В хороший осенний день шли порожняком по Чуйскому тракту две машины «ГАЗ—51». Одну вел молодой парень, другую — пожилой, угрюмый с виду человек с маленькими, неожиданно добрыми глазами.
Парень задумчиво, с привычным прищуром смотрит вперед — это Пашка Колокольников. Пожилого зовут Кондрат Степанович.
На тракте в сторонке стоит «козлик». Под «козликом» — шофер, а рядом — молодой еще, в полувоенном костюме, председатель колхоза Прохоров Иван Егорович.
Надежды, что «козлик» побежит, нет. Прохоров «голоснул» одной машине, она пролетела мимо. Другая притормозила. Шофер откинул дверцу — это Пашка.
— До Баклани подбрось.
— Ты один?
— Один.
— Садись.
Прохоров крикнул своему шоферу:
— Прислать, что ль, кого-нибудь?!
Шофер вылез из-под «козлика».
— Пришли Семена с тросом!
Пашка с Прохоровым поехали.
…Летит под колеса горбатый тракт. Мелькают березки, мелькают столбики…
— Ты куда едешь? — поинтересовался Прохоров.
— В командировку.
— В колхоз, что ли?
— Мгм. Помочь мужичкам надо.
— А куда?
— Деревня Листвянка.
Прохоров внимательно посмотрел на Пашку, — видно, в начальственной его голове зародилась какая-то «мысля».
…Летит машина по тракту. Блестит, сверкает глубинной чистотой Катунь.
…Прохоров и Пашка продолжают разговор.
— Тебя как зовут-то? — как бы между прочим спрашивает Прохоров.
— Меня-то? — охотно отвечает Пашка. — Павел Егорыч.
— Тезки с тобой, — идет дальше Прохоров. — Я по батьке тоже — Егорыч. А фамилия моя — Прохоров.
— Очень приятно, — говорит Пашка любезно. — А я — Колокольников.
— Тоже приятно.
Машина остановилась — перед ними целая очередь из бензовозов и лесовозов. Пашка вылез из кабины.
— Что там? — спросил Прохоров.
— Завал. Счас рвать будут.
Прохоров тоже вылез. Пошел за Пашкой.
— Поехали ко мне, Егорыч? — неожиданно предложил он.
— То есть как?
— Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя. Я — тоже председатель. Листвянка — это вообще-то дыра дырой. А у нас деревня…
— Что-то не понимаю. У меня же в командировке точно сказано…
— Да какая тебе разница! Я тебе дам документ, что ты отработал у меня — все честь по чести. А мы с тем председателем договоримся. За ним как раз должок имеется. Что, так не делают, что ли? Сколько угодно.
— Я же не один.
— А кто еще?
— А он… — Пашка показал на Кондрата, который прошел мимо них. — Старший мой.
— А ты поговори с ним. Пусть он — в Листвянку, а ты — ко мне. Я прямо замучился без хороших шоферов. А? Я же не так просто, я заработать дам. А?
— Не знаю… Надо поговорить.
— Поговори. На меня шофера никогда не обижались. Мне сейчас надо срочно лес перебросить, а своих машин не хватает — хоть Лазаря пой.
— Ладно, — сказал Пашка.
Так попал Павел Егорыч в Баклань. Вечером, после работы, уписывал у Прохорова жирную лапшу с гусятиной и беседовал с его женой.
— Жена должна чувствовать, — утверждал Пашка.
— Правильно, Егорыч, — поддакивал Прохоров, стаскивая с ноги тесный сапог. — Что это за жена, понимаешь, которая не чувствует?
— Если я прихожу домой, — продолжал Пашка, — так? Усталый, грязный, меня первым делом должна встречать энергичная жена. Я ей, например: «Привет, Маруся!» Она мне весело: «Здорово, Павлик! Ты устал?»
— А если она сама, бедная, намотается за день, то откуда же у нее веселье возьмется? — замечала хозяйка.
— Все равно. А если она грустная, кислая, я ей говорю: «Пирамидон!» — и меня потянет к другим. Верно, Егорыч?
— Абсолютно! — поддакивал Прохоров. Хозяйка притворно сердилась и называла всех мужиков «охальниками».
По узкому коридорчику, отделявшему клетки от зрителей, четыре Бурых Медведя в фуражках катили тележки с едой.
— Посторонитесь! — кричали они зверям, оказавшимся на дороге.
В клубе Пашка появился в тот же вечер. Сдержанно веселый, яркий, в белой рубахе с распахнутым воротом, в хромовых сапогах-вытяжках, в военной новенькой фуражке, из-под козырька которой вился чуб.
Скоро началось настоящее представление. Смотритель открывал в клетке маленькую дверцу и совал на лопате еду. Джейн с Майклом устроились за собакой динго, и им всё было видно. Самым маленьким детям полагалось молоко в рожках, малыши протягивали ручки и, схватив рожок, начинали жадно сосать. Дети постарше лакомились бисквитами и пышками с вареньем. Старые леди в резиновых ботах получили на тарелках бутерброды с маслом и ячменные лепёшки, а джентльмены в цилиндрах — телячьи котлетки и яично-молочный кисель в стаканах. Джентльмены, взяв тарелки, сели в углу, постелили на колени салфетки и стали есть.
— Как здесь население… ничего? — поинтересовался он у одного парня, а сам стрелял глазами по сторонам, проверяя, какое произвел впечатление на «местное население».
Вдруг из дальнего конца донеслись ужасные крики:
— Гром и молния и тысяча чертей! Разве это обед! Ошмёток мяса с пятак и два листика капусты. Что?! Не будет йоркширского пудинга? Неслыханно! Отдать якоря! А где мой порт-вейн? Где порт-вейн, я спрашиваю? Эй там, на нижней палубе, немедленно порт-вейн Адмиралу!
— Ничего, — неохотно ответил парень.
— Слышите? Он становится опасен. Я говорил вам, к его клетке лучше не подходить! — испуганно проговорил Лев.
Джейн с Майклом не надо было объяснять, о ком шла речь. Они хорошо знали адмиральскую манеру выражаться. Наконец шум в зале поутих и Лев заторопился дальше.
— А ты, например, чего такой кислый?
— Ну, кажется, все накормлены, — сказал он. — Боюсь, мне придётся с вашего позволения покинуть вас. Надеюсь, увидимся на Большом хороводе. Я вас там разыщу.
Выйдя из двери, Лев поклонился детям и устремился куда-то влево, грациозно поднимая лапы и потрясая гривой в завитушках.
— А ты кто такой, чтобы допрос устраивать? — обиделся парень.
— О, пожалуйста… — начала было Джейн. Но его уже и след простыл.
Пашка миролюбиво оскалился.
— Я хотела у него спросить, а выпустят ли их когда-нибудь? Бедные человеческие существа, а ведь там могли оказаться и Барбара с Джоном, и мы с тобой, — она повернулась к Майклу, но его рядом не было. Он ушёл далеко вперёд, Джейн бросилась вдогонку, но тут Майкл остановился и заговорил с Пингвином, который стоял посередине аллеи, держа большую тетрадку одним крылом и карандаш другим. Он глядел на приближающуюся Джейн и задумчиво грыз кончик длиннющего карандаша.
— Не знаю, — сказал Майкл, по-видимому, отвечая на вопрос.
— Я ваш новый прокурор. Порядки приехал наводить.
— Может, вы мне поможете, — обратился Пингвин к Джейн. — Не знаете ли вы рифму к «Мэри»? Можно, конечно, срифмовать с «контрери», но эта рифма уже навязла в зубах, да и не тот случай.
— Придумал! Мэри — двери! — воскликнул Майкл.
— Смотри, как бы тебе самому не навели здесь.
— Хм, но это не совсем поэтично.
— А если «звери»? — предложила Джейн.
— Не наведут. — Пашка подмигнул парню и продолжал рассматривать девушек и ребят.
— Мм… — соображал Пингвин. — Это, конечно, лучше. Но хотелось бы чего-то совсем особенного, — сказал он удручённо. — Боюсь, что ничего не выйдет. Я, видите ли, сочиняю стих для Дня рождения. И мне так нравится первая строчка: «О, Мэри, Мэри…» А дальше не получается. Это весьма огорчительно. От пингвинов вечно ждут чего-то необыкновенного. И я боюсь всех разочаровать. Да, да… но, пожалуйста, не отвлекайте меня. Я должен закончить поздравление, — и Пингвин куда-то побрёл вперевалочку, кусая карандаш и уткнувшись в тетрадку.
— Ничего не понимаю, — сказала Джейн. — Чей это день рождения?
Его тоже рассматривали.
— Скорее! Скорее! — раздался у неё за спиной голос. — Сегодня такой день! Я не сомневаюсь, что вы хотите принести поздравления.
Пашка такие моменты любил. Неведомое, незнакомое всегда волновало его.
Джейн с Майклом обернулись и увидели Бурого Медведя, который дал им у входа билеты.
Танец кончился. Пары расходились по местам.
— Да, конечно, — ответила Джейн, подумав при этом, что неплохо бы сначала узнать, кого поздравлять-то.
— Что это за дивчина? — спросил Пашка у того же парня: он увидел Настю Платонову, местную красавицу.
Бурый Медведь, подхватив детей под руки, чуть не бегом повёл их куда-то. Они чувствовали прикосновение мягкого, тёплого меха и слышали, как в животе у Медведя, когда он говорил, как будто что-то крякало.
Парень не пожелал больше с ним разговаривать, отвернулся.
— Вот мы и пришли! — воскликнул Бурый Медведь, остановившись у маленького домика, окна которого так ярко горели, точно в них отражалось закатное солнце. Но была ночь, да ещё полнолуние и, конечно, солнце здесь было ни при чём.
Заиграли фокстрот.
Медведь отворил дверь и ввёл ребят в дом.
Пашка прошел через весь зал к Насте, слегка поклонился и громко сказал:
На какое-то мгновение свет ослепил их, но скоро глаза привыкли, и они увидели, что это террариум. Клетки были открыты, и змеи выползли наружу — одни лежали, свернувшись чешуйчатыми кольцами, другие плавно скользили по полу. И посередине этого змеиного царства, на толстом бревне, вытащенном, как видно, из клетки, сидела Мэри Поппинс. Джейн с Майклом своим глазам не поверили.
— Предлагаю на тур фокса.
— Ещё парочка гостей пожаловала к вам на День рождения, мадам, — почтительно поклонился Медведь.
Все подивились изысканности Пашки — на него уже смотрели с нескрываемым веселым интересом.
Змеи вопросительно повернули свои крохотные головки в сторону двери. Мэри Поппинс не шелохнулась. Но, заметив, что на детях надето, сердито заговорила, не выказав, впрочем, никакого удивления:
Настя спокойно поднялась, положила тяжелую руку на сухое Пашкино плечо. Пашка, не мигая, ласково уставился на девушку. Тонкие ноздри его острого носа трепетно вздрагивали.
— Где твоё пальто, позволь тебя спросить? — Потом повернулась к Джейн и отчеканила: — А где твои шляпа и перчатки?
Настя была несколько тяжела в движениях. Зато Пашка с ходу начал выделывать такого черта, что некоторые даже перестали танцевать — смотрели на него. Пашка выпендривался, как только мог. Он то приотпускал от себя Настю, то рывком приближал к себе — и кружился, кружился…
Но не успели они открыть рта, в террариуме началось движение.
Настя весело спросила:
— Ш-ш-ш, с-с-с, — свистели и шипели змеи, вставали на хвосты и кланялись кому-то, стоявшему позади детей. Бурый Медведь снял фуражку с блестящим козырьком. Мэри Поппинс тоже медленно встала.
— Откуда ты такой?
— Моё дорогое дитя! Моё дорогое, золотое дитя! — послышался чей-то деликатный с присвистом голос. И из самой большой клетки выполз Очковый Змей и, плавно извиваясь, пополз мимо Бурого Медведя к бревну, возле которого стояла Мэри Поппинс. Приблизившись к ней, Очковый Змей вытянул вверх половину длинного золотистого тела и, выбросив вперёд золотистую чешуйчатую головку, нежно поцеловал Мэри Поппинс сначала в одну щеку, потом в другую.
— Ну-с-с, — прошипел он, — вот и встретились! Очень, очень приятно! Как давно твой День рождения не приходился на Полнолуние, дорогая Мэри. — Он повернул голову в одну сторону, в другую. — Садитесь, друзья! — пригласил он, грациозно кланяясь змеям.
— Из Москвы, — небрежно бросил Пашка.
Те почтительно опустились на пол, опять свились кольцами, буравя острыми глазками Очкового Змея и Мэри Поппинс. Змей посмотрел на Джейн с Майклом, и они увидели, что личико у него совсем маленькое и сморщенное. Они шагнули к нему, точно их потянули за верёвочку. Глазки у Змея были узкие, продолговатые, тёмные, сонные, но в самом центре этой дремлющей тьмы блестела, как алмаз, живая точка.
— Все у вас там такие?
— А это, смею спросить, кто? — произнёс он тихим, устрашающим голосом, вопросительно глядя на детей.
— Молодые господа Джейн и Майкл Банксы к вашим услугам, — понизив голос, прохрипел Бурый Медведь, как будто слегка-слегка испугался. — Её друзья!
— Какие?
— А-а, её друзья! Ну, тогда милости просим. Дорогие мои, пожалуйста, садитесь!
Джейн с Майклом вдруг почувствовали, что находятся в присутствии августейшей особы, чего не чувствовали даже разговаривая со Львом. С большим трудом они оторвали взгляд от этих повелительных глазок и осмотрелись в поисках кресла или хотя бы стула. Бурый Медведь поймал их взгляд, сел на пол и предложил тому и другому тёплое мохнатое колено.
— Такие… воображалы.
— Он говорит, как настоящий царь, — прошептала Джейн.
— Ваша серость меня удивляет, — сказал Пашка, вонзая многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных глаз Насти.
— А он и есть царь. Царь джунглей. Самый мудрый и самый грозный, — почтительно промолвил Бурый Медведь, прикрыв лапой рот.
Очковый Змей улыбнулся длинной, неспешной, таинственной улыбкой и повернулся к Мэри Поппинс.
Настя тихо засмеялась.
— Кузина… — начал он, присвистывая.
— Она правда его кузина? — спросил Майкл.
Пашка сказал:
— Правда, двоюродная сестра по материнской линии, — опять прошептал Бурый Медведь, — и он сегодня преподнесёт ей царский подарок.
— Вы мне нравитесь. Я такой идеал давно искал.
— Кузина, — опять просвистел Очковый Змей, — твой День рождения так давно не совпадал с Полнолунием, и мы так долго не могли отпраздновать его так, как празднуем сегодня. У меня было время обдумать, что тебе подарить, дорогая кузина. И я принял решение… — он умолк, и в террариуме было слышно только, как много-много змей одновременно затаили дыхание, — подарить тебе, — продолжал Царь джунглей, — одну из моих кож.
— Быстрый ты. — Настя в упор смотрела на Пашку.
— Вы слишком добры, кузен… — начала было Мэри Поппинс, но Змей остановил её, раздув свой воротник.
— О чем говорить, кузина! Ты же знаешь, время от времени я меняю кожу. Одной больше, одной меньше — какая разница. Разве я?.. — Тут он замолчал и медленно завращал головкой, оглядывая собравшихся.
— Я на полном серьезе!
— Да, да, ты — Царь джунглей! — дружно зашипели змеи: как видно, вопрос и ответ были непременной частью ритуала.
— Ну, и что?
— А стало быть, — кивнул Очковый Змей, — мои решения для всех закон. Этот подарок, Мэри, — сущий пустяк. Но из него может получиться отличный пояс, или пара изящных туфель, или даже лента на шляпу. Словом, подарок практичный.
И с этими словами Змей стал мягко раскачиваться из стороны в сторону, потом по всему его телу от хвоста к голове побежали волны. Он вдруг сделал резкое длинное, извивающее движение, золотистая кожа соскользнула на пол, и он предстал перед всеми в новой, лунного цвета коже, блестящей, как серебро.
— Я вас провожаю сегодня до хаты? Если у вас, конечно, нет какого-нибудь хахаля. Договорились? Мм?
— Подожди! — воскликнул он, видя, что Мэри Поппинс нагнулась за подарком. — Я напишу на ней поздравление.
Он быстро прошёлся хвостом по всей длине кожи, затем свил её в кольцо, просунул в него головку — точно надел золотую корону — и уж тогда изящным движением протянул её Мэри Поппинс, которая, глубоко поклонившись, взяла её.
Настя усмехнулась, качнула отрицательно головой.
— Не нахожу слов благодарности… — начала Мэри Поппинс и замолчала. Подарок, как видно, и в самом деле доставил ей удовольствие: она несколько раз погладила золотистую кожу, не отрывая восхищённых глаз.
Фокстрот окончился.
— И не пытайся найти, — сказал ей Очковый Змей. — Т-с-с-с, — просвистел он, раздувая воротник, точно слушал им. — Кажется, я слышу сигнал. Вот-вот начнётся Большой хоровод…
Пашка проводил девушку до места, опять изящно поклонился и вышел покурить с парнями в фойе.
Все прислушались: где-то в глубине зоопарка звонил колокольчик и чей-то глубокий, бархатистый бас повторял: «Большой хоровод! Большой хоровод! Все на Главную площадь! Начинается Большой Хоровод! Спешите! Спешите!»
— Да, начинается, — улыбнулся Очковый Змей. — Тебе пора идти, дорогая кузина. Там тебя ждут. Прощай! До следующего Дня рождения!
Парни косились на него.
Он поднялся на хвосте, опять дважды поцеловал Мэри Поппинс в обе щеки.
— Торопись! — сказал он. — Я позабочусь о твоих юных друзьях.
— Что, братцы, носы повесили? — спросил Пашка.
Дети поднялись с колен Бурого Медведя, чувствуя, как он разминает затёкшие лапы. Вокруг их ног скользили к выходу змеи. Мэри Поппинс церемонно поклонилась Очковому Змею и, не бросив на детей ни единого взгляда, чуть не бегом выскочила из террариума, спеша на Большой хоровод.
— И ты можешь покинуть нас, — сказал Очковый Змей Бурому Медведю. Медведь почтительно поклонился и побежал вместе с другими зверями — ползущими, бегущими, скачущими — вслед за Мэри Поппинс.
— Тебе не кажется, что ты здесь развел слишком бурную деятельность? — спросил тот самый парень, с которым Пашка беседовал до танца.
— Вы хотите пойти со мной? — ласково обратился Очковый Змей к Джейн и Майклу. И, не дождавшись ответа, скользнул к ним и очкастым воротником повелел одному идти справа, другому слева.
— Началось, — просвистел он с удовольствием.
Со стороны Главной площади доносился громкий шум — там, как видно, начался праздник. Шум становился громче, слышались рёв, верещание, визг — дикие песни джунглей. И скоро их взору предстал Большой хоровод. Львы, бобры, змеи, верблюды, медведи, журавли, антилопы и все остальные звери и птицы образовали вокруг Мэри Поппинс кольцо, держась за лапы, ласты, крылья, хвосты. Они двигались вприпляску по часовой стрелке и обратно, менялись местами, кружились. Кольцо то смыкалось вокруг Мэри, то опять раздавалось. Громче всех пел тонким пронзительным голосом Пингвин:
О, Мэри, Мэри!
Ты моя пэри!
Ты моя пэри!
О, Мэри, Мэри!
— Нет, не кажется.
Он плясал напротив Джейн и Майкла, махая короткими крыльями и в упоении закатывая глаза. Увидев их, поклонился Очковому Змею и крикнул детям:
— Слышали? Я нашёл рифму! Самую точную рифму! Нет, я не посрамил пингвинов! — Он протянул крыло леопарду, и хоровод увлёк его дальше.
— А мне кажется.
Джейн с Майклом стояли и смотрели, а между ними покачивался безмолвный, таинственный Змей. Мимо проплясал Лев, держа за крыло бразильского фазана. Джейн попыталась выразить словами переполняющие её чувства:
— Я подумала, сэр, — начала она и замолчала, смутившись, может, всё-таки не стоит касаться этой щекотливой темы.
— Перекрестись, если кажется.
— Говори, моё дитя, — разрешил Очковый Змей. — Так что ты подумала?
— Смотрите — львы и птицы, тигры и мелкие зверушки…
Парень нехорошо прищурился.
Очковый Змей пришёл ей на помощь.
— Выйдем на пару минут… потолкуем.
— Ты подумала, что в природе дикие звери друг другу враги, что лев не упустит случая съесть попугая, а тигр — зайца?
Джейн покраснела и кивнула.
Пашка улыбнулся.
— Возможно, ты и права. Возможно, так оно и есть. Но только не в День рождения, — сказал Змей. — Сегодня — малый не боится большого, а большой — защитник малого. Даже я… — он замолчал, точно старался заглянуть в себя поглубже, — и даже у меня, столкнись я сегодня с диким гусем, слюнки не потекут. В сущности, — продолжал он в раздумье, высунув свой ужасный раздвоенный язык, — какая разница: съесть или быть съеденным. Это вещает вам старый мудрый Очковый Змей! Всё живое вылеплено из одной глины: мы, обитатели джунглей, и вы, живущие в городах. И не только все мы, камни под ногами, реки, деревья и звёзды — всё, всё сделано из одной материи. И всё движется к одному концу. Не забывайте этого даже тогда, когда обо мне не останется и воспоминания.
— Не могу.
— Как это дерево может быть камнем? И я совсем не похож на птицу. А Джейн — на тигра, — изумился Майкл.
— Вы так думаете? — прошипел Очковый Змей. — Ну так смотрите! — И он кивнул головой в сторону хоровода.
— Почему?
Птицы и звери кружились всё ближе к Мэри Поппинс, а она стояла в центре, тихонько покачиваясь. Звери и птицы тоже стали качаться, как маятник часов. И деревья, казалось, кланяются. И даже Луна колыхалась в небе, словно корабль на волнах.
— Накостыляете ни за что… А вообще-то, чего вы на меня надулись? Я, кажется, никому на мозоль не наступал.
— Птицы и звери, камни и звёзды — мы все одно, одно, — шипел Змей, раскачиваясь между детьми, и воротник его потихоньку опадал. — Дети и змеи, звёзды и камни — одно…
Парни не ожидали такого поворота. Им понравилась Пашкина прямота. Понемногу разговорились.
Шипение становилось всё глуше. Дикие песни затихали, смолкали. Джейн с Майклом слушали, и им казалось, что и они качаются, точно кто-то их нежно баюкает.
Пока разговаривали, заиграли танго, и Настю пригласил другой парень. Пашка с остервенением растоптал окурок… И тут ему рассказали, что у Насти есть жених, инженер из Москвы, и что у них дело идет к свадьбе. Пашка внимательно следил за Настей и, казалось, не слушал, что ему говорят. Потом сдвинул фуражку на затылок и прищурился.
Неяркий свет упал к ним на лица.
— Спят и видят сны, — прошептал чей-то голос. Наверное, голос Очкового Змея, а может быть, мамин? Как всегда, она зашла в детскую поправить одеяльца.
— Посмотрим, кто кого сфотографирует, — сказал он и поправил фуражку. — Я этих интеллигентов одной левой делаю.
— Пусть спят, — прошептал второй голос. Бурого Медведя или мистера Банкса?
Джейн и Майкл, качаясь, как на волнах, не могли понять… не могли…
Танго кончилось.
— …Какой я видела странный сон этой ночью, — сказала Джейн за завтраком, посыпая сахаром кашу. — Как будто мы в зоопарке, и Мэри Поппинс празднует там день рождения. А в клетках не звери, а люди, а все звери разгуливают на свободе…
— Это мой сон. Я тоже видел зоопарк, — очень удивился Майкл.
Пашка подошел к Насте.
— Вы мне не ответили на один вопрос.
— Один и тот же сон видеть нельзя, — сказала Джейн. — Так не бывает. Может, скажешь ещё, что ты видел Льва, у которого грива в кудряшках? И Тюленя — он велел нам…
— На какой вопрос?
— Нырнуть в воду за апельсиновой коркой, — торжествующе закончил Майкл. — Конечно, я всё это видел. И Пингвина — он никак не мог придумать рифму. И Очкового Змея.
— Я вас провожаю сегодня до хаты?
— Тогда, значит, это был не сон, — выделяя каждое слово, произнесла Джейн. — Наверное, это было на самом деле. А если это не сон… — Джейн, сгорая от любопытства, посмотрела на Мэри Поппинс, которая, как ни в чём не бывало, кипятила молоко.
— Я одна пойду. Спасибо.
— Мэри Поппинс, — сказала она, — мы могли с Майклом видеть один и тот же сон?
— Уж мне эти ваши сны! — фыркнула Мэри Поппинс. — Ешьте, пожалуйста, кашу, а то не получите гренков с маслом.
Пашка сел рядом с девушкой. Круглые глаза его стали серьезны. Длинные тонкие пальцы незаметно дрожали.
Но Джейн было невозможно сбить. Она должна докопаться до истины.
— Поговорим, как жельтмены…
— Мэри Поппинс, — сказала Джейн, очень строго глядя на неё. — Вы были этой ночью в зоопарке?
— Боже мой, — вздохнула Настя и, поднявшись, направилась в другой конец зала.
Пашка смотрел ей вслед… Слышал, как вокруг него посмеивались. Но не испытывал никакого стыда. Только стало горячо под ложечкой. Горячо и больно. Он встал и вышел из клуба.
Мэри Поппинс широко раскрыла глаза.
— В зоопарке? Я — в зоопарке — ночью? Я? Уравновешенная, добропорядочная особа?
— Были или нет? — настаивала Джейн.
— Конечно, нет! Что за дурацкая мысль! — возмутилась Мэри Поппинс. — Сделайте такую милость, ешьте свою кашу и не болтайте глупостей.
На следующий день к вечеру Пашка нарядился пуще прежнего. Попросил у Прохорова вышитую рубаху, надел свои диагоналевые галифе, бостоновый пиджак — и появился такой в сельской библиотеке (Настя работала библиотекарем).
Джейн налила в кашу молока.
— Здравствуйте! — солидно сказал он, входя в просторную избу, служившую и библиотекой, и читальней.
— Значит, всё-таки, наверное, это был сон, — сказала она.
Но Майкл во все глаза смотрел на Мэри Поппинс, которая поджаривала на огне камина гренки.
Настя улыбнулась ему, как старому знакомому.
— Джейн, — прошептал он звенящим шёпотом, — Джейн, смотри!
Он махнул рукой, и Джейн увидела то, на что смотрел Майкл.
У стола сидел молодой человек интеллигентного вида, листал «Огонек».
На Мэри Поппинс был золотистый, из змеиной кожи, чешуйчатый пояс, на котором округлым, извивистым почерком было выведено: «Подарок зоопарка».
Пашка начал спокойно рассматривать книги, на Настю — ноль внимания. Он сообразил, что парень с «Огоньком» и есть тот самый инженер, жених.
Глава 11. Подарки к Рождеству
— Хочешь почитать что-нибудь? — спросила Настя, несколько удивленная поведением Пашки.
— Пахнет снегом, — сообщила Джейн, когда вся троица вышла из автобуса.
— Да, надо, знаете…
— Рождественской ёлкой, — прибавил Майкл.
— Жареной рыбой, — сказала Мэри Поппинс.
— Что хотите? — Настя тоже невольно перешла на «вы».
Других запахов они не успели почувствовать — автобус остановился у самого большого магазина в мире, через два шага они были у его входа.
— Можно, сначала мы посмотрим витрину? — спросил Майкл, прыгая на одной ножке от радостного возбуждения.
— «Капитал» Карл Маркса. Я там одну главу не дочитал…
— Пожалуйста, — коротко ответила Мэри Поппинс. Но Джейн с Майклом не удивила её кротость: больше всего на свете Мэри Поппинс любила смотреться в витринные стёкла. Пока они любуются игрушками, книжками, ветками остролиста и сливовым тортом, Мэри Поппинс будет любоваться собственной персоной.
Парень оторвался от «Огонька», взглянул на Пашку.
— Смотрите, самолёты! — закричал Майкл: за стеклом, подвешенные на проволоке, летали игрушечные самолётики.
— Майкл, посмотри! — воскликнула Джейн. — Какие славные куколки в одной кроватке! Как ты думаешь, они шоколадные или из фарфора?
Настя едва не прыснула, но, увидев строгие Пашкины глаза, сдержалась.
«Взгляните на эту особу! — сказала себе Мэри Поппинс. — Что за прелесть эти перчатки с меховой опушкой!» У неё никогда ещё таких не было, нет, ей в жизни не надоест любоваться ими. Насмотревшись на них, она медленно оглядела себя с ног до головы. Пальто, шляпка, шарф, туфли и она сама внутри всего этого — ни одна леди на свете не выглядит так элегантно и впечатляюще!
— Ваша фамилия?
Но зимние дни коротки, а дома надо быть к послеобеденному чаю. И Мэри Поппинс со вздохом оторвалась от своего отображения в стекле.
— Идёмте скорее в магазин, — сказала она, но, войдя туда, как прилипла к галантерейному прилавку — понадобилось, видите ли, купить чёрные нитки, к величайшему неудовольствию Майкла и Джейн.
— Колокольников Павел Егорыч. Год рождения 1937, водитель-механик второго класса. Холост.
— Отдел игрушек вон там, — напомнил ей Майкл.
Пока Настя записывала все это, Пашка незаметно искоса разглядывал ее. Потом посмотрел на парня… Тот наблюдал за ним. Встретились взглядами. Пашка подмигнул.
— Благодарю тебя, но я знаю. И не тычь, пожалуйста, пальцем, — сказала Мэри Поппинс, расплачиваясь за катушку с убийственной медлительностью.
Наконец всё-таки они добрались до Деда Мороза. И подумать только — он согласился даже выбирать им подарки, а это ох какое трудное дело!
— Кроссвордиками занимаемся?
— А я знаю, что подарить папе, — сказал Майкл, увидев заводную железную дорогу со светофорами. — Ему очень понравится. Правда, он целый день в Сити, но я буду её караулить.
— Да…
— А это — маме, — сказала Джейн, катая кукольную коляску. — Она давно о такой мечтала. Может, мама даст мне иногда с ней поиграть.
— Между прочим. Гена, он тоже из Москвы, — объявила Настя.
Для близнецов Майкл выбрал пакет булавок, для мамы — конструктор, для Робертсона Эй — заводного жука, для Эллен — очки, хотя зрение у Эллен было отличное, а для миссис Брилл — шнурки для ботинок, ничего, что она всегда ходит в тапочках.
— Ну, — Гена искренне обрадовался. — Вы давно оттуда? Расскажите, что там нового.
Дольше всего Джейн выбирала подарок для мистера Банкса. Наконец нашла чудесную белую манишку. А для близнецов — книжку «Робинзон Крузо» — вырастут и будут читать.
— А пока я её почитаю, — сказала она. — Я уверена, они мне её дадут.
Пашка излишне долго расписывался в абонементе, потом критически рассматривал том «Капитала», молчал.
Мэри Поппинс тем временем препиралась с Дедом Морозом из-за куска душистого мыла.
— Я очень вам советую купить «Красный парус», — убеждал её Дед Мороз в отчаянии, что попалась такая несговорчивая покупательница.
— Спасибо, — наконец сказал он Насте. Потом подошел к парню, протянул руку. — Павел Егорыч Колокольников.
— А я предпочитаю «Ночные фиалки», — стояла на своём Мэри Поппинс. — Боже мой! — вдруг воскликнула она, поглаживая мех на правой перчатке. — Давно пора чай пить!
— Чай не волк, в лес не убежит, — мрачно сказал Майкл.
— Гена. Очень рад. Как Москва-то?