Кит теперь и правда чувствовала себя ребенком и хотела, чтобы Тамсин была добра к ней.

— Они уже закончили с окнами?

— Да, какой ужас! Пока просто все заколотили, а завтра пришлют кого-то, чтобы привести все в порядок. Почему он звал тебя?

— Кто?

— Льюис. Почему он звал тебя?

— А не тебя, ты это имеешь в виду?

— Идиотка. Нет, я имею в виду, что это все вообще значит, черт побери?

— Это папа спрашивает?

— Ты выходила? Ты виделась с Льюисом после того, как его выпустили?

— Нет.

— А что произошло, когда он взял машину?

— Ничего.

— Ладно, зачем тогда он приходил за тобой?

— Не знаю.

— Ты рассказала ему?

— Рассказала — что?

Тотчас же двое, что возились у двери, справились с замками и щеколдами, распахнули дверь и ворвались в дом.

Наступила пауза.

Максим терпеливо ждал.

— Он знает? Ну, ты же все прекрасно понимаешь. Он знает о том, что тебя… ты говорила ему про папу?

Те двое, что обошли дом и застыли теперь во дворе, у второй двери, ведущей из сеней к сарайчику и туалету, также открыли дверь, и один из них исчез в сенях. Второй прошелся по двору, закурил.

— Конечно нет.

В доме начался тихий переполох, вспыхнули лучи фонарей, кто-то вскрикнул в испуге, раздался шум, затарахтели, загремели, падая, стулья, зазвенела посуда.

— Такому человеку, как он, все равно никто не поверит.

Пора! – решил Максим и взвился в воздух, преодолевая хилый заборчик из редкого штакетника.

— Я знаю.

— Ладно, тогда все хорошо.

Тот, кто курил во дворе, оставаясь на всякий случай на стреме, успел только повернуться на звук и отлетел к сарайчику от мощного удара в грудь. А так как на нем оказался спецкостюм военного образца, называемый на профессиональном сленге комбезом или «складом», ткань которого трудно пробить даже ножом, Максиму пришлось добивать противника ударом в голову. Обыскав его наскоро, он забрал пистолет – стандартный «ПЯ» образца две тысячи четвертого года, с глушителем и инфракрасным прицелом, и метнулся к сеням.

Тамсин подошла к окну и выглянула наружу, но было уже темно, и леса видно не было. Она отошла от окна и села на край кровати, но казалось, что чувствует она себя здесь как-то неуютно.

— Жуть, правда? — сказала она.

Дверь в дом распахнута, в глубине сеней мелькают тени, слышатся мужские голоса, плач ребенка.

Кит кивнула.

– Заткни ей пасть! – раздался чей-то возглас.

— Знаешь, они прислали полицейского, чтобы он охранял дом, — сказала Тамсин. — Внутри мы в безопасности, все мы. — Она улыбнулась ей, и улыбка получилась очень теплой, но так и должна улыбаться старшая сестра младшей. — Почему бы тебе не спуститься и не побыть с нами? — предложила она. — Мы сидим в гостиной. Ужин еще не подали, потому что сегодня все задерживается. Пойдем. Мама, вероятно, разрешит тебе выпить немного хереса, потому что день был таким тяжелым, да и тебе уже почти шестнадцать.

Максим на цыпочках двинулся к двери… и еле успел увернуться от мелькнувшей справа ноги: целили в живот, умело и точно. Если бы не его «резонансное» состояние, удар достиг бы цели.

Она протянула ей руку, Кит взялась за нее, и они пошли вместе, сначала по коридору, потом по лестнице, и оказались в гостиной. Когда девочки вошли, Дики и Клэр, сидевшие рядом на диване, подняли на них глаза.

Он упал влево, расширяя панораму в и д е н и я угловым зрением, увидел сгустившийся мрак за дверью и выстрелил, не целясь, три раза подряд. Раздался сдавленный крик, притаившийся в темноте человек упал, загремев какими-то деревянными предметами.

— Так вот ты где, — с улыбкой сказал Дики.

В доме стало тихо.

– Что там у вас, Базло?

— Смотри, — сказала Тамсин, — вот твой котенок. Я не знаю, как ему удалось снова проскочить в дом. Я тут играла с ним. На, попробуй вот этим, ему понравится.

Максим вскочил на ноги, метнулся в хату, навел пистолет на оглянувшихся мужчин, вбирая глазами картину происходящего.

Она отпустила руку Кит, подняла с пола клубок пряжи для гобеленов, которые ткала Клэр, и протянула сестре. Кит взяла его и села к котенку на пол у ног матери. Тамсин и Дики переглянулись, Тамсин улыбнулась уголком губ, а Дики кивнул и снова вернулся к своей газете. Теперь вся семья сидела в гостиной и ждала, когда будет готов ужин.

На полу, устланном домоткаными половиками, большой комнаты, представлявшей в доме гостиную, лежал в одних трусах Арсений Васильевич Гольцов, похоже, без сознания. Над ним склонился высокий мужчина с голым черепом, в камуфляже, держа в руках шприц. Рядом стоял второй, в добротном летнем костюме песочного цвета, с перламутровой искрой. У него был вид профессора, недовольного ответами студента.



Ни матери Гольцова, ни его внучки Стеши не было видно, они, очевидно, находились в спальнях, входы в которые были задернуты ситцевыми занавесочками.

Пришел Уилсон, чтобы поговорить с Джилбертом. Элис ушла в свою комнату и все время оставалась там. Если бы она услышала, что они говорили о Льюисе, она бы расплакалась от страха и признала бы свою вину. Она лежала в постели, как маленькая девочка, делающая вид, что у нее температура, прислушивалась к голосам мужчин, доносившимся из гостиной, и ей было не важно, что слов разобрать она не может. Они говорили о том, как найти Льюиса, о том, что он сделал, и о том, что теперь он не может рассчитывать на прибежище и прощение — ни от отца, ни от кого-либо другого.

Одна из занавесочек шевельнулась, и Максим выстрелил, не целясь.



Раздался вопль, занавесочка слетела с петель, и из комнаты лицом вперед вывалился верзила в комбезе, сжимая в руке пистолет. Пуля Максима попала ему точно в лоб.

Льюис прятался в лесу и следил за домом Дики Кармайкла. Там под окнами ходил какой-то человек. Сквозь щели между досками на окнах пробивались полоски света и падали на него, когда он проходил мимо.

– Стоять! – выдохнул майор, беря на прицел оставшихся на ногах налетчиков. – Руки за голову! И я не шучу!

Если бы Льюису удалось пробраться к дому и как-то привлечь внимание Кит, она могла бы выйти к нему. Он знал, что не существует никаких объяснений того, что произошло между ним и Элис, особенно для ее детского сердечка. Но он все равно должен был попробовать.

– Майор Разин, – проговорил «профессор» без всякого страха или волнения. – Вы-то что здесь делаете?

Он дождался, когда человек уйдет на другую сторону дома, и пробежал по темной траве к окнам гостиной.

– Гербарий собираю, – оскалился Максим. – Велите вашему холую сдать оружие и шприц. Видит Бог, при малейшем движении я его просто пристрелю!

– Вы не понимаете…

Теперь он мог видеть ее. Она сидела на коврике у камина с котенком и была полностью поглощена игрой с ним. Она поджала под себя ноги, и ему хотелось взять ее на руки — прямо в таком положении, свернувшуюся, — и обнять. Он смотрел на нее и очень хотел, чтобы она подняла свой взгляд на него.

Тамсин что-то сказала Кит, чего Льюис не расслышал, после этого Кит встала и отошла в сторону. Следя за ней из темноты, Льюис видел, как она остановилась в дальнем конце комнаты возле радиоприемника. Она нагнулась к нему и начала крутить ручку настройки. Сейчас она находилась в каких-то четырех футах от него, по ту сторону разбитого окна. Льюис посмотрел направо, откуда вот-вот должен был появиться охранник. Кит сосредоточено искала нужную волну и хмурилась. Наконец она нашла Третью программу, еще немного покрутила ручку, настраиваясь на нее, затем раздался голос Тамсин, Кит подняла голову — и увидела его.

Максим навел ствол «ПЯ» в лицо вожака налетчиков:

Ее глаза остановились на нем. Она изменилась. Льюис знал, что сейчас из-за угла выйдет тот человек, но не мог сдвинуться с места; он просто стоял, смотрел на нее, другую, и думал, что это он заставил ее стать другой.

– Раз, два…

Она медленно открыла рот, набрала воздуха и выдохнула:

— Вон там!

– Шерхан, уважь майора, брось волыну.

Больше Льюис не стал ждать; он побежал, и только потом из-за угла появился полицейский, Дики через всю гостиную подскочил к Кит, обхватил ее руками, спросил, что она увидела в окне, и обнял ее, после чего они оба выглянули в сад.

Бритоголовый верзила аккуратно опустил шприц на пол, вынул из-под мышки пистолет, небрежно швырнул Максиму. Тот поймал его… и полетел вперед от удара по затылку! Единственное, что он успел сделать, это слегка смягчить удар наклоном головы: учуял опасность в последний момент. И все же удар был таким сильным, что он на несколько мгновений потерял ориентацию. А когда очнулся, увидел рядом тело Гольцова и понял, что обезоружен и лежит на животе, придавленный чьей-то ногой в спецназовском ботинке с высокой шнуровкой. Вывернул голову, скосил глаза.

На него смотрели двое: верзила в камуфляже, с желтым электрошокером в руке – это он придавил шею Максима ногой, и пожилой «профессор».



– Вы не слишком осторожны, майор, – скривил губы последний. – Надо было просчитать все варианты. Мы предполагали, что вы будете где-то поблизости от объекта, и приняли меры. Кстати, зачем это вам? Он же вам не сват, не брат, не друг. Из-за чего вы пошли на измену Родине?

На этот раз его уже преследовали. Вскоре после того как он достиг леса, он услышал позади себя шум и голоса. Обернувшись через плечо, он увидел за собой огни, мерцавшие за деревьями.

Максим еще раз пожалел, что с ним нет его команды, проговорил глухо:

Он сошел с тропинки и попытался идти быстрее, но было слишком темно. Он не видел даже своих вытянутых вперед рук и деревьев на пути. Он словно ослеп, если не считать того, что, обернувшись назад, он мог видеть свет фонарей. Они продвигались быстрее, потому что видели, куда идут, а он, двигавшийся как слепой, не мог уходить от них с той же скоростью, с какой они преследовали его. Они пока еще не видели его, но уже приближались. Его охватила паника. Он бежал и падал, а упав, пытался ползти по земле, потому что не было особой разницы, стоит он на ногах или нет.

– Я не изменял Родине.

На пути ему попадались кусты ежевики, стволы деревьев, заросли папоротника, канавы, но он не соображал, на какие препятствия натыкается. Его преследователи все приближались, и когда он опять упал, на этот раз споткнувшись о поваленное дерево, то заставил себя прижаться к земле, как можно сильнее вжаться в нее, стараясь не шевелиться и не издавать никаких звуков.

– Но выглядеть это будет в глазах руководства именно так, мы представим все доказательства. В газетах же напишут, что при задержании бывшего майора ФСБ, работавшего на иностранную разведку, он погиб. И ничего изменить уже нельзя. Меня же интересует только один вопрос: зачем вы влезли не в свое дело? Зачем рисковали здоровьем, карьерой, жизнью?

Он слышал, как они идут. Он боялся их, но хуже всего было то, что все они были нормальными людьми, и это объединявшее их обстоятельство сплачивало их. Они к тому же знали, где находятся, каждый был частью чего-то, и это внушало им уверенность.

– Вам не понять…

Они приближались.

– Я-то как раз в состоянии понять, но вы, похоже, сами не знаете, что заставило вас пойти на предательство интересов конторы. Гольцов вас запрограммировал?

Он даже хотел, чтобы они нашли его, но это означало, что его снова схватят, снова будут бить. Он представил, как его тащат, как опять запирают в камеру, и зажал себе ладонью рот, чтобы не закричать, чтобы не позвать их, и только еще сильнее вжался в землю.

Максим закрыл глаза, делая вид, что ему стало плохо, начал готовиться к в з р ы в у.

Рядом с ним скользнул луч света. Он увидел упавшее дерево, причудливо подсвеченный подлесок, затем снова наступила темнота, еще более плотная, чем раньше. Он закрыл глаза, чтобы погрузиться в свой собственный мрак.

– Или все сводится к банальнейшей причине – женщина? – продолжал говорить «профессор». – Мы знаем, что у Гольцова красавица-дочь. Я прав, майор?

Максим открыл глаза:

Они разговаривали между собой без напряжения и рассудительно, они не знали, куда им идти. Какое-то время они шли молча. Льюис открыл глаза и увидел пляшущие по земле лучи фонарей, но не рядом с ним, а в отдалении. Один из голосов произнес:

– Я вспомнил…

— Сюда!

Брови командира налетчиков шевельнулись.

Это сказал не ближайший к Льюису мужчина, а другой, и тот, что был ближе к нему, прошел мимо, и шаги его прозвучали тяжело, буквально рядом с ним.

– Что именно?

Они двинулись дальше. Они разговаривали, причем не всегда о нем, иногда совсем о других, нормальных вещах, и он снова им позавидовал, а когда они прошли, он остался тихонько лежать на месте.

– Где я вас видел.

Он вытер лицо и обнаружил, что оно мокрое от слез. Лежать, уткнувшись лицом в грязь, плакать от страха и даже не чувствовать этого из-за охватившего его ужаса — что могло быть хуже? И еще Кит, которая так посмотрела на него. Ее все это время били, а он не знал об этом, не приходил к ней на выручку, и ему было стыдно из-за этого. Его упрячут за решетку, и он не сможет ей помочь.

– Где же?

Он встал.

– В милиции, – серьезно сказал Максим. – Вы попались за мелкую карманную кражу.

– Это смешно, – задумчиво кивнул «профессор». – Ротмистр, двинь-ка его в косинус, чтобы не шутил больше.

В темноте он постоянно терял равновесие, но теперь он уже мог видеть разницу между землей, деревьями и небом. Он пошел туда, где темнота не казалась сплошной. Он не знал, был ли это край леса или просто какой-то просвет — но тут он увидел реку.

– Давайте я его кончу, – буркнул верзила.

Его кожа ощутила дуновение ветерка. Река сияла. Она сияла потому, что все небо было усыпано звездами. Он посмотрел вверх. От звезд исходил свет, который мягко омывал все вокруг и не был похож на белый лунный, и теперь Льюис видел деревья вокруг прогалины и воду впереди себя.

– Не здесь, вам же потом труп тащить придется.

Сначала это место узнал прячущийся в нем десятилетний мальчик: это был тот самый участок реки с затопленным остовом лодки. Он подошел к кромке воды, где стоял тогда, и увидел свою плывущую маму.

Верзила поднял ногу, собираясь с силой опустить ее на спину Разина, и Максим «спустил курок» боевого режима.

— Ладно!.. Этот проклятый руль. Сейчас вытащу его.

Нога ротмистра не успела опуститься на спину лежащего.



Максим откатился в сторону, сделал «ножницы», подсечка сработала, и верзила полетел на спину с изумлением в глазах.

Река казалась неподвижной, но он слышал плеск воды. Он чувствовал, как вода вокруг него смешивается с горячим воздухом, потом воздуха становится меньше, остается одна вода. Он вытянул вперед руку, но она уперлась в землю, потому что теперь он стоял на коленях; он смотрел не моргая, в открытые глаза затекал едкий пот, он чувствовал песок и камни на своем лице. Он слышал собственное дыхание.

Однако «профессор» вдруг проявил неожиданную прыть, в долю секунды оказался рядом и ударил Разина ногой, целя в лицо. Максим увернулся, перекатился через тело Гольцова, вскочил разгибом вперед. Но «профессор» снова возник в метре от него, проворный и быстрый, как хищный зверь. В воздухе мелькнула рука, другая. Максима отбросило в угол, и он разнес телом шахматный столик. Подхватился на ноги, поворачиваясь к «профессору» лицом и осознавая, что встретил достойного противника.



За эти несколько секунд успел вскочить на ноги и верзила-ротмистр (интересно, это у него кличка или реальное воинское звание?), поднял прямоугольный ствол электрошокера.

Он спал и видел сон, но не знал, что спит, а когда вспоминал об этом потом, всегда воспринимал это не как сон, а как что-то на самом деле происходившее с ним, со всей четкостью и красотой действительности, а возможно, даже с большей четкостью и красотой.

Льюис не видел свою маму девять лет. Он исключил из своего сознания ту часть себя, которая скучала по ней, как и ту, что помнила ее, и поэтому, когда она вышла к нему из-за деревьев, это был настоящий взрыв воспоминаний — больше, чем просто неожиданность. Прошло уже очень много времени с тех пор, как он видел ее в последний раз, а сейчас она шла к нему своей обычной походкой. На ней было платье с короткими рукавами, с розовым рисунком на зеленом фоне. Видимо, он лежал на земле, потому что, когда она подошла, то присела, чтобы быть ближе к нему. Он видел ее щеку и сколотые сзади каштановые волосы. Он всматривался в ее лицо. Теперь он понял, что у них с ней глаза одного цвета. Раньше он этого не замечал. Было достаточно светло, чтобы он мог хорошо видеть ее, хоть это было ему и непонятно, потому что по-прежнему стояла ночь. «Наверное, все дело в звездах», — подумал он. Небо было ими просто усеяно.

Не успею достать! – мелькнула мысль. – Хорошо подготовлены ребята!

Она взяла его за руку; ее руки были твердыми, ему всегда нравилось, что они у нее сильные, а вовсе не хрупкие. Она держала его за руку, его мама, и, склонившись над ним, смотрела на него. На ней было ее жемчужное ожерелье, которое свесилось и стало раскачиваться, когда она наклонилась к нему. Она поцеловала его в лоб. Затем она снова выпрямилась, она выглядела счастливой и совершенно нормальной.

И в этот момент что-то произошло.

Она не уходила; она ждала вместе с ним, а он слишком устал, чтобы продолжать смотреть на нее, хотя ему и хотелось этого, и поэтому закрыл глаза. Она еще подержала его за руку, а потом забрала свою руку, а когда он проснулся, вокруг пели птицы, выпала крупная роса, и сбоку сквозь деревья пробивались лучи поднимающегося солнца.

За спиной верзилы сгустилась темнота, он вздрогнул, широко раскрывая глаза, и с грохотом упал лицом вниз. В спине ротмистра торчала рукоять ножа.

Небо было пронзительно голубым.

Текучий призрак, возникший, казалось, прямо из воздуха, переместился к застывшему «профессору», однако тот снова проявил невероятную для такого пожилого с виду человека реакцию и сноровку, сиганул через всю комнату и нырнул в окно головой вперед.

Треск, звон стекла, шум, удаляющийся топот…

Он встал. Он замерз и чувствовал себя неприятно в своей одежде, пропитанной потом, росой и грязью. Он стоял у воды и слушал пение птиц; это были голоса черных дроздов и еще множества каких-то пичуг, которых он не знал. Ему было не по себе, он чувствовал себя грязным, поэтому разделся и вошел в реку. Вода была ледяной, и, едва сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, он немного поплавал, разогреваясь, затем погрузился под воду с головой, вынырнул, отряхнул воду с волос и умылся. Он попил немного прямо из реки. Вода была чудесной на вкус, холодной и мягкой. Он надеялся, что она достаточно чистая для питья и он не заболеет от этого.

Призрак остановился, превратился в невысокого и не слишком мощного мужчину неопределенных лет, на Максима глянули знакомые голубые глаза.

Он поднял с песка свою рубашку, постирал ее, выкрутил и повесил на дерево сушиться в низких лучах восходящего солнца. Он надел брюки и постарался отряхнуть их от листьев и грязи. После купания повязка у него на руке намокла, но кровь через нее не проступала.

Он почувствовал, что голоден. В заднем кармане брюк лежал кошелек, но Льюис решил, что это плохая идея — идти в свою деревню, да и вообще в любую другую. Он пересчитал свои сигареты. Их было шесть, не так уж много. Он закурил одну; пальцы у него были влажными и оставили на бумаге мокрый след.

– Опять вы, – пробормотал он, опуская руки. – Расен…

Льюис замерз, поэтому вышел на солнышко, вытирая мокрые руки о свои брюки; он стоял и курил, и думал над тем, что ему делать. От холода все стало ясным и четким. Он должен вернуться. Но при этом надо постараться не дать себя поймать.

– Идемте, – сказал голубоглазый, одетый как самый обыкновенный среднестатистический житель России: однотонная коричневая летняя рубашка с короткими рукавами, темные штаны, легкие дырчатые туфли.

Он надел свою влажную рубашку и снова пошел через лес. Ранним утром воздух был свеж, и лес выглядел очень красивым. Он все шел, а рубашка на нем начала быстро высыхать.

– К-куда?

– В машину.

– К-какую машину?

– Ваша на ходу?

– Разумеется.

Глава 11

– Я поеду с вами.

Льюис расположился среди ветвей большого дуба, растущего в пяти метрах от опушки леса; оттуда ему был хорошо виден дом Дики Кармайкла.

– Но Гольцов…

Зато его никто не видел, а ветка, которую он выбрал, была достаточно широкой, чтобы он мог удобно сидеть на ней, опираясь спиной о ствол и согнув ноги. Так что он мог спокойно наблюдать за домом. Он нервничал, в основном из-за того, что его могли обнаружить, но дерево скрывало его, да и никто не приходил на этот край участка, где ничего не было посажено. День он коротал, куря сигареты, наблюдая и размышляя. В понедельник он должен быть в Кенте для прохождения воинской службы. Сегодня была пятница.

Расен склонился над Арсением Васильевичем, что-то сделал, и тот зашевелился, застонал, с трудом сел, держась за голову. Глаза его были мутными, красными, в них стояла боль. Потом он увидел Разина, раскрыл глаза шире:

Рано утром почти ничего не происходило. Вышел садовник и прополол клумбы возле дома, и это было хоть каким-то разнообразием для Льюиса; примерно в десять уехал Дики. Льюис слышал, как хлопнула парадная дверь, видел, как его «роллс-ройс» подкатил к дому, а затем уехал по аллее. После этого он немного расслабился и почти не думал об этом доме — если не считать того, что он ожидал увидеть здесь Кит. Он отпустил свое сознание.

– Максим?! Как вы здесь оказались?

– Ведите его к машине, – сказал голубоглазый.

Льюис думал о Дики. Он подумывал о том, чтобы убить его, но также пытался сообразить, как должен рассуждать такой человек. Он удерживал себя от того, чтобы начать представлять, как именно Дики бил Кит, потому что ему необходимо было оставаться спокойным и рассудительным, но зато он позволил себе думать о других вещах: какие оправдания Дики находил для самого себя и как ему удавалось держать все это в тайне. Он вспомнил, как Кит рассказывала ему, что никогда никому не говорила об этом, вспомнил о ее ужасных синяках. Она была очень гордой, и ему нравилась эта ее черта, но это была глупая гордость: она ни у кого не просила помощи, тогда как ее отец длительное время избивал ее. Он представлял ее в школе и думал, кому бы она могла рассказать об этом там, но потом решил, что если она такая же, как он сам, то, скорее всего, никому. Рассказывать о таких ужасных вещах просто невозможно, он знал это по себе. Он решил, что она почему-то стыдилась этого, но ему очень хотелось, чтобы это было не так. Очаровательная девушка не должна была испытывать таких чувств. Он думал о том, что Дики сделал с Тамсин. Он не видел Тамсин после той их встречи в лесу и не особенно интересовался ею, но она не заслуживала того, чтобы ее били, и он надеялся, что она все-таки не очень пострадала. Он вспомнил ее голубые туфельки, оставшиеся лежать в пыли после того, как она убежала от него. Тогда он был зол на нее, но это больше не имело никакого значения. После того как он раскусил ее, она его больше не интересовала. Тогда в голове у него не было ясности. Сейчас все стало намного понятнее.

Максим подошел к Гольцову, подставил плечо:

– Идемте.

Послышался телефонный звонок, и через какое-то время подъехал небольшой фургончик, который был отослан к задней части дома. Льюис слышал, как шум мотора отдалился, а потом снова возник во дворе возле конюшен. Он закурил уже третью сигарету, а через несколько минут в сопровождении дворецкого и Клэр появились рабочие, которые начали осматривать поврежденные окна. Частично стекла в них были разбиты, а свинцовые переплеты местами погнуты. Сначала Льюис прятал свою сигарету за дерево — ему казалось, что огонек сигареты легко заметить, но потом он убедился, что его не видно, и стал наслаждаться возможностью наблюдать за всем этим из своего укрытия. Он уже сожалел, что паниковал и прятал огонек сигареты. Их у него оставалось еще три. Приближалось время обеда, но ему не хотелось думать о еде. Он наблюдал за тем, как из-за угла вынесли оконное стекло, как разрезали его и подогнали по раме. Ему хотелось увидеть Кит, хотелось, чтобы она вышла из дома. И тут она действительно появилась, словно услышала его.

– Куда?

– К машине.

Она была с книгой и яблоком, а под мышкой держала котенка, который сразу же убежал, как только она опустила его на землю. Она спустилась по ступенькам террасы и пошла в его сторону, затем остановилась, легла на живот на траву и начала читать, покачивая согнутыми в коленях ногами и время от времени откусывая от яблока. Позади нее суетились рабочие, а она лежала на солнышке и читала в каких-то двадцати метрах от Льюиса, и он мог свободно наблюдать за ней.

Они заковыляли к двери, но потом Арсений Васильевич вспомнил о внучке и матери, остановился:

На ней были шорты и рубашка, которая вполне могла быть частью ее спортивной формы для школы, ноги были босыми. Ему нравились ее уши. Он обратил внимание на то, что она обхватила яблоко всей ладонью и откусывала от него сразу большие куски. Он пытался рассмотреть, что она читает, но не смог. Она была загорелой и складной, и каждая часть ее тела идеально сочеталась с другими частями. У нее очень гармоничное строение тела, думал он, такое тело лучше выглядит обнаженным, чем одетым; и в одежде она тоже хороша, но без нее — лучше. Он пытался не представлять ее в обнаженном виде, потому что она не знала, что он здесь, и это было нечестно с его стороны. Он закрыл глаза. Ему хотелось погладить нежную кожу у нее под коленками. Ему хотелось узнать, какова на ощупь эта выступающая косточка у нее на бедре, хотелось положить руку туда и еще ей на спину, чтобы ощутить плавный изгиб талии, нежную поверхность ее кожи. Ему хотелось снова потрогать край ее волос, мягко вьющихся на шее, как у мальчишки и одновременно совсем не как у мальчишки.

– Стеша! Мама…

Голубоглазый Расен нырнул за ситцевую занавеску, вынес девочку.

Не думать о ее теле не получалось, поэтому он открыл глаза и постарался думать о чем-то другом. Он думал о том, что можно было бы сделать, чтобы помочь ей, и это заставило его вспомнить, что она не хотела его помощи. Возможно, она ее и хотела, просто не хотела ее сейчас. Теперь она знала про Элис и поэтому больше не любила его, так что ему нужно забыть об этом. Мысль о том, что его не любят, была для него не новой, но все-таки было тяжело осознавать, что Кит любила его, а теперь, узнав кое-что о нем, больше уже не любит. Он не должен был позволять себе раздумывать над тем, как все могло бы сложиться, если бы он был лучше. Он знал, что не подходит для такой девушки. С ней ему следовало быть нежным, ласковым и спокойным, но теперь он должен помнить, что она не для него. И хотя она не для него, он все равно должен помочь ей, если сможет.

– Что с ней?! – дернулся Гольцов.

Позади нее высился дом. Все стало другим. Дом этот перестал для него быть хорошим и безопасным — он превратился в неблагополучное место. Льюису подумалось, что производимый ремонт напоминает восстановление стен крепости в перерыве между битвами. Однако это был всего лишь перерыв. День был теплым, и Льюису казалось, что какое-то время ничего плохого случиться не может, поэтому он решил еще немного понаблюдать за Кит, потому что ему это нравилось, и он позволил себе насладиться этим ощущением.

– Все в порядке, сомлела немного.

Время от времени из дома выходила Клэр, чтобы проследить за рабочими, а в час они прекратили работу и ушли. Прозвучал гонг к обеду, Кит встала, потянулась и пошла к дому.

– Я заберу ее! – Арсений Васильевич прижал внучку к себе. – А что с мамой?

Теперь смотреть было не на кого, Льюис пригрелся на солнышке и позволил себе поспать. Это был ненастоящий сон, скорее полусон, в котором его сознание снова и снова перебирало и изменяло знакомые ему вещи — он начал перестраивать картину мира. Его сознание, подстегиваемое голодом, казалось, вышло из обычных границ; он видел, что понятия, которые были привычными, являются ложными и рассыпаются, когда он начинает присматриваться к ним. Его мысли убегали, растекались и рисовали перед ним все новые картины.

У него было странное ощущение, ощущение какого-то зазеркалья, как будто вся его жизнь проходила по одну сторону зеркала, тогда как все остальные находились по другую, но теперь стекло было разбито, и его толстые осколки валялись у их ног.

– У нее сердечный приступ, наши люди отвезут ее в больницу. Не волнуйтесь, все будет хорошо, за ней присмотрят.



– Кто вы?

В то утро Джилберт ушел на работу в обычное время, но пробыл за своим письменным столом всего час, потому что у него была назначена встреча с мистером Бондом. Он ехал на Харли-стрит на такси и поймал себя на том, что оглядывается по сторонам, проверяя, не следит ли кто-то за тем, как он входит в это здание.

– Р-р-р-р, – проворчал Максим.

Голубоглазый усмешливо прищурился:

Поднимаясь на третий этаж в лифте с отодвигающейся в сторону металлической дверью, он смотрел на проплывавшие мимо него лестничные площадки, застеленные красными ковровыми дорожками. Он ужасно смутился, называя свое имя секретарше, и чувствовал себя неловко оттого, что ему пришлось ждать. Он смотрел на дверь с прикрученной к ней латунной табличкой «Доктор В. Бонд». Из-за двери показалась женщина, которая, проходя мимо него, прижимала к глазам носовой платок. На ней был костюм и маленькая, сдвинутая ко лбу шляпка, и Джилберт не мог понять — то ли платок этот должен был просто скрыть ее лицо, потому что она не хотела никого видеть, то ли она действительно плакала. Это место представлялось ему фальшивым: кажущаяся, внешняя респектабельность, хотя внутри все разрушено, кажущаяся открытость снаружи, хотя за этим скрывается позор.

– Это звучит короче – РРР. Но по сути верно. Поторопитесь, скоро все узнаете.

Его охватило нетерпение, и он злился из-за того, что приходится ждать. Когда же он наконец вошел, то был поражен размерами комнаты. На окне в рассеянных солнечных лучах сияла белизной большая сетчатая гардина, воздух был спертым. Он сел напротив доктора Бонда, лицо которого было плохо видно из-за светившей позади него лампы. Джилберт поставил свой портфель на пол.

Через полчаса, после преодоления всех заборов, огородов и соседского подворья, беглецы разместились в машине Максима, бесшумно объявился голубоглазый спаситель, и машина тронулась с места, направляясь в неизвестность.

— Речь пойдет о вашем сыне, не так ли, мистер Олдридж?

— Да. Его зовут Льюис.

Дощечка четвертая

— Расскажите мне о Льюисе.

ПРОЗРЕНИЕ

— Что вы имеете в виду?

— У него сейчас непростой период жизни?

— Да. Он… — Для него по-прежнему было ужасно произносить такие вещи вслух. — Он недавно вернулся из тюрьмы. Он сидел там два года. За поджог. Ему сейчас девятнадцать. Когда он приехал домой, нам показалось, что он изменился в лучшую сторону. Казалось, что он хочет вести себя правильно, он нашел работу, точнее, это я нашел ему работу.

БАЛЯСЫ

— Когда это было?

Земля была мягкой как пух и не прилипала к голым коленкам. Арсений ползал по ней от одной кучки картошки до другой, набирал ведро, ссыпал в мешок. Когда набиралось четыре ведра, нес мешок в погреб и опорожнял в подклеть, где картошка и хранилась потом всю зиму.

Тепло.

— Чуть более двух недель назад.

Ласковое солнце греет спину.

— Что вы имели в виду, говоря, что думали, будто он изменился в лучшую сторону?

Приятный ветерок овевает лицо.

— У него есть проблемы. Он пьет…

Пахнет патиной, землей, прелью.

— Сколько именно он пьет?

Ранняя – бабье лето! – осень, трава еще вовсю зеленая, а вот листва деревьев уже начала буреть. Недалеко время, которое называется золотой осенью, когда листва берез и кленов принимает все оттенки желтого, оранжевого и красного цвета, красота необыкновенная!

— Он пьет тайно. Сначала он не пил. А потом начал. Но я вам еще не все объяснил.

Мама и бабушка копают картошку, о чем-то переговариваясь. Тихие будничные голоса, тишина, покой.

— Все хорошо, мистер Олдридж, не торопитесь, вы все излагаете очень доходчиво.

Арсений собирает урожай, но сам далеко отсюда – в будущем, где летают от звезды к звезде диковинные звездолеты и космонавты на каждом шагу встречаются с инопланетянами. Ему четырнадцать лет, и он совершенно счастлив, хотя еще не знает об этом…

Джилберт чувствовал снисходительность по отношению к себе, его это раздражало, и он думал о том, имеет ли этот человек должную квалификацию. Внешне он выглядел профессионалом: за пятьдесят, седые волосы, пристойный костюм, одной рукой держит очки, а другой делает какие-то записи. Джилберту казалось, что его скрупулезно оценивают и осуждают, и ему хотелось сказать: не смотрите так на меня, мы с вами говорим о моем сыне. В нем присутствовал глупый страх, что доктор может вдруг обвинить его самого, обнаружит у него какие-то психические проблемы и порекомендует ему немедленно приступить к лечению.

– Дедушка! – послышался откуда-то, из других времен и пространств девчоночий голос.

Арсений Васильевич выплыл из омута памяти, вздохнул: до сих пор не прошла эта боль – сладкая боль расставания с детством, сидит занозой в душе, не дает сосредоточиться на реалиях теперешней жизни.

— Я должен объяснить. Он… Когда он был моложе, у него была такая привычка, ну, в общем… когда дела обстояли совсем плохо, он резал себя. Бритвой. По руке.

Третий месяц он со Стешей жил в лесу, на берегу небольшого озерца Светлояр, располагавшегося в ста километрах от Владимира и в пятнадцати от ближайшего села Кержень. Расен, голубоглазый воин неведомой структуры РРР, привез их сюда еще летом, сразу после нападения на дом Гольцовых в деревне спецгруппы ФСБ (об этом стало известно позже), вместе с Максимом, и оставил в деревянном домике, принадлежащем местному охотничьему хозяйству, на попечение деда Павла, сторожа и хранителя озера.

— Ясно. Не по венам на запястьях?

– Поживите здесь, покуда все успокоится, – сказал Расен, познакомив гостей с дедом, – я приду за вами.

— Нет, не там. Здесь, — показал он, — выше на руке.

– Кто вы? – еще раз попытался выяснить Арсений Васильевич. – Какую организацию представляете?

— Вы сказали, когда он был моложе?

– Правник вам все объяснит, – кивнул на деда Расен. – Устраивайтесь, отдыхайте.

— Да. Мы думаем, что он не делал этого, пока его не было здесь. Там у него, похоже, не было никаких неприятностей. Но затем, совсем недавно, он сделал это опять, причем порезал себя очень сильно.

— Вы знаете, что могло заставить его делать это?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, что произошло, что могло бы заставить его сделать это?

— Его арестовали. А это случилось после того, как его выпустили. Он завел девушку в лес и… ударил ее… он не сделал ничего такого, по крайней мере, я так думаю, но он… он поставил ей синяк и убежал, потом украл машину и уехал на ней с другой девушкой… с сестрой первой, совсем юной… и его снова арестовали.

Исчез он незаметно, словно растворился в ночи.

— А потом его отпустили?

А спасенные им остались в доме, оказавшемся изнутри большим и просторным, совсем не таким, каким он виделся снаружи.

— Она не хотела выдвигать против него никаких обвинений. Эта семья — наши соседи. Ее отец — очень влиятельный человек. Все могло закончиться намного хуже. Но они продемонстрировали исключительное понимание. А сейчас он сбежал…

— Давайте немного вернемся назад. Когда, вы говорите, начались эти странности поведения? Каким он был в детстве?

Максим выдержал неторопливой жизни всего неделю. Его деятельная натура не могла примириться с положением беглеца, с ровным течением бытия в природной глухомани, и, сообщив Арсению Васильевичу свое решение освободить Марину, он ушел из сторожки.

Джилберта снова охватило нетерпение; именно всю эту чушь он и ожидал услышать.

Дел Павел, кряжистый, седобородый, темнолицый, с виду простодушный, ему не препятствовал. Посоветовал только держать точно на север, следуя старой тележной колее; дорог здесь как таковых не имелось, и до шоссе от озера надо было ехать по лесу около двенадцати километров.

— Он был нормальным мальчиком. Как все мальчишки.

Максим уехал на своей «Хендэ» и, надо полагать, добрался до тракта, поскольку не вернулся. Да и дед Павел, хитрован и балагур, знаток и настоящий хозяин леса, не стал беспокоиться, словно знал, что с бывшим майором безопасности ничего не случится.

— До тех пор, пока?..

— Я не знаю. С ним, казалось, все было в порядке. Его мать умерла несколько лет назад. Разумеется, это подействовало на него.

Арсений Васильевич много раз беседовал со стариком, возраст которого, судя по всему, зашкаливал за сто лет, и в конце концов уяснил, кого представляет собой голубоглазый спаситель по имени Расен. Хотя говорил дед Павел больше намеками, сыпал шутками и прибаутками и никогда не повторял сказанного.

— Сколько лет ему было, когда умерла его мать?

Во-первых, Арсений Васильевич узнал, что территория вокруг озера Светлояр считается священной и принадлежит заповеднику «Керженский», а охотничье хозяйство и вовсе недоступно простым смертным, так как здесь с незапамятных времен и до начала двадцать первого века охотились высокие правительственные чины из Москвы. А вот в начале двадцать первого охотников как отрезало, и на леса вокруг Светлояр-озера сошли тишь и благодать.

— Десять.

— Как она умерла?

Арсений Васильевич обошел озеро кругом, один и со Стешей, и убедился, что оно абсолютно круглое как монета, чистое и глубокое. Дед Павел уверял, что озеру одиннадцать тысяч лет, оставил его ледник, растаявший после наступившего в Европе потепления, а чистоту и целебные свойства водам озера придают сорок ключей, поднимающих грунтовые воды с больших глубин. Дед уверял также, что Светлояр – дверь в параллельные миры, открывающаяся только избранным, чистым духом, и что на месте сторожки когда-то стоял храм Ярилы, поставленный предками еще в дохристианские времена. Само же озеро якобы заколдовано и скрывает в своих глубинах Светлоград, древнее русское селение, аналог знаменитого Китеж-града.

У него не было времени на все это.

Неизвестно, о каком колдовстве, сохранявшем озеро от рыщущих в округе любителей прибирать к рукам чистейшие заповедные угодья и строить там крутые коттеджи, шла речь, но действительно за все время «светлоярского сидения» Гольцова к озеру не приблизился ни один человек, ни один турист или охотник.

— Она утонула. В реке возле нашего дома. Льюис был единственным, кто при этом присутствовал. Мы толком не знаем, что там произошло.

А на второй день вынужденного пребывания беглецов на территории сторожки наконец-то стало известно, что кроется под «рычащей» аббревиатурой РРР.

— Полагаю, что это был для него ужасный удар.

Расспросы начал еще Максим, привыкший во все вникать и во всем разбираться. Дед Павел сначала отнекивался: я, мол, ничего такого не знаю, не ведаю, потому как сторожем простым тут поставлен, – потом понемногу разговорился. То ли достали его настырные гости, то ли получил разрешение сверху, от тех, кого представлял Расен.

— Конечно.

РРР означало Рать Рода Русского, и принадлежала эта «спецслужба» (впрочем, это слово можно было писать и без кавычек, поскольку оно отражало суть деятельности службы) Духовно-Ведической общине «Русь», сокращенно – ДВОР. Чем занималась община, Арсений Васильевич не шибко разобрался, так как дед Павел навел туману, наговорил с три короба, и в конце концов оказалось, что община «просто живет», славя древних русских богов и воссоздавая традиции Рода. А вот деятельность РРР не сводилась к одному лишь наведению порядка в общине и защите ее границ (хотя Арсений Васильевич не понял, о каких границах вел речь старик). Рать по сути занималась поиском и уничтожением всяческих тайных организаций, паразитирующих на теле России-Руси и пытавшихся окончательно сломить ее дух, ликвидировать как державу, подчинить себе и питаться ее святой силой.

— Можно ли сказать, что после этого он стал трудным ребенком?

Кое-что сообщил дед и о Системе управления миром, что весьма заинтересовало Арсения Васильевича, уже получившего представление об этой дьявольской структуре. По словам сторожа, Землей управляли двенадцать колдунов, двенадцать жрецов Чернобога, использующих внедрение в сознание людей определенных психоматриц или программ (дед называл их «сатанинскими письменами»). Люди для них были источником темной энергии – энергии злобы, агрессии, боли, муки, страдания, ненависти.

— Не совсем так. Он был тихим. Учился хорошо. Я повторно женился. Ему было четырнадцать или пятнадцать лет, когда он стал неуправляем: все эти вещи, которые он с собой делал, и пьянство.

Над ними стоял некто Всеблагий (по впечатлениям Арсения Васильевича – Диспетчер), над которым тоже существовала иерархия пастухо в – от разного рода бесов до Вышнего, который и был скорее всего тем, кого люди называли Сатаной, Люцифером или Чернобогом. По словам деда Павла, выходило, что все эти пастух и людьми не были, даже Диспетчер, хотя он и родился на Земле.

— Такое несчастье. Ваша жена утонула… Расскажите мне о ней.

Сведения эти совпадали с тем знанием, каким обладал Арсений Васильевич, хотя иногда ему становилось неловко, будто он участвовал в некоем розыгрыше или был актером фантастического фильма. И это при том, что он сам занимался деятельностью, которую любой посторонний человек назвал бы «бредятиной» и посоветовал бы ему обратиться к врачу.

— Я не понимаю, зачем это нужно.

На вопросы же Гольцова дед Павел отвечал своеобразно: либо шутил, либо пел песни из старых советских кинофильмов, либо принимался рассказывать истории из жизни великих людей, которых он знал множество. В общем, вел он себя несерьезно и в то же время давал такую информацию, над которой надо было размышлять и размышлять.

— Вам, видимо, очень тяжело.

— Разумеется.

Например, во время одной из бесед (Стеша обычно в такие моменты была занята своими играми) он на полном серьезе сообщил, что Земля давно контролируется тварями из космоса, вывозящими в больших количествах алмазы и редкоземельные элементы.

— Вы сказали, что при этом присутствовал только он один.

– Зачем это им? – удивился Арсений Васильевич.

— Да.

– Алмазы являются топливом для их космических кораблей, – ответил дед. – А редкоземельные – в качестве строительных материалов.

– Значит, у них есть космические корабли?

— Он никогда не рассказывал, что там произошло?

– А как же.

— Он вообще об этом не говорил. Молчал. Как-то странно молчал.

– Я думал, что они должны применять другие способы передвижения в пространстве. Иначе как объяснить, что мы ни разу не обнаружили прибытие их кораблей?

— Почему вы так говорите?

– Да сколько угодно. Об НЛО слышал, чай?

— Ничего я не говорю.

– НЛО? – разочарованно отмахнулся Арсений Васильевич. – Это же… – он поискал слово, – это досужий вымысел журналистов.

— Мне кажется, вы говорите об этих событиях так, будто они были в какой-то мере таинственными.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду. Таинственными. Это все очень печально. Льюис был маленьким мальчиком. Он хорошо плавал. Река там не очень глубокая. Я не знаю. Меня там не было.

– Вот! – назидательно поднял вверх палец дед Павел. – Все так думают! А допреж сие правда есть. Просто твари сумели внушить всем, что НЛО и другие аномальные явления, как нонче принято говорить, есть досужий вымысел, чепуха, проявление природных стихий в крайнем случае. Ложь вообще для этих паразитов является необходимым средством контроля народных масс. Наши космические родичи харийцы и дарийцы уже сталкивались с этой заразой и выработали против нее иммунитет, а вот у нас иммунитета пока нету, потому мы так легко поддаемся обману. Не только богосотворенные, но даже богорожденные! Но ничего, скоро инкубационный период болезни нашей закончится, и паразитам придется покинуть Землю-матушку. Для них и других тварей, им помогающих, это будет конец света, Апокалипсис, а для настоящих людей – конец тьмы.

— Похоже, вы расстроены.

Так Арсений Васильевич и не понял, верит дед Павел в собственную доктрину или нет, хотя сам он видел очень много совпадений с той информацией, которую имел.

— Я совершенно не расстроен. Пропал мой сын. Он может опять попасть в тюрьму. Теперь он уже не ребенок. Ему девятнадцать, он жесток, он пьяница, он причиняет вред людям, а вы, похоже, собираетесь говорить о неприятном событии, случившемся много лет тому назад.

– Чего они хотят от нас? – спросил он.