наступить ли ему каблуком на ногу, но мысли оказалось достаточно, чтобы воздержаться от этого действия. Киан, поймав мой взгляд, нерешительно улыбнулся. Это была настоящая демонстрация поддержки, поскольку прежде этот ирландский юноша едва замечал сам факт моего существования. Видимо, Ной замолвил за меня словечко.

Он не спеша прошелся вокруг танка, цепко осматривая землю и кустарник, как будто снова что-то искал. Длинный, на длинных ногах, со склоненной головой, он был похож на идущего за плугом грача.

Держась поближе к стене анатомического театра, я спустилась вниз по ступенькам и вышла в коридор, где меня ждал директор. Постукивая ногой по полу, Молдовеану отсчитывал секунды, словно те были тараканами, которых он хотел уничтожить.

Ничего не найдя на земле, майор приступил к танку.

– Когда вы последний раз беседовали с горничной Иляной?

Он оглядел его беглым и точным глазом военного человека, отмечая малейшие неровности и углубления: визирные щели, края оплавленной дыры в лобовой части, заглянул он и под крылья, и под ленивцы.

У меня чаще забилось сердце. Похоже, не только мы с Томасом сочли ее поведение подозрительным.

Затем взгляд его упал на гусеницу, лежавшую рядом с танком.

– Полагаю, сэр, что это было два дня назад, вечером тринадцатого.

Гусеница как гусеница — гигантская ржавая браслетка, обреченная истлевать в земле. Но майору бросились в глаза красные точки жучков-«солдатиков» на последнем траке. То ли они выползли погреться на вялом утреннем солнышке, то ли были кем-то потревожены.

– Вы полагаете? Разве для тех, кто хочет изучать судебную медицину, внимание к деталям не является исключительно важным? Какие важные детали, способные сыграть решающую роль в расследовании дела, вы еще пропустите? Мне следовало бы прямо сейчас отчислить вас и сберечь этим мое и ваше время и силы.

Майор поднял трак. И не увидел отшлифованной тяжестью глянцевой поверхности, как это бывает, когда поднимаешь лежач-камень: земля здесь была взрыта.

Холодный тон Молдовеану разозлил меня. Это было слишком даже для него.

Смахнув верхний слой земли, Топорков увидел совсем новенькую стреляную гильзу от противотанкового ружья. Оглянувшись по сторонам, он бережно, как эксгуматор, боящийся чумной заразы, взял гильзу в руки и вытряхнул оттуда свернутый в трубочку лист бумаги. Прочитал несколько коротких неровных строчек: «Оч. важно! Обоз идет в Кочетов. П. о. 4 тел., 47 ящ. с ор. боепр., 8 бойцов (1 жен.). Команд, майор из Кочет. п. о. Через Камышов перепр. у 14 корд. Ф е д о р».

– Сэр, это была всего лишь вежливая формулировка. Последний раз я видела Иляну тринадцатого. И полностью в этом уверена. С тех пор у меня новая горничная. Она сказала мне, что Иляну перевели работать в другую часть замка, хотя я уже не уверена, что это действительно так. Возможно, вам следовало бы побеседовать с ней и узнать, что ей известно о местоположении Иляны. Возможно, она что-то скрывает.

Майор скатал листок в трубочку и вложил в гильзу, все это присыпал землей и укрыл тяжелым траком. Затем он тщательно вытер руки, оправил шинель, огляделся еще раз и отправился догонять далеко ушедший вперед обоз.

Молдовеану прищурясь посмотрел на меня таким взглядом, словно изучал образец под микроскопом. Я крепко сжала губы, чтобы не дать себе огрызнуться на него из-за того, что он так долго не отвечает.

Топорков спешил. Он клонился прямым торсом, он все падал и не мог упасть: вовремя подставляли себя худые, длинные ноги и отмеряли метр за метром. Было в этом его движении что-то бесстрастное, размеренное, как у машины, и только хриплое, с канареечным подсвистом дыхание говорило о том, что не все ладится у майора с многочисленными шатунами и шестеренками, работающими внутри.

– А что же вы сейчас думаете об Иляне?

– Думаю, сэр, что ей что-то известно об убийстве мистера Вильгельма Алдеа.

Поколебавшись пару мгновений – я опасалась, что если Анастасия вернется в целости и сохранности, то просто убьет меня, узнав, что я предала ее доверие, – я все же озвучила еще один беспокоящий меня момент.

– Я также задаюсь вопросом: а не знает ли она, где Анастасия? Анастасия оставила мне записку… умоляя не говорить вам, куда она пропала, но при этом больше ничего не объясняя подробнее.

День четвертый

На то, что Молдовеану в ярости, указывало только то, что он крепко сжал руки.

«ВСЕ ИДЕТ ХОРОШО»

– И вы не потрудились сообщить мне о своих подозрениях! Вы можете вспомнить что-нибудь необычное за последние несколько дней? Что-нибудь существенное, чтобы подтвердить ваши подозрения?

1

Ну, например, были те два человека, которые у меня на глазах утащили в лес труп. Но я уже говорила директору об этом, а в ответ получила лишь насмешки. Я не готова вновь стать объектом его пристального изучения.

На пригорке Гонта поднял руку, и обоз остановился. Гонта, наконец, заметил Топоркова, и в глазах его, упрятанных под трехнакатные брови, погас тревожный блеск.

– Нет, сэр. Это всего лишь ощущение.

Обоз остановился. Топорков прошел вперед.

– Ощущение. Другими словами – не подтвержденный наукой вывод. Что ж, для молодой женщины неудивительно руководствоваться эмоциями вместо рационального мышления.

Гонта поднял цейсовский восьмикратный бинокль. На лугу, уже очистившемся от клочьев тумана, светлела петлявая проселочная дорога. По ней ползли два грузовика с солдатами. Отсюда, с пригорка, даже усиленные цейсовской оптикой, они казались не больше спичечных коробков.

Глубоко вздохнув, я пригасила пламя раздражения.

Гонта, который, как и каждый партизан, был воспитан ближним боем, смотрел на эти грузовики спокойно.

– Сэр, я искренне уверена, что необходимо соединять науку и инстинкты.

— Вот, майор, — он протянул бинокль Топоркову, — видать, снова егеря. «Эдельвейсы». Понаперли их сюда с Кавказа на переформирование. Теперь на нашем брате будут тренироваться…

Директор изогнул губы, обнажая заостренные резцы. Просто поразительно, что у человека могут быть зубы, настолько похожие на клыки животных. Я задумалась, не патология ли это. Может, ему стоило бы провериться? Но тут Молдовеану наконец щелкнул языком по этим орудиям пронзания.

— Егеря хорошо действуют в лесах, — бесстрастно сказал майор, рассматривая грузовики.

– Мы уже побеседовали с вашей новой горничной. Она освобождена от занимаемой должности. И если вы вновь увидите Иляну, то советую вам держаться от нее подальше. Можете вернуться на занятие, мисс Уодсворт.

— Радости — полный воз, — сказал Гонта. — Нам здесь дорогу надо переходить.

— Значит, будем переходить.

– Почему? Вы считаете, что она как-то связана с исчезновением Анастасии? Вы обыскали туннели?

Гонта в упор посмотрел на Топоркова:

— Ночью-то перешли бы без риска… Ну ладно!

Его выражение лица внушало страх. И если мне казалось, что его зубы выглядят пугающе, то это впечатление меркло в сравнении с глубочайшей ненавистью его колючего взгляда.

2

– Если вы разумная девушка, то будете держаться подальше и от тех туннелей, и от любых находящихся там комнат. Услышьте мое предупреждение, мисс Уодсворт. – Молдовеану посмотрел на анатомический театр, задержав взгляд на трупе. И я могла поклясться, что в его взгляде промелькнуло сожаление – но затем он повернулся ко мне, и его глаза были полны гневом. – Или следующим, кто окажется под скальпелем Перси, будете вы.

За лугом вновь начался сосняк, и партизаны было повеселели, но тут сойки протрещали тревогу.

Сказав это, он крутанулся на каблуках и удалился, оставив после себя лишь звук шагов по каменному полу. Мне показалось, будто мне внутрь заползла змея. Я кое-как вернулась в анатомический театр и рухнула на свое место. Я машинально вела записи, но разум мой раздвоился.

Если девушка, чье тело сейчас лежало на прозекторском столе Перси, умерла не только от нападения летучих мышей, то я должна была узнать, что послужило причиной. Но кроме этого, мне надо было разгадать тайну нынешнего пребывания Иляны и Анастасии. Томас, обеспокоенно сжав губы, каждые несколько минут поглядывал на меня через плечо.

Андреев, откинув капюшон, обнажил жилистую шею, задрал кверху бороденку, наставил круглое ухо. Послышалось тарахтенье, будто мальчишка вел палкой по штакетнику. Это был чуждый лесу механический звук.

Следующие слова Перси остановили мои хаотичные размышления:

Левушкин свистнул. И лошаденки под окрики партизан рванули в сторону от дороги, в соснячок.

– Очевидно, что мисс Анастасия Надашди скончалась от полученных ран.

Галина с автоматом в руке, напрягая крепкие икры, пробежала к старым окопам, уже поросшим по брустверу молочаем. Сползла, ссыпая песок. И тут же кто-то рядом приглушенно чихнул и произнес звонким, радостным шепотком:

Все мои мысли враз исчезли – как корова языком слизнула. Я уставилась на Перси, не в силах поверить в его слова. Он ведь не мог иметь в виду… Мой взгляд метнулся от преподавателя к телу, лежащему перед ним. Перси снял салфетку с ее лица. Маленькие шестеренки щелкнули и со скрипом повернулись, ставя новую информацию на свое место. Так, значит, та молодая женщина, на которую в подземелье напали летучие мыши-вампиры – это была Анастасия!

— На здоровьечко вам! — и ответил самому себе: — Спасибочко!

У меня земля ушла из-под ног. Внутри взвилось пламя и сразу же заледенело. Я пыталась сдержать слезы, но несколько слезинок все же скатилось по моим щекам. И мне было все равно, станет ли кто-нибудь в классе насмехаться надо мной из-за этого проявления чувств. Я невидяще смотрела на тело, пытаясь осмыслить увиденное. Анастасия! Этого не может быть! Я сижу здесь, мое сердце мерно бьется, а передо мной лежит безжизненное тело. Я рассмотрела светлые волосы, но не могла заставить себя слишком пристально исследовать ее изувеченное лицо.

После чего Левушкин сильной рукой пригнул Галину к земле, спрятал ее за бруствер.

Моя подруга мертва. Этого не могло случиться снова. Грудь сдавило от навалившейся тяжести. Как я только могла подумать, что она виновна в убийствах? Когда я стала такой недоверчивой? Я хотела убежать из класса и больше никогда в жизни не исследовать ни одно тело. Это не Томас проклят, а я. Каждый человек, с которым я сближалась, умирал. Именно это тогда, в переулке, и сказал Николае. Он был прав.

— «Энсэушки»! — шепнул Левушкин. Он сидел у бруствера, в частоколе воткнутых в песок сосновых веточек и смотрел на обширную, поросшую вереском поляну, куда вливалась лесная дорога.

Сквозь слезы я посмотрела на одногруппников. Они все были ошеломлены. Исчезли яростно конкурирующие студенты, жадные до знаний и сражающиеся за два драгоценных места в академии. Для успеха в исследованиях наука требовала холодности, но мы по-прежнему оставались людьми. Наши разумы обретали твердость стали, когда это требовалось, но в наших сердцах билось сострадание. Мы по-прежнему способны были испытывать привязанность и скорбь.

Тарахтенье нарастало.

Томас крутился на своем месте, глядя то на меня, то на Николае. Мой друг казался потрясенным, но он был достаточно внимателен, чтобы отметить наше подозрительное поведение. Я почти забыла о рисунках князя и о том, какую роль они могли в этом всем сыграть. Андрей стиснул зубы и кинул на друга убийственный взгляд, хотя по его дергающемуся кадыку явно было видно, что он сдерживает слезы. Весьма необычно.

— Четырехтактные, — сказал Левушкин почтительно и сплюнул. — У них на каждой машине ручняк.

– Укусы соответствуют тем, которые наносят мелкие млекопитающие, – негромко сказал Перси. – Кто-нибудь рискнет предположить, кто мог напасть на эту молодую женщину?

За поляной, на взгорке, серыми мышиными клубками прошмыгнули шесть мотоциклов с солдатами. Тарахтенье метнулось за ними хвостом и стало стихать.

Я затаила дыхание, равно как и все остальные присутствующие. Ни я, ни Томас ни рискнули ответить или даже взглянуть друг на друга, хотя мы оба отлично видели, как именно умерла Анастасия. Вопрос был в другом – кто еще в этой аудитории знал об этом? Если с Иляной еще кто-то сотрудничал, то он тоже посвящен в причину смерти.

Левушкин следил за мотоциклами и в то же время видел рядом лицо Галины, полуоткрытые ее губы и ощущал щекой и ухом шелестящее дыхание.

Перси переводил взгляд от студента к студенту, ожидая, что кто-нибудь нарушит тяжелое молчание.

Он не снял руку с плеча медсестры, а, напротив, сжал пальцы и повернулся к ней. В захмелевших, дерзких его глазах отразился в перевернутом облике дурманный осенний мирок — сухой окоп, мягкий пружинистый вереск с фиолетовой пеной цветов и густой полог хвои.

– Змеи? – в унисон спросили Винченцо и Джованни.

— Будешь приставать — застрелю, — сказала Галина, глядя в глаза Левушкину и яростно отвергая отраженные его зрачками соблазны.

– Ядовитые пауки? – добавил Киан.

— Дуреха, — прошептал Левушкин чужим, добрым голосом. — Ну чего увязалась за ним? Ты девка простая, ты моего поля ягода. Я человек веселый, надежный, я тебя защищу хоть от фрицев, а хоть от своих… И если войну переживем — не брошу, вот ей-богу! А с ним-то как? Он человек умственного полета. Он-то и сейчас сторонится тебя. А ты тянешься… Дальше-то как будет?

– Хорошее предположение, но нет, – сказал Перси, явно теряя надежду на правильный ответ. – Кто-нибудь еще хочет поделиться своим предположением?

Галина перевела дыхание. Метко упали последние слова Левушкина, прямо на живой нерв. Но Галя была девочка крепкая, из донбасского поселка, из семьи с двенадцатью ртами и пьющим отцом.

Николае едва глянул на тело; его внимание было сосредоточено на пульверизаторе с карболкой, который он все еще держал в руках. Он вертел его из сторону в сторону, а потом нажал на кнопку, напугав нас всех выбросом антисептического спрея. Этот туман был таким же предвестником беды, как и его тон.

— Ладно, — сказала она. — Верно ты говоришь. Ты вон какой ловкий, сообразительный. Все умеешь… А он нет. Он внутри себя живет, его обидеть просто. Я ему нужна. Вон ноги стер…

– Летучие мыши, – пробормотал он. – Такие раны характерны для тех летучих мышей, которые, по слухам, кишат в этом замке.

И она всхлипнула, сразив себя этим последним аргументом.

Перси хлопнул в ладоши, и этот звук заставил нас всех подпрыгнуть:

— Ты о себе подумай! — бросил Левушкин.

– Великолепно, князь Николае! Обратите внимание на расстояние между следами зубов. Оно указывает на достаточно крупные экземпляры. Думаю, что они могли довольно долго питаться ею, хотя она, скорее всего, в какой-то момент потеряла сознание.

— А я думаю. Я, может, впервые полюбила. Может, это все доброе, что мне отведено.

Я с трудом сглотнула; от этой картинки мне стало дурно. Если бы я не держала эмоции в кулаке, то сейчас распалась бы на кусочки. Я сосредоточилась на дыхании. Если я буду думать о подруге, о том, какой яркой она была в жизни, то я не смогу помочь ей в смерти. И все же, несмотря на то, что я уже научилась контролировать свои чувства, сердце мое – какая-то его часть – было разбито. Я стерла влагу со щек и хлюпнула носом.

И она полезла из окопа.

Эрик и Киан выругались. Я знала, что никто из них не мог быть Пронзателем или сотрудничать с Иляной. Доброта и сострадание были у них в крови. Я видела, как Эрик помог Николае, когда тот кинул ему фартук, он готов оказать дружескую помощь любому, кому она понадобится.

— Тю, контуженная, — упавшим голосом сказал Левушкин.

Но князь и его одержимость летучими мышами… Слишком много совпадений, чтобы их стоило игнорировать.