А дочь Марина неожиданно (или скорее ожидаемо) ушла от мужа, подала на развод и теперь ждала решения суда. Оставаться в одной квартире с Вадимом она не захотела и до раздела имущества решила снимать угол. Кто-то из приятелей помог ей найти двухкомнатную квартиру, и теперь она с дочкой жила на проспекте Жукова, в новостройке напротив «Макдоналдса». Арсений Васильевич еще в феврале навестил их, привез две упаковки мороженых фруктов и остался ночевать, довольный тем, как его встретили.

Вообще, с морожеными фруктами у него были связаны теплые воспоминания.

Он уже был женат на Милославе, она ждала ребенка, находясь в Чернаве у родителей, и Арсений, сдав зимнюю сессию, поехал к ней. Сошел с поезда в Топиллах, поискал попутный транспорт, не нашел и решил добираться до деревни пешком.

Морозец стоял веселый, градусов за десять, светило солнце, снег искрился и сверкал, на душе пели птицы – он жаждал встречи с женой, и настроение было приподнятое. Однако свежий воздух, солнце и снег сыграли неприятную шутку. На восьмом километре наступило сахарное голодание, как говорят спортсмены, голова закружилась, колени задрожали, и Арсений был вынужден остановиться, дыша, как рыба, вытащенная из воды на берег.

Кругом ни души, поле, пологие холмы, перелески, снег от горизонта до горизонта, но не было сил смотреть на все красоты русской зимы, и тогда он достал из сумки пачку замороженных персиков, которую вез из Рязани жене полакомиться, и съел.

Впрочем, Милослава не обиделась. Главное, что он дошел, живой и невредимый, невзирая на стужу и расстояние, разделявшее их…

Сердце защемило.

Арсений Васильевич даже остановился, глядя перед собой невидящими глазами. Господи, кто бы помог вернуться в то время, хотя бы на минуту, хотя бы на миг?..

Его окликнули, стукнули по плечу – в зал сходились любители волейбола, и он направился в раздевалку.

Игроков набралось на три команды, поэтому играли на вылет. Команде Арсения Васильевича удалось продержаться четыре партии, потом она проиграла, и Гольцов решил больше не участвовать в битве заядлых игроков. Захотелось домой, в тишину и уют, хотя усталости он не чувствовал. Да и играл лучше, чем обычно, не раз удивив соперников и соратников по площадке, доставая «мертвые» мячи или же выигрывая в нападении дуэль с блокирующими соперниками.

Дома Арсений Васильевич принял душ, уселся было в любимом кресле с книгой в руках.

Но тут в дверь позвонили.

Пришлось вставать, преодолевая нежелание двигаться и говорить о чем-либо с соседом.

Бывший полковник ФСБ был мрачен и непривычно задумчив. В руке он держал двухлитровую пластиковую бутыль новомодного пива «Злотникофф».

– Хочешь? – протянул бутыль Феликс Константинович.

– Нет, спасибо, – отказался Арсений Васильевич, не предлагая гостю пройти в квартиру.

– Можно, я у тебя посижу пару минут, пока супруга нежится в ванне?

– Посиди, – согласился Арсений Васильевич скрепя сердце. – Что нового в мире?

Они сели: Гольцов в кресло, сосед на диван.

– Ничего хорошего, – буркнул Феликс Константинович, отпивая полбутыли сразу. – Сплошные теракты и военные конфликты. Мир взбесился! Не иначе Земля-старушка решила избавиться от человека как от вида.

Арсений Васильевич насторожился: слова соседа были созвучны с теми мыслями, которые одолевали самого Гольцова в отношении мира Карипазима. Конечно, это было просто совпадение, но совпадение разительное: и на Земле, и на Карипазиме шла война! Люди воевали друг с другом, и существа Карипазима воевали, уничтожая друг друга. Не есть ли это следствием того, что Землей тоже управляет некий оператор?..

– Прочитал недавно в газете, – оживился полковник, отпивая еще треть бутыли. – Бред полный! Один американский деятель, не то Хап, не то Хоп [2], основал корпорацию и торгует участками лунной поверхности. Представляешь? Полсотни тысяч баксов одна сотка. Успел осчастливить уже больше двух миллионов человек во всем мире. И ведь покупают, идиоты!

– Почему же идиоты? – пожал плечами Арсений Васильевич. – Если все бумаги оформлены по закону, владельцы в будущем смогут полететь на Луну и обустроить частные владения. Разве что с юридической точки зрения это незаконно.

– В том все и дело, что вроде бы как законно, – скривился Феликс Константинович. – Этот Хап усмотрел в договоре ООН какую-то брешь, что присвоение Луны запрещено только государствам, но не частным лицам. И торгует!

– Пусть торгует, – улыбнулся Арсений Васильевич горячности соседа. – До освоения Луны еще далеко, а к тому времени, когда это станет возможно, юристы ООН что-нибудь придумают, чтобы такие, как этот Хап, не смогли продать всю Солнечную систему.

– Все равно это дерьмо, а не люди! Все продадут, и дом, и машину, и участок, и родину, и мать с отцом!

– Тут я с тобой полностью согласен.

– Может, выпьем чего-либо по маленькой? Наши в футбол продули…

– Кому?

– Да испанцам, чтоб их кошки драли! А могли и выиграть, здорово мяч катали.

Арсений Васильевич достал из буфета початую бутылку армянского коньяка, налил в стопочки по двадцать граммов. Чокнулись, выпили. Глаза Феликса Константиновича заблестели.

– Хорошо покатился! Приятная вещь коньяк. Налей еще.

Мадлен поворачивается к окну.

Арсений Васильевич налил. Коньяк мягким шариком прокатился по пищеводу, упал в желудок, но ударил почему-то не в пятки, а в голову. Гольцовым на некоторое время овладел приступ легкой приятной эйфории. Захотелось петь. Но Арсений Васильевич сдержал свой вокальный порыв.

– Слушал нашего футбольного комментатора, – продолжал между тем сосед, – и плакал от смеха. Не знаю, где они учатся все, эти комментаторы, но им вполне можно выступать на эстраде. Всех перлов я не запомнил, но некоторые даже не хуже шуток Миши Задорнова.

– Пойдем пройдемся, – говорит она тихо.

– Ну-ну? – поощрил полковника Арсений Васильевич.

– Ну, к примеру, такое: «Рауль пожертвовал своей головой ради команды». Или вот: «Рууд прыгнул, но Пуель уже занял место в воздухе».

У лотков рынка Боро, как обычно, толкутся праздные туристы и деловитые офисные клерки.

Арсений Васильевич улыбнулся:

– Нормально.

Мы молча пробираемся через толпу. Проходя мимо прилавка с сыром, я беру на пробу кусочек с голубой плесенью.

– Еще вспомнил: «Плохо упал, но ничего, в следующий раз получится». Хорошо сказал, да? Или вот: «Рууд головой играет на четверочку, зато внизу безупречен». А такой как тебе? «Он, конечно, хотел дотянуться до мяча, но нечем».

Арсений Васильевич засмеялся, хотел было в ответ рассказать анекдот про футбольных судей, но в этот момент в дверь постучали, и в прихожую вошла жена Феликса Константиновича, в халате, с тюрбаном из полотенца на голове. Прошла в гостиную, окинула замерших мужчин подозрительным взглядом.

– Ты вообще когда-нибудь бываешь сыт? – спрашивает Мадлен.

– Извини, Арсений Василич, за вторжение. – Палец соседки вытянулся в сторону мужа. – Иди домой, алкоголик, на минуту нельзя одного оставить!

– Я не обедал, – поясняю я.

Феликс Константинович покорно встал, глянул на рюмку в руке, поколебался, потом решительно опрокинул коньяк в рот и шмыгнул мимо жены к выходу.

Мы сворачиваем с оживленной площади и идем вверх к «Золотой лани»[6], где садимся на лавочку возле причала, лицом к Темзе.

– Не давай ты ему больше этой отравы, – покачала головой Софья. – Сопьется ведь, слабый он на самогон. Хорошо хоть не буянит.

– Не буду, – пообещал Арсений Васильевич.

– В первый же день вы научили меня тому, – говорю я, – что у каждого хорошего журналиста есть свои источники, а у лучших – еще и свои тайны. И никто не раскрыл больше тайн, чем вы. Расскажите мне, что случилось, когда девочек освободили.

Соседи ушли, в квартире стало тихо. Однако настроение у Арсения Васильевича только повысило градус, стало боевым. Надо отстаивать свою свободу, подумал он. Всех ставить на место – и дело с концом!

Кто-то посмотрел на него с презрительным недовольством.

– Не забывай, что в то время я еще только прокладывала путь к успеху. Я работала десять лет и была готова возглавить общенациональную газету.

Арсений Васильевич поднял голову, соорудил из пальцев кукиш, показал потолку:

– Вот тебе! Думаешь, подчинил? Считаешь себя хозяином, пастухом? Я тебе не овца! Сам себе хозяин! Понял?

Мадлен начинает торопиться.

Он не знал, с кем разговаривает, то ли с Диспетчером, то ли с его боссом, но был уверен, что они его слышат.

– Надоели все хуже горькой редьки! К черту вашу коррекцию! Я сам могу… не буду больше работать на дядю… слышите? Отстаньте от меня! А тронете кого из детей – в узел завяжу!

– Еще одна по-настоящему крутая история – и мне бы уже не смогли отказать.

Рюмка в руке вдруг разлетелась стеклянными брызгами. Арсений Васильевич уставился на залитую коньяком ладонь, ухмыльнулся:

– И так будет с каждым!

– Вы бы стали самым молодым редактором общенациональной газеты.

Захотелось доказать всему миру, что он действительно обладает сило й и самостоятельно может управлять процессами и потоками энергии запредель я.

В канал связи, соединяющий земную реальность (и Вселенную) с иной, он вошел почти мгновенно, одним мысленным усилием. Задавил возникший в голове голос обалдевшего Диспетчера («Остановись, кретин, не нарушай договор, все испортишь!») и выплыл над бесконечной равниной Карипазима.

– И к тому же редактором-женщиной, Бен. Десять лет назад это еще было ужасно сложно.

Сознание раздвоилось.

Одна половинка видела черно-звездное поле виртуальной нейтрализации «черного и белого», вторая контролировала физический мир Карипазима. Душу охватил небывалый подъем. Показалось, что он может в с е: казнить и миловать, стирать с лица Земли города и строить новые, убивать и воскрешать, уничтожать миры и создавать их!

– Ясно. Просто расскажите, что произошло.

«Держитесь, вояки! – мысленно воскликнул Арсений Васильевич. – Я вам сейчас покажу!»

Поле коррекции перечеркнула сеть светящихся линий. Арсений Васильевич не стал нейтрализовать черные щупальца и белые фонтанчики, а просто ограничил их рост энергетическими «стенками». Затем выбрал самые значительные очаги противоборства – огромную черную медузу и сияющего белого ежа – и соединил их радужным мостиком, вложив в него всю свою силу и волю, которыми обладал. Мост этот имел только одно значение, символизируя предложение остановить конфликт и начать мирные переговоры.

На уровне же физической реальности Карипазима воздействие оператора выглядело по-другому.

– Я довольно быстро выяснила, что после освобождения у Лангдон возникли проблемы. Она оказалась замешана в скандале с наркотиками в Глазго, и ей грозило разоблачение новой личности. Как ни странно, в этой истории она была невинным свидетелем, но ее все же потребовалось срочно переселить. Пришлось привлечь нескольких местных полицейских, а это – верный путь к утечке информации. В общем, очень скоро я уже знала, где она живет.

Внезапно прекратили извергать дым и пламя гигантские кратеры. Опали искрящиеся фонтаны текучей субстанции, похожей на смесь газа и воды. Движение цветных струй и потоков замедлилось. В непрерывно изменяющемся океане текучих форм выросли золотистые островки сравнительного спокойствия. С десяток их объединились в единую, вздрагивающую и колышущуюся, но относительно прочную структуру, напоминающую по форме морскую звезду, а в тысяче миль (или, может быть, астрономических единиц, световых лет, парсеков) возникла такая же звезда, только багрово-фиолетовая, усеянная вспыхивающими алыми огоньками. Между ними проскочила «искра» – нечто вроде разряда гигантской молнии, но не погасла, а преобразовалась в дрожащий ажурный световой мост. А затем от золотой и багровой структур отделились пульсирующие эллипсоиды соответствующего цвета и двинулись по мосту навстречу друг другу.

– Бесценные сведения, но, понятное дело, не для печати. Это должно было вас бесить, – говорю я. – И вы решили воспользоваться ими иначе.

Арсений Васильевич вскинул вверх руки – так можно было оценить его состояние – и ликующе крикнул:

– Ура!

Мост и плывущие по нему световые эллипсоиды означали: в мире Карипазима наступило перемирие.

– Вовсе нет, – быстро возражает Мадлен. – Ничего подобного. Я лишь написала несколько статей в первые недели после освобождения девочек – и все. Рассказала, какой сильной была твоя мама, с каким достоинством она держалась. Благодаря этим публикациям ей многие стали сочувствовать.

Сознание вдруг закружилось, свет перед глазами померк. Силы оператора иссякали. Пора было возвращаться. Последним усилием Арсений Васильевич соорудил на мосту «беседку» для переговоров двух извечных врагов запредель я и свернулся колечком, растворяясь в эфирном канале возвращения.

– А потом?

Очнулся он в любимом кресле за три минуты до полночи и трезво подумал, что на этот раз ему это с рук не сойдет. Он вновь переступил границу дозволенного, нарушил планы Диспетчера и его команды. Каковой будет расплата, думать не хотелось.

– Завтра, завтра, – пробормотал он, с трудом выкарабкиваясь из кресла.

– Больше ничего не было.

Умылся, размышляя о причине, толкнувшей его на бунт против неведомых хозяев системы коррекции, доплелся до кровати и рухнул лицом вниз. Сон упал на голову могильной плитой.

– До тех пор, пока?..

Мадлен кашляет и потирает шею.

– Я случайно оказалась в Сент-Марнеме. Твоя мама как раз выходила от врача, а я входила.

– Чистое совпадение, – говорю я. – Да тогда каждый журналист мечтал об интервью с мамой!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

– Я сделала вид, что не сразу ее узнала, а потом представилась. Она поблагодарила меня за статьи, но добавила, что на деле все было иначе. Ты должен знать, Бен: ты был для нее всем. Поверь мне.

Самолет вылетел на час позже – по причине тумана в аэропорту Улан-Удэ, и Максим наконец расслабился, утомленный двухсуточной нервотрепкой. Пятнадцатого апреля начальство вдруг потребовало вернуться в столицу Бурятии и доставить в Москву монаха-экстрасенса, работающего на местную мафию. В прошлый раз, три месяца назад, экспедиция группы Разина в Улан-Удэ закончилась безрезультатно, так как, по словам настоятеля Иволгинского дацана, этот монах на самом деле работал «разведчиком» монастыря, предупреждая монахов о преступных замыслах бурятского криминалитета. Группу вернули в Москву, и Разин забыл о бесполезном походе на Улан-Удэ. Однако по каким-то соображениям руководству ФСБ все же захотелось познакомиться с монахом поближе, и группе Максима было приказано найти и тихо изъять «разведчика-экстрасенса» из «криминального оборота». Что группа и сделала за двое суток. И вот наконец самолет поднялся в воздух, имея на борту кроме обычных пассажиров пятерых чекистов и монаха.

Я смотрю не на нее, а на реку.

Места заняли таким образом: монах, Шаман и Максим – в одном ряду, Кузьмич, Штирлиц и Писатель – за ними.

– Что было потом?

– Мы сели на лавочку у пруда. Она расспрашивала меня о девочках. Мол, считаю ли я, что мог быть замешан кто-то еще? Нет ли в Хадли людей, которые знают больше, чем говорят?

Молчавший все это время молодой монах (во время захвата он не сопротивлялся, да и Шаман поспособствовал, заговорил с ним на родном языке, объяснил причину задержания) вдруг разговорился с Шаманом, но поскольку беседа шла на бурятском, Максим вскоре перестал прислушиваться, задремал. Проснулся же от того, что собеседники рядом замолчали.

Он открыл глаза.

– Дайте угадаю: вы были готовы поддержать любую теорию заговора, которая могла прийти ей в голову. Если бы вам удалось завоевать ее доверие, она могла бы согласиться дать вам интервью, в котором всем отказывала, а вы бы тогда сразу стали редактором.

Оба смотрели на него.

– В чем дело? – хриплым голосом осведомился он.

– Нет, Бен, все было не так!

Молодой монах – звали его Индоржийн Цабха – что-то проговорил.

Шаман с интересом посмотрел на него, перевел взгляд на майора.

Но как бы искренне Мадлен ни протестовала, я, повернувшись к ней, замечаю в ее глазах признание.

– О чем речь? – нахмурился Максим.

– Мне нечем гордиться, – сдается она.

– Индоржийн говорит, что тебя ждет резкий жизненный поворот.

– Какой еще поворот?

Минуту мы сидим молча, а потом она продолжает:

– Ну, он точно не знает, но уверен, что твоя судьба скоро даст крен. Так что будь готов.

– Он по-русски не говорит?

– Мы договорились о встрече. Просто побеседовать, не под запись.

– Мало-мало, – произнес монах гортанно. – Ты на край перемена… быть неприятность… быть осторожный совсем, ждать.

– Чего именно ждать?

– И она снова спросила вас о девочках?

– Неприятность начальник, также лично. Внимание быть хорошо.

– Непонятно, но все равно спасибо за предупреждение. – Максим откинулся на спинку кресла, размышляя, какую еще свинью ему подложит начальство. В том, что оно способно это сделать, Разин не сомневался.

– Да.

Монах снова что-то сказал. Шаман ответил, дотронулся до локтя Максима:

– Командир, он предлагает помочь тебе восстановить силы.

– О том, где они по-вашему могут быть?

– Каким образом?

– Она имела право знать.

– Это нечто среднее между акупунктурой и точечным массажем.

Монах показал пальцем на шею Разина:

Хотя первые подозрения возникли у меня уже после утреннего разговора с Барнздейл, признание Мадлен приводит меня в ярость.

– Здес точка, нажат количество и успокаивать. – Он добавил несколько слов на бурятском, выжидательно глянул на Шамана.

– Я знаю, это действует, – кивнул Итигилов. – Если надавливать пальцами обеих рук на определенные точки от темени к шее, то эта процедура снимает головную боль, общую усталость, убирает сонливость и слабость. Используется цириками для мобилизации перед боем.

– Интересно, согласится ли с вами полиция. Похоже, только от меня сейчас зависит, свяжут ли они вас напрямую с убийством Лангдон.

– Кем-кем?

– Цирики – военные люди, спецназовцы, одним словом.

– Что ты им сказал?

– А он не попытается меня зазомбировать?

– Зачем ему это надо? – удивился Шаман.

Я не вижу лица Мадлен, но голос ее звучит тревожно.

– Восток – дело тонкое, как говорил красноармеец Сухов.

– Монахам ты не нужен в качестве зомби, – усмехнулся Иван-Доржо.

– Ничего. До сих пор я не был уверен, – говорю я.

– Хотелось бы верить. Что ж, пусть попробует.

Максим пересел на место Шамана, подставил шею. Индоржийн потряс кистями рук, ловко прошелся по темени Разина, как бы разминаясь, и принялся нажимать найденные точки за ухом и на шее. Это было приятно, чего греха таить, Максим любил массаж и часто прибегал к услугам массажистов в саунах и банях. Но массаж бурятского монаха кроме удовольствия нес и другие ощущения, и вскоре Максим почувствовал, что спать ему не хочется, по жилам быстрее побежала кровь, голова просветлела, посвежела, обострилось зрение и обоняние.

И поворачиаюсь, чтобы взглянуть на нее.

Монах отнял руки, снова тряхнул кистями, заговорил на родном языке.

– Достаточно, – перевел Шаман. – В бой тебе в ближайшее время не идти, поэтому дальнейшая стимуляция организма вредна. Ты и так сутки будешь чувствовать себя окрыленным. Кстати, этому массажу можно обучиться и делать его самостоятельно.

– Вы знали, что мама в отчаянии, и, поделившись с ней информацией, втянули ее во все это.

– Было бы здорово. Может быть, уговоришь его дать координаты активных точек?

– Попробую.

– Нет, Бен…

Максим пересел на свое место у прохода, прислушиваясь к своим ощущениям. Радость обладания неплохим мышечным каркасом не проходила. Хотелось что-то делать, заниматься физическими упражнениями, играть в футбол или на крайний случай просто двигаться. Однако в самолете особенно не поиграешь в футбол, и Максим переключил мысли на другие темы.

– Командир, – наклонился к его уху Штирлиц, – что это он тебе делал?

– А дать вы ей могли только одно – Абигейл Лангдон. Это вы и сделали.

– Массаж, – односложно ответил Максим.

– Давление подскочило? Я слышал, что такой массаж снимает головную боль.

Опустив голову, Мадлен закрывает лицо руками.

– Снимает.

– Через несколько недель мама умерла.

– А мне он то же самое не повторит?

– И мне, – всунул голову между спинками кресел Кузьмич.

Я уже трясусь от бешенства.

– Отставить галдеж! – сказал Максим без раздражения, но строго. – Он не работает штатным массажистом конторы. Прилетим, я сам сделаю всем массаж головы.

Подчиненные переглянулись и отстали. Скорее всего они поняли командира по-своему, зато больше не приставали.

– Вы никогда не думали, что если бы не вы, она могла бы сейчас быть жива?

В Москве группу встретили двое посыльных из Отдела, которым Разин и сдал сопровождаемый объект. Монах-экстрасенс уехал, бросив на Максима странно задумчивый взгляд. Но майора это не огорчило, он все еще находился под воздействием «внутреннего наркотика» – эйфорического прилива сил, и думал не о предупреждении монаха, а совсем о другом.

Высадили его у метро «Сокол», где он снимал квартиру после развода с женой два месяца назад. И первое, что сделал Максим, – позвонил Марине.

Я слышу, как Мадлен окликает меня, но не оборачиваюсь. Я ухожу.

К сожалению, близкими их отношения так и не стали. Обоим мешал «хвост» воспоминаний (ему меньше, ей больше), заботы, некие условности, моральные установки, привитые «правильными» родителями. К тому же еще были свежи в памяти эпизоды совместной жизни: Максима с Варварой, Марины с Вадимом. Известный закон психологии: помнится чаще всего только хорошее, плохое забывается быстрей. Вдобавок ко всему у Марины была дочь, которая все понимала, и травмировать ее психику встречами с «чужим дядей» Марина не хотела, так как до конца не разобралась в своих чувствах к Максиму. И тем не менее обоих тянуло друг к другу, и они изредка находили время, не чаще двух раз в месяц, чтобы встретиться.

4

– Привет, – сказал Максим с забившимся сердцем, услышав милое «але». – Как дела?

По-видимому, она обрадовалась звонку, потому что голос женщины дрогнул:

– Привет. Я уж думала, ты меня забыл, не звонишь уже почти месяц.

– Всего полторы недели и два часа. Но ты же знаешь афоризм: если вам долго не звонят родственники или друзья, значит, у них все хорошо.

Он превратился в жалкое подобие себя прежнего и отдалился от всех, кто его любил и уважал.
– У тебя все хорошо?

– Я соскучился. Очень!

– Странно, с чего бы это?

Глава 25

– Погода весенняя.

– Ну, разве что.

Впятницу я встал рано. Ночью я то и дело просыпался и представлял, как мама сидит за нашим старым кухонным столом, обдумывая письмо к Лангдон. Видел, как она разочарованно читает полученный ею бессовестный ответ. Лежа в темноте, я воображал, что было бы, если бы она позвонила мне, сказала, что хочет написать убийце Ника. Я бы часами отговаривал ее. Зачем это делать? Это не даст ничего, кроме новой боли. Я знал бы, что так оно и будет.

– Боюсь показаться навязчивым, но почему бы нам не встретиться сегодня вечерком? Сходим в ресторан, посидим, побеседуем.

– Знаешь, это было бы замечательно, давно не была в ресторане.

Отношения любого ребенка с родителями с течением времени меняются, но наши с мамой отношения менялись особенно быстро – по многим причинам. К моменту моего отъезда в Манчестер я уже понял, как трудно ей приходится каждый божий день. Понял, как нужна ей поддержка и чем могу помочь именно я. Пока я учился в университете, я разговаривал с ней по два-три раза в неделю, выслушивая ее новости и рассказы о всяких житейских мелочах. Когда мог – давал советы, часто практичные, иной раз – эмоциональные; но всегда старался выслушать. Однако как бы мне ни хотелось, чтоб она рассказала мне про Абигейл Лангдон, она бы ни за что этого не сделала. Она знала, что я ее отговорю.

– Правда? Здорово! Куда пойдем?

– Куда угодно, ресторанов в Москве больше тысячи. Но я предлагаю пойти в «Кино», есть такой клуб на Олимпийском проспекте.

Я спускаюсь вниз еще затемно – сварить свою первую чашку кофе. Взяв блокнот, который всегда оставляю в кухне, я начинаю намечать основу будущей статьи. Теперь я понимаю, что абсолютно уверен: мама не принимала рокового решения покончить с собой.

– Знаю, но туда без клубных карточек нас не пропустят, – засомневался Максим.

– У меня есть карточка, осталась от… одного знакомого.

– Тогда нет проблем. Могу заехать на работу или домой. Куда подать транспорт?

Чтобы прочистить мозги перед завтраком с миссис Вокс, я выхожу на пробежку. В парке еще тихо, и после беспокойной ночи прохладный утренний воздух освежает. Я сворачиваю на погруженную в туман конскую тропу – мост Хадли едва виднеется вдали. Лица Мадлен и мамы потихоньку отступают на задний план… и тут около моего плеча внезапно возникает Нейтан Бевин. Последние две-три недели мы с ним несколько раз встречались, когда он играл в футбол с Максом Райтом, и перекидывались парой фраз. Сейчас он бежит рядом, и мы обмениваемся стандартными репликами, но я быстро чувствую, как непросто мне поддерживать его спортивный темп.

– На Жукова.

– Дом номер четырнадцать. В котором часу?

– Повезло тебе жить в таком месте, как Хадли, – говорит он, когда я уже начинаю жалеть, что выбрал этот маршрут. – Люблю бегать вдоль реки. Ты тут всю жизнь прожил?

– Лучше всего около восьми.

– Мне нравится это «около восьми». Плюс-минус час?

Я смотрю на него искоса и поднимаю брови. Если даже раньше он не знал моей истории, Сара должна была его просветить.

– Ровно в восемь.

– Хорошо, как скажете, буду. А Стешу с кем оставишь?

– Прости, – откликается он. – Я был не совсем уверен…

– Подруга посидит.

– Может, возьмем ее с собой?

– Не расстраивайся, все в порядке. Меня больше удивляет, когда люди действительно ничего не знают.

Марина помолчала.

– Нет… в другой раз. Спасибо.

– И часто такое случается? – спрашивает он.

– Буду ждать. – Максим выключил телефон, задумчиво походил по спальне, поглядывая на часы, унял волнение, поднявшееся в душе от разговора с женщиной, которая оставалась желанной и недоступной, потом начал собираться.

«Кино» по сути представлял собой бильярд-клуб и слыл одним из самых респектабельных заведений Москвы подобного типа, закрытых для тех, кто не имел отношения к искусству и шоу-бизнесу. Максиму не довелось побывать там ни разу, ни по долгу службы, ни ради любопытства. Хотя он знал, что клуб посещают многие известные актеры, режиссеры, телеведущие и шоумены. Однако едва ли эти люди каждый раз надевали смокинги и галстуки-бабочки. Столичная богема удивительно демократична, а иногда вызывающе беспардонн а. Во всяком случае, Максим бы постеснялся заявиться куда-либо в присутственное место небритым и в грязной рубахе навыпуск, поверх таких же джинсов. Поэтому он выбрал вельветовый пиджак в тонкий рубчик, светло-серого цвета, узкие прямые брюки в тон пиджаку и тонкую шелковую рубашку цвета беж. В молодости Максим любил модно одеваться и по сей день не переболел этой болезнью.

– К сожалению, редко.

Туфли он надел с узкими носами и красивыми замшевыми вставками.

Оглядел себя в зеркале и остался доволен: до молодого денди уже не дотягивает, но в принципе еще есть порох в пороховницах. Тридцать пять лет с ходу не дашь.

– Тебе никогда не хотелось переехать?

Без четверти восемь он подъехал к дому номер четырнадцать на проспекте Жукова. Дачный сезон еще не начался, хотя погода стояла прекрасная – плюс двадцать, легкий ветерок, редкие облака, солнце, но все же по субботам автомобильная жизнь столицы замирала, и пробок на дорогах становилось меньше. А по воскресеньям кататься по Москве было одно удовольствие.

– Я уезжал ненадолго после маминой смерти, путешествовал с другом. Но здесь я по-прежнему чувствую себя дома. К тому же, как ты верно заметил, тут приятно жить.

Марина выпорхнула из подъезда ровно в восемь.

Некоторое время мы молчим, и я могу перевести дыхание. Я бегу медленнее, надеясь, что Нейтан меня обгонит, но он держится со мной вровень.

Максим вышел из машины, галантно распахнул дверцу, разглядывая женщину.

На ней был классический двубортный тренчкот с широкими лацканами и отлетной кокеткой на спине, белого цвета, до колен, очень экстравагантный. А также берет, высокие сапоги-чулки и сумочка с расцветкой леопарда. В этом наряде Марина выглядела молодо и эффектно, тем более что у нее была стройная фигура и лицо феи утренней зари. Она была просто умопомрачительно красива, и Максим с трудом удержал себя от лишних слов. Протянул ей букет роз, поцеловал пальцы.

– А ты, похоже, тут обосновался? – спрашиваю я, прерывая молчание.

Она кинула взгляд на его костюм, и по выражению глаз он понял, что Марина не ожидала увидеть на нем соответствующий стилю заведения наряд.

Усадив спутницу, Максим сел сам и повел машину к центру города, по Хорошевке, по Третьему кольцу и к Олимпийскому проспекту. Пока ехали, говорили мало. Марина пожаловалась на шумных соседей, – и Максим, посочувствовав, рассказал ей о своем друге и подчиненном Геннадии Пашкевиче, который приобрел на Горбушке СД-диск под названием «Месть». Два француза, Иван Дюваль и Жан Ибес, записали на диск хит сезона, содержащий оглушительный грохот отбойного молотка, визг пилы, скрежет мусоровоза, скрип тормозов и гул транспортера. Эту «музыку» долго не выдерживал ни один нормальный человек, поэтому, по мысли создателей «арии», она должна была прокручиваться для надоедливых соседей. Геннадий так и сделал и за три дня отучил своих шумолюбивых соседей затевать скандалы по ночам.

Нейтан краснеет. И не потому, что утомился от бега.

– Французы, между прочим, разбирают «Месть» влет, – добавил Максим.

Марина посмеялась, посетовала, что она побаивается отстаивать свои права на тишину таким способом, и Максим пообещал ей помочь, поговорить с соседями, а если не поможет, пару раз включить французскую «Месть».

– Сара классная. И Макс. Мне нравится, когда они рядом.

В половине девятого они поставили «Хендэ Революшн» Разина в ряду джипов и «Мерседесов» возле клуба, направились ко входу. Максим взял с собой на всякий случай удостоверение офицера ФСБ, но все обошлось без предъявления документов. Марина показала клубную карточку, и их пропустили.

Мы бежим дальше, увеличивая скорость; я с трудом поспеваю за ним.

Под плащом-тренчкотом на дочери Гольцова оказалось невесомое разлетающееся платье с блестками, делающее Марину невероятно женственной. Колье из белого металла с камешками, браслет такого же фасона и сережки дополняли гарнитур.

На нее оглядывались, кое-кто из гостей здоровался, посматривая при этом на Максима, и он понял, что Марину здесь видели с другим мужчиной. Впрочем, скорее всего это был ее муж.

– Приходи вечером в бар, – предлагает он. – Макс будет у отца, так что и Сара сможет вырваться.

– Веди, – сказал Максим, когда она взяла его под руку. – У нас есть программа или мы просто поужинаем?

– Можем поиграть в бильярд, если хочешь, можем послушать музыку, сегодня здесь поет Меладзе и «ВИА Гра».

– Сегодня вряд ли получится, – отнекиваюсь я.

– Я как ты.

– А я хочу просто посидеть за столиком и отдохнуть.

– Выпивка за счет заведения.

– Тогда пошли сразу в ресторан.

Они направились мимо бара ко входу в зал ресторана.

– Там видно будет.

Взгляд то и дело выхватывал среди посетителей клуба знакомые лица.

Пробежал вечно юный Дима Харатьян, важно прошествовал отпустивший бороду, но от этого не ставший более серьезным и мужественным Дима Маликов, прошли мимо Никита Михалков с каким-то пузатым и бородатым господином, похожим на Пласидо Доминго. С криками проследовала на второй этаж группа неряшливо одетых молодых людей во главе с солистами известного среди молодежи дуэта «Трень-хрень».

– А ты его знаешь?

– Все сливки, – заметил Максим вполголоса, кивая на улыбающегося Олега Павловича Табакова, поддерживающего под локоток юную полуодетую даму.

– Еще не все, – улыбнулась Марина. – Модных писателей не хватает и шоуменов, они приходят попозже.

– Кого?

– Кого ты считаешь модными писателями? Кого ругают или кого хвалят?

– И тех, и других. Здесь часто Илья Сенокосов ошивается, эпатажная личность. Я пробовала читать его опусы – скулы сводит! А многим нравится.

– Отца Макса.

– Как говорил классик: нет той чепухи, которая не нашла бы себе читателя.

– Чехов.

– Джеймса? Здоровался при встрече. Когда он тут жил, то держался особняком.

– И я вместе с ним.

Их посадили в уголке зала, между стеклянной вазой с живыми цветами и декоративной колонной. Принесли меню.

– А в школе ты с ним не учился? Он же вроде ходил в местную гимназию?

Несмотря на субботу, народу в ресторане было мало, что, в общем-то, не огорчило Максима. Все-таки чувствовал он себя не в своей тарелке, находясь под впечатлением встреч с известными личностями.

– Ты какую кухню предпочитаешь? – спросила Марина.

– Да, но закончил ее года за два до моего поступления. Он ведь старше меня лет на десять.

– Вкусную, – улыбнулся Максим. – В таких заведениях огромную роль играет профессионализм главного повара.

– Он еще был школьником, когда твой брат?..

– Предлагаю познакомиться с местной грузинской кухней. Здесь работает очень хороший повар, грузин, Вано Чонишвили, его все знают.

– Давай попробуем.

Я снова киваю.

Максим пробежался глазами по рецептам, изучая ассортимент. Мяса на ночь он старался не есть, разве что в тех случаях, когда требовалась физическая нагрузка, но все же на этот раз не удержался и заказал хашламу и аджапсандали.

– И даже старшим префектом[7].

Марина тоже заказала мясо – харио и чашушули [3].

– Что будете пить? – возник рядом официант в строгом лиловом пиджаке.

– Вы с братом были близки?

Максим вопросительно посмотрел на спутницу:

– Шампанское, вино или что покрепче?

Устав от расспросов Нейтана, я даю отработанный ответ:

– Сухое красное, – сказала Марина. – Если можно – «Шабли».

– У вас есть «Шабли»?