— Папа, — праздным тоном начала она, — а не мог бы ты действительно найти ему какое-то место в конторе на карьере или еще где-нибудь? Что-нибудь малозначительное. Тогда и мистер Олдридж будет доволен, и ты не станешь слишком переживать.

— Я и сам думал сделать что-то в этом роде, хоть и чертовски неохота.

Тамсин отхлебнула хереса.

— Так я ему сейчас позвоню, ладно? Думаю, ты мог бы встретиться с ним завтра утром.

Она поднялась и направилась к телефону, а Дики не стал ее останавливать. Кит смотрела ей вслед, а потом услышала, как та сняла трубку. Если бы она была старше, если бы была блондинкой или просто привлекательной, возможно, она тоже смогла бы найти ему работу и потом позвонить, чтобы сказать ему об этом, а не оставаться незаметной тенью. Было слышно, как Тамсин смеется своим светским смехом, а потом она вернулась в комнату, улыбаясь сама себе, а Кит поймала себя на том, что завидует сестре, и устыдилась этого.

— Я говорила с мистером Олдриджем. Он остался ужасно доволен. Спасибо тебе, папа. Господь завещал нам прощать, — подытожила она.

— Моя славная девочка, — сказал Дики и поцеловал ее; Клэр продолжала рукодельничать, не поднимая головы, а Кит так и сидела на своем месте. — Хорошая девочка, — повторил он, погладив ее по щеке.



Тамсин заехала за ним, она остановила машину у дорожки, ведущей к его дому, и просигналила; Льюис спешно схватил одной рукой тост с тарелки, другой — свой пиджак и побежал к машине. Утро было прохладным и верх на «остине» был поднят.

— А теперь не дуйся и постарайся не казаться эксцентричным.

Он поправил галстук и улыбнулся: так вот каким он не должен быть — эксцентричным. Она была сама доброжелательность, и не заразиться этим было невозможно. Теперь ему было легче находиться с ней в машине, потому что у нее поверх платья был надет кардиган, и ее голые руки уже не смущали его. Ее ноги были полностью закрыты длинной юбкой, а утренняя прохлада и сам факт, что это было именно утро, делали обстановку менее напряженной, чем она могла быть в другое время суток. Впрочем, ее шарм остался прежним, как и заговорщические взгляды, которые она с улыбкой бросала на него.

Контора карьера находилась в двадцати минутах езды от деревни; ее построили немецкие пленные, а ютилась она на самом краю котлована. Казалось, что сильный ветер вполне в состоянии сдуть ее вниз. «Возможно, именно на это Дики и надеялся», — подумал Льюис. Тамсин по широкой дуге подкатила к входу и остановилась.

— Не бойся. Знаешь, папа не такой уж плохой. Я подожду тебя.

Когда Льюис выбрался из машины, Тамсин включила радио — это был Фэтс Домино[13] с песней «Черничный холм», которая звучала просто здорово. Льюис с большим удовольствием остался бы здесь вместе с ней торчать под солнцем, чем идти в контору и разговаривать с ее отцом. Он поднялся по металлическим ступенькам к двери, постучал и вошел внутрь.



За столом сидел мужчина неопределенного возраста. Он был в очках, приглаженные волосы были зачесаны набок. Он поднял глаза.

— Льюис Олдридж? — Это прозвучало как обвинительный приговор. Льюис кивнул. — Мистер Филлипс. Здравствуйте. — Он привстал и карандашом указал на следующую дверь. — Мистер Кармайкл ждет вас.

Он сказал это с таким почтением, и Льюис подумал, что тот сейчас отдаст честь в сторону закрытой двери. Он постучал, ощущая строгий взгляд мистера Филлипса, который снова сел и, не сводя с Льюиса глаз, прокашлялся.

— Войдите!

Льюис открыл дверь.

— Льюис. Филлипс! — рявкнул Дики. — Зайди, пожалуйста!

Филлипс сорвался со своего места, как какой-то диккенсовский персонаж, и пулей проскочил мимо Льюиса в кабинет. Дики стоял у окна в своей обычной позе — заложив руки за спину. Льюис уже давно не видел таких людей, как Дики, а возможно, таких людей и вовсе больше не существовало. Его форменный пиджак, его красное лицо, скрип его туфель, когда он приблизился к Льюису, — все это выглядело просто комично.

— Как Джилберт? Элис?

— Все прекрасно. Спасибо, сэр.

— Теперь так. Твой отец говорил со мной, и я попросил мистера Филлипса подыскать здесь что-нибудь для тебя. Филлипс?

— На картотеке, — сказал Филлипс, и Льюис кивнул — «картотека» звучало неплохо, он с этим справится.

Дики кивнул Филлипсу, и тот двинулся к Льюису и остановился, лишь подойдя к нему вплотную.

— Несерьезного отношения я от вас не потерплю, — сказал он.

То, как он это сказал, могло бы показаться забавным, но, судя по тому, как близко подошел к нему Филлипс и как из другого конца комнаты за ними следил Дики, все это на самом деле было далеко не так. Присутствие Дики действовало на Льюиса угнетающе, он вспомнил, что всегда ненавидел его и изо всех сил постарался об этом забыть.

— Конечно, сэр, — сказал он.

— Вы будете на испытательном сроке, — продолжал Филлипс, и Льюис ощутил, как плохо пахло у него изо рта, а также запах масла для волос. — По распоряжению мистера Кармайкла. Жду вас в понедельник, ровно в девять утра, тогда и покажу вам все подборки. Все понятно?

— Благодарю вас, — сказал Льюис.

Они еще раз обменялись взглядами, после чего Филлипс вышел, закрыв за собой дверь. К Льюису подошел Дики.

— Знаешь, я не часто беру на работу молодых людей прямо из тюрьмы. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы ты совершенно четко понимал, что делаю я это исключительно ради твоего отца, который уже так долго работает на меня. Я надеюсь, ты понимаешь, что это значит для него?

Дики приблизился к нему еще на шаг.

— На самом деле ты мне не нравишься, и я тебе не доверяю, но если ты потеряешь эту работу, это причинит ему боль. ТВОЕМУ ОТЦУ ЭТО НЕ ПОНРАВИТСЯ, это ты понимаешь?

— Да, сэр. — Льюис сконцентрировал все свое внимание на окнах комнаты. Все они были полностью заклеены, и даже не было ручек, чтобы их в принципе можно было открыть.

— Не стоит воображать, что эта работа представляет собой нечто большее, чем в действительности. Это моя компания, и я должен защищать наши интересы. Я буду платить тебе почти ничего за эту никчемную работу. Что ты на это скажешь?

У Дики было полное право разговаривать с ним таким образом; Льюис не собирался на него злиться, он намерен был оставаться спокойным. Он целых два года заставлял себя оставаться спокойным, общаясь с людьми, которые только того и хотели, чтобы он вышел из себя.

— Ты лично меня абсолютно не интересуешь, Льюис, ты — источник неприятностей. Я никогда не воспринимал никаких оправданий твоему поведению случившимся с твоей матерью и всем прочим: ради Бога, у нас у каждого есть свои проблемы. Мы все вздохнули с облегчением, когда тебя в конце концов посадили, и я не думаю, что…

Они хотели вывести его из себя, чтобы избить его, или посадить, или просто показать, что он ничтожество, — если это было нужно кому-то доказывать, — но он не собирался на них злиться, он будет спокоен. Дики закончил говорить, а Льюис не заметил этого. В комнате повисла тишина.

— Ступай. Давай, шевелись.

Дики засмеялся и подтолкнул его в плечо; теперь Льюис заметил, что тот стоит вплотную к нему и внимательно на него смотрит, но так и не мог вспомнить, о чем он говорил.

В голове был провал, словно пропущенный шаг. Он догадался, что собеседование закончено. Дики, похоже, чего-то от него ждал. И явно не того, чтобы он продолжал держать язык за зубами.

Льюис напряженно думал.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он.



Выйдя из конторы, он сел в машину Тамсин. Руки его дрожали.

— Тебя не было целую вечность! — воскликнула она, запуская двигатель, и автомобиль снова затрясся по колее, прежде чем выехать на дорогу с твердым покрытием. — Ну? Как все прошло?

— Что прошло?

— Тебя взяли на работу?

— А… Да.

— У-и-и-и-и! — завизжала она и, хохоча, замахала высунутой из окна рукой. — Молодец!

Она снова засмеялась, а он закрыл глаза. Его пугало, что он не мог вспомнить сказанного ему Дики и даже сколько он там находился. Ему нельзя было снова становиться таким. Он не собирался опять возвращаться к этому. Он теперь был не в тюрьме, он был у себя дома.

Она притормозила, потом съехала на обочину и заглушила мотор. Он посмотрел на нее.

— Что?

Он видел, как она вздохнула и при этом слегка выгнулась на сиденье, словно наслаждаясь, что она та, кто она есть — Тамсин.

Дорога была пустынна, солнце палило машину, но в кабине стоял полумрак. Он ждал. Ему уже доводилось чувствовать себя парализованным, а сейчас его заполняло ощущение этого легкого полумрака и близости Тамсин, которая смотрела на него.

— Ты не мог бы опустить верх? — сказала она.

Он вышел и сделал то, о чем она просила, стараясь при этом не смотреть на нее.

Льюис снова сел в машину. Она не заводила мотор, а стала снимать свой кардиган. Она снимала его очень продуманно, подчеркивая то, как она это делает, и то, как она вся светится под солнцем.

— Господи! — сказала она.

— Жарко?

— Ужасно.

Она выглядела как девушка, которая хочет, чтобы ее поцеловали. Нет, не так: он сам хотел ее поцеловать, это было не ее желание. С чего бы Тамсин Кармайкл хотеть с ним целоваться? Он старался не думать об этом, но она, казалось, дарила ему себя и к тому же мотор так и не завела.

Она медленно заправила локон за ухо, и теперь он уже не мог оторвать глаз от нее, от щели между ее ключицами и платьем, платьем из легкого ситца, которое хоть и скрывало ее формы, но все же давало понять, какие эти формы под ним. Он не двигался, смотрел на нее, думал о том, что может поцеловать ее, и одновременно старался не подавать виду, что думает об этом.

— Помнишь, как мы играли, когда были детьми?

Она сказала это шепотом, как будто собиралась поведать какую-то тайну. Он кивнул, пристально глядя на нее. Она немного подалась к нему.

— Я очень хорошо помню твою маму, — продолжила она, заглядывая ему в глаза. — Это была прекрасная женщина. И очень красивая. Когда я узнала, как она погибла, я плакала. — Ее широко раскрытые глаза смотрели ему прямо в душу. — Помнишь, какой терпеливой она была по отношению ко всем нам? Ко всем нашим шумным играм? Тебе было десять, когда она утонула — прости мне эти подсчеты! Значит, мне тогда было двенадцать…

Похоже, она не замечала, что с ним делает, а может быть, как раз замечала и получала от этого удовольствие.

— Давай не будем говорить о ней, — тихо сказал он.

— Да, конечно! — небрежно бросила она. — Твой отец встретил Элис в тот же год! Мне кажется, что она тогда не выносила даже звука имени твоей мамы! Для тебя это было ужасно, не так ли?

С него было достаточно.

— Послушай…

Она положила руку ему на плечо.

Руки ее были в коротких белых перчатках, она касалась его рукой, и это уже не походило на то, как она флиртовала с ним перед этим, — вероятно, он заблуждался относительно этого флирта, он уже не был уверен, но это выглядело жутко сердечно. Ее легкие пальцы по-прежнему лежали у него на плече, и он чувствовал ее всем своим телом.

— Мы приглашаем всех вас в воскресенье пообедать у нас и поиграть теннис.

Льюис старался взять себя в руки.

— Хорошо. Спасибо.

— Отлично, — сказала она и завела мотор.

Она казалась очень довольной, но больше не проронила ни слова, за исключением короткого «до свидания», когда высаживала его из машины.



Льюис вошел в холл. В доме стояла тишина. Он ослабил узел галстука и сел на нижнюю ступеньку лестницы. Дверь в кухню открылась, оттуда выглянула Мэри, но, увидев его, слегка прищурилась и снова скрылась за дверью.

За неделю до освобождения его вызывал для разговора начальник тюрьмы Брикстон. На стенах его кабинета висели плакаты, предлагающие работу по разным специальностям, которыми Льюис не владел, а начальник задавал ему вопросы насчет учебы в школе и планов на будущее. Он, несомненно, был потрясен тем, что в Брикстон попал «сынок аристократов». Что ж, начальник тюрьмы был бы им сейчас доволен. В воскресенье он отправляется на званый обед и будет играть в теннис, а в понедельник начинает работать. Все выглядело так, будто он реабилитирован. Глядя в пол, Льюис улыбнулся, прикрывая рот ладонью, словно боялся быть застигнутым в этот момент. Похоже, для него было рискованно улыбаться, он не был уверен, что этим каким-то образом не скомпрометирует себя. Затем он лег спиной на ступеньки, стал думать о Тамсин Кармайкл и снова улыбнулся, потом встал и вышел в залитый солнечным светом сад.

Глава 3

Льюис не пошел в воскресенье в церковь вместе с Джилбертом и Элис; для них было весьма неприятно молиться рядом с людьми, которые знали, что он вернулся, даже если его с ними не было.

Они ехали домой под палящим солнцем, чтобы забрать его и отправиться к Кармайклам, и не разговаривали между собой; Джилберт только раз прервал молчание:

— Когда Льюис участвовал в теннисном турнире против другой подготовительной школы, ты не помнишь, что это была за школа?

— Я не знаю, — сказала Элис, — думаю, это было, когда мы с тобой еще не познакомились.

Тогда он повернулся к ней и с нежностью сказал:

— Ждешь званого обеда с нетерпением?

— Да, очень, — ответила она.

— Я думаю, что все пройдет замечательно, — произнес он, — а ты?



Машина Кармайклов остановилась у дома, из нее вышел Престон, который сначала открыл дверцу для Клэр, потом для Дики, а затем обошел машину и выпустил Тамсин и Кит. Оказавшись на свободе, Кит галопом ринулась в дом и взлетела наверх в свою комнату, на ходу стаскивая с себя платье.

Она натянула шорты, плеснула в лицо холодной воды и, быстро спустившись по лестнице, побежала в сад, успев на ходу схватить свою ракетку со стойки возле задней двери. Домоправительница выставляла бокалы на длинный стол на террасе. На полпути к теннисному корту Кит вдруг вспомнила о Льюисе и резко остановилась, по инерции немного проехав подошвами по земле. Она посмотрела на свои загорелые голые ноги в шортах, на парусиновые туфли на резиновой подошве, изрядно потрепанные. Что она могла сделать со своим внешним видом? Возможно, ей следовало бы надеть платье. Но ей этого не хотелось. Он все равно на нее не посмотрит. А вот она на него может смотреть, разве не так? Она засмеялась и побежала дальше.



Тамсин неподвижно стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению. Сейчас она уже больше не целовала его, как делала еще совсем недавно. Она слышала, как съезжаются гости, возможно, среди них были и Олдриджи, и вспоминала выражение лица матери, когда рассказала ей, что специально пригласила Льюиса. Она видела, как ее глаза в зеркале улыбаются и горят, она немного приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, хотя на самом деле ей просто хотелось посмотреть, как при этом двигаются ее губы. Затем она слегка застенчиво улыбнулась сама себе и, бросив через плечо еще один, последний взгляд в зеркало, вышла из комнаты.



Усыпанная гравием площадка перед домом Кармайклов была заставлена автомобилями. Двери парадного входа были раскрыты, и возле них стояла опрятного вида горничная. Льюис последовал за Элис и Джилбертом в дом, где после яркого дневного света было темно. Полированное дерево казалось совсем черным, солнечные лучи не проникали сюда. Это был дом не для лета.

Они прошли через холл, через гостиную и сначала услышали голоса людей, а потом и увидели их в окна.

— Джилберт… — сказала Элис и взяла мужа за руку.

Льюис видел, что им приходится собрать все свое мужество, и происходит это из-за него.

Они вышли на залитую солнцем террасу, где на горячих плитах песчаника резко выделялись фигуры гостей.

Льюис смотрел на большой сад, длинную террасу, накрытые на ней столы, на гуляющих по траве людей. Эта масштабная яркая картина, такая знакомая и такая приятная, потрясла его. Он успел привыкнуть совсем к другому. Ему было позволено вернуться. И он был благодарен за это.

Джилберт с Элис шли немного впереди него, и Элис опиралась на руку Джилберта.

Мэри Наппер болтала с Гарри Роулинсом, но когда они заметили Льюиса, то вытаращили на него глаза и замолчали. Стоявшие рядом гости заметили их реакцию и тоже замерли, и через мгновение над всей террасой повисла тишина. Долго продолжаться это не могло, молчание длилось всего каких-то несколько секунд, и Джилберт, ожидая, что так и будет, заранее решил не обращать на это внимания; он продолжал улыбаться и ждал.

Разговоры действительно возобновились, но все теперь держались как-то натянуто, и Джилберт начал нервно раскачиваться с каблука на носок.

— Интересно, куда они все подевались? — проговорил он, вертя головой и любезно улыбаясь, и Льюису стало больно за него.

— Джилберт! Элис! — Из дома вместе с горничной вышла Клэр и немедленно направилась к ним.

— Я так рада, что вы смогли прийти. Не желаете чего-нибудь выпить? — спросила она, а служанка предложила им бокалы.

Льюис сделал вид, что его здесь нет.

Джилберт и Элис стояли очень близко друг к другу и говорили о каких-то пустяках, а когда к ним подошел Дэвид Джонсон и заговорил с Джилбертом, даже не посмотрев в сторону Льюиса, тот отступил назад и стал думать, как бы ему уйти.

— Вот ты где!

Рядом стояла Тамсин. Казалось, яркий солнечный день еще больше подчеркивал ее великолепие. Только от одного взгляда на нее он почувствовал свою оторванность и отчужденность.

Платье на ней было кремово-белым или бело-розовым, он не рассмотрел, и от нее исходил золотистый свет.

— Слава Богу, ты пришел! — воскликнула она и взяла его за руку, причем как-то совершенно естественно. — Тут было жутко скучно.

Она потянула его в сторону, и люди смотрели на них, смотрели, потому что это была она, потому что она так выглядела, и потому что это она сама держала его за руку, а не он пытался увести ее. Он мог только удивляться ей. Она тянула его через лужайку быстро, почти бегом. На траве стояли гости, и Тамсин остановилась перед двумя дамами в шляпах.

— Миссис Патерсон, вы помните Льюиса Олдриджа? — спросила она.

— Разумеется, — ответила та, после чего вторая женщина кивнула, и они обе ушли, даже не улыбнувшись.

— Ты производишь впечатление! — с восторгом воскликнула Тамсин и засмеялась, глядя на него через плечо, и он понял, что ее возбуждает то, что люди ненавидят его.



Теннисный корт находился на некотором удалении от дома, площадка там была травяная, очень ровная. Вокруг росли фруктовые деревья, по которым вились розы, а чуть дальше начинался лес. Вся молодежь собралась вокруг корта, на котором сейчас играли Кит и какой-то мальчик. Когда Тамсин с Льюисом подошли к краю площадки, мальчик подавал, а Кит взяла его подачу и радостно засмеялась, но потом, увидев Льюиса, остановилась; ее партнер послал мяч, и тот упал рядом с ней, но она этого даже не заметила.

— Давай, детка! — крикнула Тамсин. — Сейчас наша очередь. У тебя было достаточно времени.

Она вышла на площадку и протянула руку. Кит отдала ей ракетку, бросив на сестру хмурый взгляд.

— Привет, Льюис, — сказала Кит.

— Привет, Кит. Ветер поменялся.

Она снова нахмурилась и, глядя в землю, вытерла рукой потное лицо. Подошел ее партнер и отдал свою ракетку Льюису.

— Спасибо, — сказал Льюис, и они с Тамсин вышли на корт.

Кит, вытянув ноги, уселась на землю, чтобы смотреть за игрой, и принялась жевать травинку.

Теперь Льюис мог смотреть на Тамсин свободно, а не украдкой. «Интересно, — думал он, — действительно ли она стала настолько красивее за эти два года — с девятнадцати до двадцати одного, или для меня теперь все женщины кажутся восхитительными, просто потому что я их давно не видел?» Как бы то ни было, но сейчас она была великолепна, она уделяла ему внимание, и ему следовало бы просто получать от этого удовольствие, ведь утром его ждала картотека у мистера Филлипса.

Тамсин подняла мячик, приняла позу для подачи и с вызовом посмотрела на Льюиса.

— Готов?

Он кивнул.

— Я спросила: «Готов?»

— Да.

Она рассмеялась, он рассмеялся в ответ, и она подала «очень по-женски». Он отбил мяч, стараясь сделать это осторожно.

— Не нужно быть вежливым, — крикнула она, — я играю ужасно хорошо.

Кит поднялась с травы, потому что ей было противно смотреть на них обоих. Она пошла к дому, завернула за угол, где ее никто не мог видеть, и присела, прислонившись спиной к стене.

Сюда доносился гул разговоров, камень под ее спиной был холодным, потому что она сидела в тени. Она крепко зажмурилась. Она не воображала, что он влюбится в нее или хотя бы будет симпатизировать. Она думала, что ей будет достаточно просто видеть его, как в детстве, но теперь это было уже не так. Ее любовь к нему раньше была терпеливой и медленной, а сейчас она причиняла боль, и Кит не знала, что ей с этим делать. Ей казалось, что она хорошо знает его, но в то же время он казался ей другим, не таким, как все остальные. Он был настолько другим, что ей почти невозможно было смотреть на него. Она могла бы делать это бесконечно, но должна была убегать, потому что испытывала сильную боль. Она не думала, что все будет складываться подобным образом, что Тамсин будет вести себя так, будто это совершенно нормально — играть с ним и таскать его за собой. Кит чувствовала себя совершенно беспомощной. За углом взрослые в очередной раз выпили, прокатилась волна смеха, и разговоров стало меньше. Она услышала, как над всеми другими голосами, словно сжатый кулак, поднимается голос ее отца, и руками зажала уши.



Тамсин приподняла волосы с шеи и, улыбаясь, обмахивала себя рукой, в то время как Льюис пытался сообразить, флиртует ли она с ним преднамеренно или делать это ее заставляет инстинкт.

— Ну, давай, — сказала она, — ударь хорошенько, и я удивлю тебя своим мастерством.

Он подал, на этот раз сильно, мячик в тот же миг ударился возле нее, она даже не успела его увидеть и протестующе завизжала:

— Так не честно! Какая же ты все-таки свинья!

Она огляделась в поисках мяча. Его нигде не было, и она, взглянув на Льюиса, очень осторожно сказала:

— Кажется, он полетел вон туда, как ты считаешь?

Затем она пошла с корта, искоса поглядывая на него через плечо. Льюис уронил свою ракетку и последовал за ней. Ему казалось, что никто не видит, как они уходят. Да это и не имело для него никакого значения.

Он шел за ней туда, где их скрывали бы деревья и розовые кусты. Она шла медленно, раскинув руки в стороны, а потом неожиданно остановилась и повернулась к нему; он тоже остановился.

Теперь они были совершенно одни; запах роз, жара, неподвижность воздуха — здесь было, словно на другой планете. Тамсин смотрела ему прямо в глаза и молчала.

— Ты красивая, — сказал он.

— Вздор.

— Почему ты морочишь себе голову из-за меня?

— А почему бы и нет? Я люблю помогать людям.

Он усмехнулся: странно было слышать это от такой молоденькой девушки.

— Ты считаешь, что я в этом нуждаюсь?

— Ты раньше пугал меня.

Она произнесла это немного с придыханием.

— Правда?

— Ты там перевоспитался?

— А что, не заметно?

Он представил себе, как подходит к ней, обнимает, вообразил, что будет при этом испытывать; пока эти мысли проносились у него в голове, она внимательно смотрела ему в глаза. Дольше так продолжаться уже не могло, кто-то из них должен был что-то сделать, поэтому она засмеялась и, взявшись за юбку, стала обмахивать подолом свои ноги.

— Заметно! — сказала она.

Жест этот был школьным, но, правда, позволял ей показывать ноги. Она отвлекала его. Она искушала его. Ему показалось, что он, собственно, мог бы уже пригласить эту девушку на свидание. В такой ситуации это было бы вполне нормально.

— Как ты смотришь на то, чтобы…

— Вот он! — Она быстро присела, подняла с земли теннисный мячик и показала его Льюису, как будто только это его и заботило, и, прежде чем он успел еще что-либо сказать, она уже отвернулась.

— Пойдем, — сказала она, — мне уже не хочется играть, а тебе? Может быть, принесешь нам чего-нибудь попить?

Она шла вперед между деревьями, и он последовал за ней на лужайку, к дому и к людям. У него возникло ощущение, будто его здесь не было, и, хотя он шел рядом с ней, говорить было не о чем. Он не знал, почему она внезапно так переменилась; он только надеялся, что не сказал чего-то лишнего.

— Эд! — позвала она, и Льюис увидел направлявшегося к ним Эда Роулинса. — Ты сегодня приехал? Специально ради этого?

— Да, сегодня утром, — ответил Эд, а потом, обращаясь к Льюису, бросил: — Привет.

— Привет, — сказал Льюис.

Тамсин взяла Эда за руку, и дальше они пошли вместе.

Это уже больше походило на правду, больше напоминало ему возвращение домой. Он не знал, куда ему теперь деться. Идти за Эдом и Тамсин он не собирался. Он посмотрел на террасу. Там взрослые продолжали пить и разговаривать, разбившись на группки; Льюис подумал, что понятия не имеет, о чем они из года в год могут говорить друг другу.



Элис прошлась по саду, понаблюдала за игрой в теннис, а потом, обходя других гостей, вернулась назад. Она могла бы так гулять и улыбаться целый день. Все вокруг нее тоже прогуливались и улыбались, так что весь сад был заполнен улыбающимися людьми, плавно проплывающими друг мимо друга.

Она почувствовала, что с террасы на нее смотрит Джилберт, и взглянула на него. Он хотел, чтобы она подошла к нему и стала рядом, он хотел, чтобы она перестала пить. Она в упор смотрела на него, пока он в конце концов не отвел глаза, после чего Элис почувствовала себя победительницей. Тут она заметила проходившую мимо служанку, несшую поднос с коктейлями, и ей пришлось шагнуть к ней, чтобы та обратила на нее внимание. Элис взяла бокал с напитком и едва сдержалась, чтобы приветственно не поднять его в сторону стоявшего на террасе Джилберта. Она подумала, что снова будет идти и улыбаться, но на этот раз уже подойдет к нему, чтобы сделать ему приятное. Ей так хотелось сделать ему что-то приятное! Она хотела, чтобы и Льюис доставлял ему радость, но потом решила, что слишком уж слаба надежда, что кто-то из них двоих сможет осуществить это: она была слишком глупа, а Льюиса они с Джилбертом уже успели уничтожить. Элис понимала, что она совершенно пьяна, но хотела напиться еще больше. Интересно, подумалось ей, сколько она должна выпить, чтобы Джилберт по-настоящему разозлился на нее? И еще интересно, сможет ли она разозлиться на него? Она подошла к нему и стала рядом.

— Дорогая, — сказал он, затем улыбнулся и снова отвернулся к Дики, который рассказывал анекдот про француза.

Элис лучезарно улыбнулась.



Льюис стоял, засунув руки в карманы, вдали от всех, и думал, что ему делать. Он видел, как Элис подошла на террасе к Джилберту, там в центре всеобщего внимания был Дики. Его отец вместе с остальными смеялся над тем, что тот рассказывал. Он подумал, что можно было бы подойти к отцу и сказать, что он уходит, но ему не хотелось привлекать к себе внимание. Он появился ненадолго, он проявил волю и не сломал Эду нос еще раз, не напился до беспамятства, и теперь пришло время уходить. Он назвал бы этот день успешным. Ему не хотелось оставаться со всеми на обед. Он видел, как официанты накрывают фуршетные столы, и подумал, что толкаться вместе с пожилыми дамами в борьбе за холодные закуски и бисквиты было бы невыносимо глупо.

Он медленно двинулся через сад, поглядывая на своего отца и Элис. Даже отсюда Льюис видел, что Элис пьяна.

Продолжая смотреть на нее, он остановился. Она поправляла ремешок на заднике своей туфли, держа в другой руке пустой бокал. Затем она поставила бокал прямо на пол террасы и принялась теребить свое платье. Она начинала смеяться позже всех, да к тому же слишком громко. Джилберт поднял бокал с пола, отдал его горничной, после чего взял Элис за руку. Льюис видел, как Джилберт посмотрел на Дики, видел его страх — как бы кто-нибудь не заметил, — и воспринял этот страх как свой собственный.

Внезапно Джилберт поднял глаза и перехватил его взгляд; Льюис был так поглощен наблюдением за ними, что почувствовал себя застигнутым врасплох. Его отец подал ему знак рукой, и он тут же подошел к нему.

Когда Льюис подходил к террасе, Джилберт, держа Элис под руку, уже немного отошел с ней от основной массы гостей. Льюис видел, что Дики заметил это, и повернулся к нему спиной, став плечом к плечу с отцом и загораживая Элис.

— Твоя приемная мать неважно себя чувствует. Я хочу, чтобы ты забрал ее домой.

Он говорил очень тихо, пристально глядя на Льюиса.

— Сейчас?

— Да, прямо сейчас.

Элис следила за ними, пока они говорили о ней: Джилберт высказал свое желание, а Льюис напоминал ребенка, сжавшегося и испуганного; ей хотелось накричать на Джилберта за то, что он втягивает в это сына, и на Льюиса — за то, что тот гордится таким доверием.

Джилберт протянул ему ключи от машины.

— Просто отвези ее домой. Я приду пешком позже. Элис!

Элис не отозвалась. Она смотрела вниз.

— Элис! Ты поедешь с Льюисом?

Она кивнула, стараясь ни на кого из них не смотреть. Льюис не мог взять ее под руку, как это делал Джилберт. Он пошел вперед, надеясь, что она последует за ним — она так и сделала.

— Спасибо, — сказал Джилберт.



Элис сошла за ним с террасы, а затем они завернули за угол дома. Льюис шел и думал о Тамсин, о том, как чуть не поцеловал ее. Его тело по-прежнему ощущало себя там, с ней, среди роз и травы, и ему совершенно не хотелось находиться здесь. Он отвезет Элис домой, а потом уйдет куда-нибудь. Ситуация ему очень не нравилась, он надеялся, что Элис достаточно пьяна, чтобы забыть обо всем этом. Внезапно рядом с ними, словно ниоткуда, появилась Кит.

— Миссис Олдридж! С вами все в порядке?

Раздраженная Элис остановилась; ее качало из стороны в сторону.

— А, малышка Кит Кармайкл! Какая хорошая девочка.

Она потрепала ее по щеке.

— Может быть, вам чем-нибудь помочь?

Он смущения Льюис начал злиться.

— Спасибо. У нас все в порядке.

Он повел Элис дальше, а Кит осталась стоять, но, проходя мимо, он заметил странное, болезненное выражение ее лица.

Престон переставил их автомобиль, и поэтому Льюис оставил Элис возле клумбы с рододендронами, а сам пошел его искать. Ее качало, в ожидании машины она порывалась сесть, и ему пришлось удерживать ее от этого. Теперь он согласился бы оказаться в любом другом месте, только не здесь.

Льюис подогнал машину к парадному входу, открыл дверцу и подождал, пока она сядет. Чтобы закрыть дверцу, ему пришлось перегнуться через нее.

Глаза ее казались остекленевшими, но макияж по-прежнему был безупречен. Он подумал, что, пожалуй, никогда не видел ее ненакрашенной. Она сидела, положив руки на колени, и неподвижно смотрела прямо перед собой, словно кукла. Они тронулись с места и поехали по дорожке — вести автомобиль было здорово, ему это даже почти нравилось, пока Элис не заговорила.

— Как ребенка! Меня уводят домой! — сказала она и потом, передразнивая кого-то, добавила: — Она плохо себя ведет. С ней так трудно. Почему она не может вести себя хорошо?

Такой он ее еще не видел, это было что-то новое, словно продолжение какого-то спора. Льюис не обращал на нее внимания. Он начал постукивать по рулю рукой в ритме, звучавшем в его голове.

— За кого она себя принимает? — с жаром продолжала Элис. — Что она о себе возомнила? Гостей, которые так плохо себя ведут, действительно принимать у себя нельзя, разве не так? Господи Иисусе! Льюис — Господи!

Он свернул на подъездную дорожку и остановил машину возле их дома.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — вдруг закричала она. — Ты точно такой же, как и твой чертов папаша! Посмотри на меня!

В ее глазах горел огонь ярости, но, когда он действительно посмотрел на нее, она тут же отвела взгляд и успокоилась.

Он вышел и, не поднимая головы, открыл ей дверь. Она выползла из машины, а он не стал помогать ей. Она подошла к входной двери, вынула из сумочки свой ключ, но не смогла открыть им замок и заплакала.

— Боже мой! Льюис. Прости меня. Я не могу. О Боже, мне нет оправдания…

Он подошел к ней, взял у нее ключ и, открыв дверь, вернул ей его.

— Прости меня, — сказала она, продолжая плакать.

— Не плачь. Все нормально.

Она оперлась на него. Поддерживая Элис, он завел ее в холл, почувствовав удовлетворение от этого.

В холле, где было темно и прохладно, она, казалось, взяла себя в руки и шла уже сама. Он перевел дыхание и отступил от нее на шаг.

— Прости меня, Льюис.

— Ничего.

— Нет, правда, я…

— Все хорошо.

Громко тикали часы, от цветов в вазе на столе исходил приятный аромат, а на полированном полу стояла смущенная пьяненькая Элис и сжимала в руках свои сумочку и шляпу.

— О Боже. Какая же я дурочка! Думаю, что ты терпеть меня не можешь. Ну конечно. Ты всегда меня ненавидел. Я знаю, что это так.

На это мог быть только один ответ. Для нее всегда существовал только один ответ.

— Я не ненавижу тебя.

— Что-то я совсем неважно себя чувствую, — сказала она и, подойдя к лестнице, взялась за перила. — Я… — В этот момент она споткнулась, он подскочил, чтобы помочь ей, и наверх они поднялись вместе.

На верхней площадке они остановились, и он отпустил ее руку.

Это мгновение затрепетало и замерло, оно никак не хотело сменяться следующим мгновением, когда он должен был бы отправиться вниз. Вместо этого он заговорил:

— Дело в том, что мне очень неудобно из-за всего этого.

Он не смотрел ей в глаза.

— Из-за чего?

— Из-за тебя.

Наступила тишина. Он стоял неподвижно.

Он чувствовал приближение развязки, смутные проблески правды, но это было на уровне мрачных предчувствий, инстинкта, и ему захотелось поскорее уйти.

— Льюис!

Он поднял руку, чтобы остановить ее. Она взяла его руку.

Она взяла его руку и не отпускала. Это было неправильно. Они оба смотрели на то, что она делает. Ладони у нее были маленькие и белые, они оказались горячими, потому что она все время держала их вместе, а перед этим в нагретой машине крепко сжимала свою сумочку. Теперь она схватила его за руку.

— Ты не знаешь, — сказала она, — каково это — смотреть на тебя и понимать, что это моя вина. Лучше бы мы с ним никогда не встречались. Или мне следовало бы быть лучше, но я просто не смогла быть такой.

Она заглядывала ему в лицо и говорила с таким чувством, что он не мог отвести глаза в сторону.

— Ты был маленьким сломленным существом, а я была слишком молода, чтобы исправить это, прости меня.

Его тошнило от самого себя, словно это он заставил ее произнести эти слова. Она не была виновата. Его внутренняя неправильность появилась вовсе не из-за нее, и ему не были нужны ее извинения.

А потом она расстегнула пуговицу на его рукаве. Она бережно закатала рукав, он хотел отдернуть руку, но притягательность этого была слишком сильна, и он не шевельнулся. Полностью подняв рукав, она посмотрела на его шрамы и, удерживая его кисть одной рукой, пальцами другой стала водить по тонким белым полоскам.

Казалось, что она дотрагивалась до его шрамов с любовью.

— Ты по-прежнему сломлен? — спросила она.

Ей не следовало задавать этого вопроса. Ответа он не знал сам. Она что-то высвобождала в нем, и он пытался отстраниться от нее, но ничего не мог сделать.

— Это так?.. Мне необходимо, чтобы ты простил меня. Сможешь?

Она придвинулась ближе и поцеловала его руку, она целовала шрамы на его коже, и ему почудилось, будто мир вокруг них затрепетал.

— Тебе лучше сейчас? — спросила она и придвинулась ближе; он чувствовал, как ее платье уже касается его, а она снова поцеловала его руку, удерживая ее за запястье.

— Не делай этого.

Элис подняла голову, и ее губы оказались у самого его лица.

— Разве ты не хочешь, что бы кто-то был тебе близок? Не хочешь? Разве ты не хочешь, хотя бы раз в жизни, не быть одиноким?

— Господи! — Он с силой оттолкнул ее от себя, и она уперлась спиной в дверной косяк.

— Не смей!

Она испугалась его, поэтому он подошел к ней, взял в ладони ее лицо и начал гладить и целовать ее, и, когда они целовались, он чувствовал на своем лице ее слезы.

До какого-то момента у них еще был выбор, и они оба это понимали; но потом этот миг миновал, и в голове его не осталось ничего, только сильный жар. Она с самого начала крепко вцепилась в него. Не контролируя себя, она тянула его к себе, она целовала его, а у него в голове вертелась только одна мысль: «Я не должен этого делать». Она по-прежнему упиралась спиной в дверной косяк, а когда они постепенно соскользнули на пол, она вытащила его рубашку из брюк и стала дергать за ремень; ей все не удавалось его расстегнуть, и он помог ей. Все было очень быстро и горячо, она безостановочно целовала его лицо, лизала его, не разнимая рук и впиваясь ногтями в его тело. Закрыв глаза, Льюис чувствовал, как Элис осыпает его лицо поцелуями, чувствовал, как ее язык лижет его шею, чувствовал вцепившиеся в него руки: было темно, абсурдно и непреодолимо. Ее юбка была очень пышной, она мешала им, и ему пришлось сдвинуть ее в сторону. Она стянула с себя белье, взяла его руку и с силой засунула его пальцы глубоко внутрь себя. Угрюмое царапающееся существо, она была влажной и горячей, он был втянут в нее и, с силой устремляясь вперед, переживал ужас и вожделение одновременно. Извиваясь на ковре и придвигаясь все ближе, она раздвинула для него ноги, а когда он вошел в нее, она начала плакать, и он не мог понять, каким образом, ощущая такой стыд, можно продолжать испытывать возбуждение и не останавливаться. Выгибаясь под ним, она бросалась ему навстречу, издавая при этом громкие прерывистые стоны, и он начал бить ее по лицу, чтобы успокоить, потому что не хотел, чтобы она так мучилась. Но она продолжала плакать и упираться ногами в пол, чтобы еще быстрее и сильнее устремляться ему навстречу. Он чувствовал необходимость кончить, но ужас перед этим был больше, чем желание это сделать: впереди было слишком темно. Когда же он, постепенно все больше уходя в себя, стал действовать спокойнее, она еще крепче обхватила его и прижималась к нему еще сильнее, а потом она кончила — и громко закричала при этом, вонзив ногти в его руку. Но еще перед тем, как это завершилось, когда ее тело продолжало содрогаться, она широко открыла глаза и пристально посмотрела на него. Она отпрянула от него, как будто обожглась, и отползла по полу в сторону. Ее руки вцепились в дверной косяк, и, прежде чем скрыться у себя в комнате и захлопнуть за собой дверь, она еще раз посмотрела на него.

Он стоял на коленях на лестничной площадке, брюки и рубашка его были расстегнуты, он обливался потом, а перед ним была закрытая дверь комнаты его родителей. Он слышал только свое тяжелое дыхание, а из-за двери не раздавалось ни звука.

Он поднялся, подтянул брюки, застегнул ремень и отправился вниз. Он прошел через холл и, когда рука его уже потянулась к ручке входной двери, он, словно во сне, увидел по другую ее сторону своего отца, вставляющего ключ в замок; но, открыв дверь, он увидел там только машину и пустую аллею, ведущую к их дому.

Он вернулся в гостиную и взял из стоявшего возле двери застекленного серванта бутылку джина.

Ключи от машины по-прежнему были у него в кармане. Они не выпали оттуда, когда он занимался любовью с Элис.

Он вышел на улицу и сел в машину. Он поехал по дороге, держа бутылку в руке и прикладываясь к ней настолько долго, насколько хватало дыхания.



День был жарким и солнечным, и этот день понятия не имел о том, что случилось. Можно было бы ожидать, что небо будет черным и хмурым, после того как он поимел свою приемную мать в воскресный полдень, но все было не так: оно было высоким, синим и безоблачным. Дорога виляла, и Льюис, сделав еще глоток, зажал бутылку между ног, чтобы удобнее было крутить руль. Он ехал быстро, совсем не чувствуя действия джина, и думал, что было бы хорошо, если бы ему удалось разбиться насмерть. Живые изгороди остались позади, и дорога стала прямее, а он, выпив еще немного, поехал быстрее. Внезапно на него обрушилась темнота. Он закрыл глаза и некоторое время ехал вслепую — и очень быстро, но не ощущал никакого страха, наоборот, ему стало смешно. Он открыл глаза и начал смеяться, хотя, когда он смеялся так сильно, вести машину было тяжело, и он стал думать обо всех этих людях на званом обеде, и об отце, и о себе самом, как он занимался с Элис любовью на площадке под дверью. Он смеялся так, что пришлось придерживать голову рукой, чтобы она оставалась в вертикальном положении. Потом он выпил еще, после чего все перестало быть смешным. Приближался поворот, в который он входил на слишком высокой скорости, и аварии было бы не избежать, если бы навстречу не выехал другой автомобиль. Он увидел черный капот большой машины, медленно надвигавшийся на него из-за угла, увидел лицо водителя и его широко раскрытые глаза. Льюис ударил по тормозам, машину повело в сторону и вынесло на край насыпи. Еще бы мгновение — и он убил бы и себя, и водителя другой машины, но ему хватило времени, черный автомобиль свернул, раздался визг его тормозов, а возможно, и тормозов его машины тоже. Его машина, вылетев на обочину, наклонилась и чуть не перевернулась, а встречная пронеслась мимо. Льюис снова резко вывернул руль и за поворотом, заглушив мотор, остановился посередине дороги. Когда машина накренилась, он пролил немного джина на себя, но все же не дал бутылке опрокинуться. Он вытер выступивший на лице пот.

Через некоторое время он все же тронулся с места. Он доехал до неглубокой канавы и остановился. Выбравшись из накренившейся машины, он сел на край дороги, опустив голову на руки. Солнце горячо жгло затылок и спину под рубашкой, и казалось, что оно придавливает его к земле. В голове все смешалось. Он видел прижимавшуюся к нему Элис, ее открытый рот, ее содрогания во время оргазма; он чувствовал ее язык, который лизал его, слышал, как она кричит, чтобы он посмотрел на нее. Он видел лицо отца, свою собственную порезанную руку, Элис, смотревшую на его кровь, когда она перевязывала его, и выражение отвращения на ее лице. Он чувствовал запах ее пудры, когда он целовал ее слезы, чувствовал прикосновение накрахмаленной материи ее юбок, в которых путались его руки, ее кожу под ними, чувствовал ее руки, тянущие его к себе. Затем он словно ощутил заслонившую его тень и понял, что за спиной у него стоит отец и смотрит на него. Он открыл глаза, быстро посмотрел вверх, прямо на солнце, и сквозь боль ему показалось, что он видит черный силуэт отца, глядевшего на него сверху вниз, и он подумал, что тот всегда был здесь, рядом, просто увидел его Льюис только сейчас.

Он выпил еще немного, и больше уже не мог; он закрыл лицо руками и увидел перед собой Элис, ощутил ее неприязнь к нему. Затем он вспомнил, как она целовала его шрамы, как впустила его в себя, и подумал, что она, возможно, любит его.

Когда Льюис снова оказался в состоянии приложиться к бутылке, он выпил еще. После этого он увидел свою маму под водой, только на это раз ее удерживала там его собственная нога. «Наверное, такой и была настоящая правда», — подумал он и потерял сознание.