Таким образом, управляющему пришлось выпустить швейцара, и, хотя он не мог, естественно, звонить в полицию до получения указаний сеньора Уаррема, имевшего (как удалось узнать сеньоре Пьетри) самые тесные связи с начальником нью-йоркской полиции, ему ничего не мешало развернуть кампанию против швейцара среди жильцов дома. Он хотел, чтобы с их единодушного одобрения Хуана окончательно изгнали со своего места, несмотря на то что сеньор Уаррем по непонятным управляющему причинам и выступает против.

Мы же считаем необходимым изложить в настоящем документе причины, которые управляющий не мог взять в толк, поскольку не знал о них.

Специалисты, которых сеньор Уаррем нанял, с тем чтобы они разобрались в природе странной связи Клеопатры со швейцаром, все еще не пришли к какому-либо удовлетворительному заключению, и поэтому решительно настаивали, чтобы швейцара не трогали, — мол, тогда они смогут продолжить изучение вопроса. Что касается Клеопатры, то одно почти непреодолимое препятствие мешало им установить более тесное наблюдение, а именно — острый нюх собаки. Однако узнав о таинственных встречах животного со швейцаром в подвале, они поспешили напичкать данное помещение сверхчувствительной и невидимой аппаратурой — магнитофонами и видеокамерами, которые будут передавать любую звуковую волну и изображение в центральную кабину, расположенную где же как не в стратегическом офисе сеньора Уаррема, куда даже Клеопатре вход был заказан. Так что в доме Уарремов никто и виду не подал, что им известно об эскападах Клеопатры. А наш швейцар, как всегда, занял свое место рядом с большой стеклянной дверью.

Мы считаем, что почти излишне описывать здесь беспокойные мысли, которые одолевали Хуана.

Теперь, думал или же говорил он сам с собою вслух, от него зависело спасение не только людей, которые жили в доме, но и спасение животных. Раз его пригласила участвовать в собрании сама Клеопатра, значит, когда будет приниматься решение, ему, швейцару, придется голосовать «за» или «против». Более того, он, швейцар, должен будет, как только выступят все животные (осталось всего четыре доклада), произнести речь, очередную спасительную речь, — дело и впрямь для него новое, так как она будет обращена не к людям. «Но мне также нельзя забывать о людях, к числу которых я принадлежу», — говорил он себе и опять принимался ходить и говорить (правда, теперь тихо), нервно размахивая руками.

Положение Хуана оказалось и в самом деле крайне сложным, а его психическое состояние граничило с отчаянием, как сразу же отметили жильцы. От него неожиданно потребовалось полностью пересмотреть перспективы — все равно, что сразу выйти из безнадежного и тем не менее любимого мира в другую неизвестную и в буквальном смысле нечеловеческую область, где, по-видимому, тоже не приходилось ждать спасения. И, кроме того, «и в этом-то и заключается для меня самое сложное», речь шла не о том, чтобы выбрать что-то одно — впасть в отчаяние или попытаться найти выход из положения, а принять оба варианта, хотя они и исключали друг друга. Мало того, он знал, что очень скоро окажется насильно разлучен с обеими группами, и у него не останется возможности даже их выслушать, а не то, чтобы спасти. Действительно, жильцы уже не говорили ему ни слова и, входя или выходя из здания, делали это быстро, поглядывая на швейцара искоса и с опаской: в его крайне любезных жестах теперь им чудилась неотвратимая опасность. Конечно же, такое положение долго не продлится: как-никак они хозяева и не привыкли церемониться.

Швейцар и так чувствовал себя не в своей тарелке, а тут еще тем же вечером произошло другое событие, и тоже необычное.

Когда сеньор Уаррем выходил из здания с Клеопатрой на свою обычную прогулку, собака неожиданно вцепилась зубами в книгу, которую пытался читать Хуан. Животное мельком взглянуло на текст и мгновенно разодрало книгу в клочья. Затем собака, сохраняя свойственную ей надменность, удалилась. Сеньор Уаррем, наблюдавший эту сцену, совершенно побледнел и спросил у швейцара, как называется книга, которую тот читает. Информация срочно требовалась для сообщения специалистам.

— «Все и ничто» Сартра в переводе на испанский, сеньор, — ответил расстроенный Хуан.

— Не волнуйтесь, я куплю вам новый экземпляр, только вы, пожалуйста, читайте дома, — попросил мистер Уаррем и, ничего больше не добавив, вышел вслед за Клеопатрой.

Швейцар пребывал в совсем уже полной растерянности, как вдруг на тебе — новый удар: сеньорита Скарлетт Рейнольдс (по возвращении с прогулки) впервые с ним не поздоровалась и, что еще более странно, не попросила денег. Пожилая сеньора прошествовала по всему вестибюлю с видом оскорбленного величия и, по-прежнему волоча за собой на веревочке тряпичную собаку, превратившуюся для нее в королевскую мантию, вошла в лифт.

Хуан почувствовал непреодолимое желание кого-нибудь выслушать, он хотел, чтобы рядом находился кто-то и рассказывал бы ему о своих проблемах. Однако для этого приходилось ждать следующей безрассудной встречи со зверями, которая должна состояться на следующий день.

При воспоминании о зверях в уме Хуана опять возник образ главной двери, хотя теперь он не мог решить, кто должен первым переступить ее порог.

33

Когда Клеопатра объявила, что согласно установленному порядку следующим докладчиком будет кролик, в ходе собрания возникло секундное замешательство. Вместо того чтобы выйти на середину, как поступали все предыдущие звери, кролик испуганно отступил и забился в густую шерсть медведя.

Благодаря умелым действиям белки и кошки (которая сняла все свои бантики на шее), кролик, трясясь от страха, покинул свое импровизированное укрытие и под взглядом — ободряющим и предостерегающим — Клеопатры так начал свое выступление:

— Я боюсь, очень боюсь, страшно боюсь. На самом деле просто умираю от страха. Точно, я полумертв. Но я также уверен, что кабы не страх, быть мне не полумертвым, а точно мертвым. То есть, я сам бы себя убил, потому что страх — единственное, благодаря чему мы живы. Смысл жизни заключается ни в чем другом, как в страхе. Мы боимся смерти, потому что смерть — всего лишь большой страх, что-то вроде главного страха, всем страхам страх. Что, еще вызывает к жизни храбрецов, как не страх? Однако страх направлен не против конкретного врага, а против всего. Катится камень — и нас убивает, раздается выстрел — и разносит меня в клочья, появляется волк — и я в его пасти, едет машина — и я под ее колесами, пробую по ошибке ядовитую траву — и падаю замертво, блуждаю в пустыне — и умираю от жажды, забираюсь в бездонную нору — и погибаю от удушья, падаю в колодец — и захлебываюсь, среди бела дня становлюсь добычей ястреба, ночью меня подкарауливает сова… Страх! Страх! Страх! Стены мира возведены из страха. И самое грустное — то, что мир существует, потому что существует страх. Мир потому и мир, что это всего лишь зона страха. И тот, кто этого не понимает, погибает. Все в заговоре против нас. Все нам враги. И в то же время все в заговоре против всего. В таком мире, а он единственный, который есть, нас спасает только недоверие, то есть страх. Всегда оказывается, что тот, кто спасся, и есть самый трусливый. — На какое-то мгновение кролик замолчал, потому что все его тело сотрясалось от противонаправленных и независимых друг от друга судорог: то есть разные части его тела дрожали по отдельности, словно сам страх не давал зверьку дрожать, так сказать, организованно. Так что одна лапа сотрясалась в направлении, противоположном другой, живот втягивался и раздувался, один глаз непрерывно открывался и закрывался, в то время как другой застыл, одно ухо вертелось во всевозможных направлениях, а другое — встало торчком. Наконец, кое-как оправившись, он возобновил свое выступление, не переставая совершать небольшие прыжки, время от времени вскрикивая и затравленно оглядываясь по сторонам. — То, что мы делаем, крайне опасно. Находиться здесь крайне опасно. Швейцару это известно не меньше, чем мне, и он дрожит, как и я или даже больше меня. Кое-что вы не видите, а я вижу, потому что страх обостряет мое зрение. Наше собрание — в действительности подстава. Наверняка нас привели сюда, чтобы переловить, «как кроликов», если использовать до боли известное мне выражение. Не лучше ли прямо сейчас вернуться обратно или броситься врассыпную? Кто есть кто? Этого никто не знает. Ради Бога, давайте поскорее отыщем место, где мы сможем отрыть много нор. Где бы мы ни жили, давайте рыть норы, норы, норы. Укроемся в них на ночь. Опрометью выскочим на следующий день. И опять будем рыть норы, норы, норы. Конечно, рыть норы тоже крайне опасно. Мы можем столкнуться со всевозможными подземными существами, всегда готовыми проглотить нас. А, оказавшись в норе, разве мы практически не становимся пленниками? Достаточно только заткнуть входное отверстие и мы там погибнем. Надо быть очень внимательными, крайне внимательными, в высшей степени внимательными. Держать глаза широко открытыми, ухо востро, лапы — готовыми к тому, чтобы юркнуть в нору или выскочить из нее. Потому что не забывайте, в жизни все сводится к тому, чтобы уметь юркнуть в укрытие. И сеньор швейцар меня поддержит. Более того, я бы мог утверждать, если бы так не боялся возражений, что швейцар и я — одно и то же существо, но человек или животное? Страх мешает мне определить. Чем он занят, как не меняет нору, выбирается из одной норы и влезает в другую? Чем заняты все люди, как не отрыванием всякий раз новой норы, они выбираются из одних нор и укрываются в других? Норы, состоящие из многих нор, из тысячи маленьких норок. Норки, чтобы спать, норки, чтобы мыться, норки, чтобы складывать одежду, норки, чтобы хранить еду, норки, чтобы прятать драгоценности или чтобы надежно припрятать деньги. Норки, несомненно, отрытые из страха. Посмотрите на их города: норы, которые умножает непрекращающийся страх. Норы со звонками и сиренами, ловушками, полицейскими и швейцарами. Наш швейцар — швейцар при норах. Наш швейцар — швейцар страха. Если бы не страх, для чего существовал бы швейцар? Однако швейцар существует, и я существую, это очевидно, не так ли? А если мы существуем, так потому что существует страх, и из-за него мы желаем иметь собственную нору, по возможности, конечно, надежную, потому что нет ничего надежного. Тем не менее нору, нору, нору, в которой, пусть и полные страха, мы бы могли изредка передохнуть. Умеете ли вы рыть норы? Если не умеете, вы пропали. Потому что если у вас есть только страх, но нет норы, тогда действительно вам нет спасения… На самом деле я думаю, что даже с норой нам нет спасения! Однако давайте рыть норы! Начнем рыть норы, норы, норы! Прямо сейчас!

Тут кролик, не переставая дрожать, хотел наглядно продемонстрировать, как роется нора, но его зубы и когти натолкнулись на цементный пол.

Кролик испуганно взвизгнул.

— Вот видите, — закричал он, почти умирая от потрясения, — мы в ловушке. Это же клетка. Мы попались! Как страшно! — И издав еще более пронзительный визг, вновь спрятался в шерсти медведя.

Однако медведь, которому как раз выпал черед выступать, стал на лапы и вытряхнул его. Тогда кролик, объятый паникой, начал вопить, чтобы его не убивали, что он берет все свои слова обратно, чтобы не обращали на его выступление никакого внимания, что он любитель приврать и что он готов сделать что угодно, лишь бы ему не отрезали голову и позволили выйти отсюда немедленно. А так как никто не обращал на него никакого внимания, кролик углядел в таком поведении заговор с целью его прикончить, из-за чего, испугавшись еще сильнее, вскарабкался по ногам швейцара и затих в его пиджаке. Швейцар погладил его, и кролик завизжал. Успокоившись, — швейцар так и продолжал его гладить — он осмелился высунуть голову и проговорил:

— Вот видите, мы со швейцаром едины в своем мнении.

Однако тут же, опасаясь возможных последствий своих слов, юркнул Хуану под униформу.

34

Медведь начал свою речь все с той же мухой под носом: она выступала сразу за ним, и из-за холода в подвале ей приходилось без конца кружить перед мордой зверя, чтобы согреваться его дыханием.

— Прежде всего, — заговорил медведь, — я должен внести ясность, а то вдруг вы не в курсе относительно моего настоящего цвета: он вовсе не черный. Я белый медведь, без единого пятнышка. Я подвергся многим тяжким оскорблениям, — из уважения к высокому собранию не стану перечислять их все. Одно из них — меня перекрасили в черный цвет по прихоти моей хозяйки, сеньоры Левинсон, с которой, помимо всего прочего — вот беда-то — я вынужден совокупляться. — Тут медведь состроил гримасу отвращения и закрыл лапами глаза от стыда. — Я приличный медведь и потому испытываю отвращение к любым сексуальным отношениям, выходящим за рамки моей собственной семьи. Кроме того, тело сеньоры Левинсон покрыто веснушками, пятнами, расширенными венами, и это тихий ужас…

— Ладно тебе, не строй из себя невинного ангелочка, — язвительно бросила белка, — я-то видела, сидя на дереве, как ты все время пялишься на зады проходящих мимо женщин.

— Поклеп, — ответил медведь. — Я просто-напросто оглядываю улицу, как поступает любой пленник, готовясь к побегу, хотя бы в мечтах. Но, в общем, я намерен вести речь вовсе не о моих личных несчастьях, а о том, как помочь нашему общему горю. И должен сказать, что мысль о норе, высказанная сеньором кроликом, меня привлекает, как, безусловно, должна привлекать и швейцара. Да, я слушал его речь с определенным воодушевлением. Разумеется, нора, в которой мы поселимся, должна быть большой, просторной и служить не временным и случайным пристанищем, а постоянным. О страхе же не может идти и речи. Мы удалимся в свой мир, согласен, но больше не будем чувствовать себя преследуемыми, гонимыми или хотя бы потревоженными присутствием человека, который вечно меняет все к худшему. Чем дальше от нас будет находиться человек, тем лучше, поскольку тогда все наши проблемы останутся далеко позади, так как sublata causa, tollitur effectus.[18] Мне нравится мысль о норе, но как о логове и крепости. Наше дело должно стать бастионом, не уступающим по мощности катапульте, — вздохнул он; его слог становился все пышнее и пышнее, не иначе, как при его крупном теле по-другому ораторствовать невозможно. — Где надлежит находиться этой цитадели? — продолжал медведь с расстановкой. — Как я уже намекал раньше, среди полярных льдов. Почему? Потому что в холодном климате не испортятся наши припасы, а одна из наших насущных потребностей — потребность в еде; там не начнутся эпидемии, которые в другом климате могли бы нас всех скосить, а как раз другое наше главное желание — оставаться здоровыми; там нас не будет беспокоить непрекращающийся шум, который издается в любом другом месте на земном шаре, а нам, помимо всего прочего, хотелось бы покоя. Другими словами, человек не сможет безжалостно нас изводить. Кроме того, мы могли бы зимовать, то есть сладко и безмятежно спать, благодаря чему наш ум становился бы все более острым, как в моем случае, а наше тело — все более сильным, как опять же в моем случае. И я считаю лишним говорить о том, что физическое совершенство и здоровье — необходимые условия, чтобы наслаждаться свободой, хотя stultorum infinitus est nimierus.[19] И потом, какой смысл в свободе, когда обретаешься внутри тощего тела, измученного разными эпидемиями и напастями, которые, естественно, сведут эту свободу к чему-то эфемерному и столь же постылому, что и наша собственная жизнь. Долголетие, как верно заметила сеньора черепаха, — это, безусловно, заслуга и награда, когда живешь на свободе, в противном случае, оно превращается в унижение. И в том, что касается долголетия, я совершенно уверен в поддержке сеньора швейцара, потому что человек — как раз не то существо, которое создано прожить мало лет; наооборот, за некоторыми исключениями, он хочет жить дольше положенного, и не только — он даже после смерти хочет так или иначе сохранить свое присутствие. Отсюда то количество глупостей, которые он нам оставляет в наследство, прежде чем сдаться окончательно. Vae soli![20]

35

Торжественно опустив морду, медведь завершил свое выступление, поэтому муха, ради собственного спасения беспрерывно кружащая перед ним, взяла слово.

— Дорогие друзья! — обратилась муха к собранию, немного полетав и сев на нос медведя. — Или я также должна сказать «дорогие враги», чтобы обратиться ко всем сразу? Я присутствую на этом собрании, зная, что могу распроститься с жизнью из-за холода. Не потому ли меня поставили почти в самый конец, чтобы посмотреть, не преставлюсь ли я раньше, чем настанет мой черед говорить? — Тут муха в испуге отлетела от медведя, однако сразу же вернулась и уселась между его бровей, потерла лапки и продолжила: — Во всяком случае умереть для меня не имело бы особого значения. Суть моего выступления не совпадает с идеей сеньора медведя, но я надеюсь, что из-за этого он не лишит меня своего дыхания. Я не согласна также ни с идеей черепахи, ни даже кролика, ни практически всех присутствующих здесь животных, старающихся прожить как можно больше времени при любых условиях. Нет, дорогие друзья. Или враги? Какой смысл в долгом существовании, если ничего не остается, как жить ради страха? Какой смысл имеет продлевать себе жизнь, если вы обречены жить взаперти и в страхе, не осмеливаясь хотя бы высунуться из норы или перестать лизать руки тому, кто швыряет вам кучу объедков или, вероятно, выводит вас на улицу в ошейнике или в клетке? И еще хорошо, если так. А не лучше ли насладиться в течение одного мгновения возможной полнотой и, насытившись, погибнуть? Неужели вы думаете, что нечто, не заслуживающее риска, и риска смертельного, может называться «жизнью»? Вот я в данный момент при нулевой температуре рискую своей жизнью, ради того чтобы пережить приключение — прожить вместе с вами решающие мгновения вашего существования. Достаточно сеньору медведю на минуту задержать дыхание, и я погибну от холода, или кому-нибудь из вас открыть рот пошире, и я окажусь проглоченной. Подобное случалось уже тысячу раз с моими родственниками, которых заглатывали присутствующие здесь сеньоры собаки и сеньоры ящерицы. Вы считаете, я не подумала обо всех предполагаемых неминуемых опасностях? Но и поэтому тоже, из-за риска погибнуть я здесь сегодня с вами. Да, я знаю, вам может прийти в голову мысль, что я воплощаю собой обостренное чувство саморазрушения сеньориты Мэри Авилес. Все наоборот. Для нее жизнь не имела никакого смысла, и поэтому она беспрестанно искала смерти, для меня она наполнена столькими смыслами, что, на мой взгляд, цена смерти ничтожна, если сравнить ее со счастьем прожить минуту. Таковы мои принципы: жить полнокровно, а потому в опасности; одно мгновение, — а по возможности два или три — и погибнуть. Взлететь, покуда достанет сил, в теплом луче солнца, а затем, все еще в упоении, упасть. Перейти вот так, внезапно, от экстаза ко сну. Однако перед этим вовсю насладиться отбросами или пирожным, молоком или мочой, кровью или вином. Таким образом, вопрос не в том, чтобы бежать или не бежать, а в том, чтобы покружить в свое удовольствие, прежде чем погибнуть, и саму гибель рассматривать как наслаждение. Но, как я понимаю, немногое можно себе позволить, находясь в клетке. И то же самое понимает сеньор швейцар, который, я видела, летает, как и я, хотя не так ловко, в своей стеклянной клетке. Большое спасибо, дорогие друзья и враги. Надеюсь, вы и в самом деле меня поняли.

И тут обезьяна, которая, не переставая, скакала с места на место, толкнула форточку одного из подвальных окон, и в помещение проник порыв ледяного ветра. Муха кинулась в открытую пасть медведя, умоляя ее не проглатывать.

— Мы и правда не очень хорошо тебя поняли, — сказала обезьяна мухе, издавая пронзительные крики, и опять закрыла окно, чтобы высказать свое мнение.

36

— Слишком уж много серьезного высказали выступающие в ходе собрания, — веселым тоном заговорила обезьяна. — Настолько серьезного, что не стоит воспринимать их слова всерьез, поскольку это было бы несерьезно… Здесь говорили о жизни и, конечно же, о новой жизни, которую, по-видимому, все мы хотим начать. Однако никто не затронул самого важного, потому что не задавался вопросом, в чем же состоит глубинный смысл жизни. Жизнь, дорогие друзья, не больше, но и не меньше, чем игра. Друг с другом-то мы играем по-честному, и, хотя порой игра становится жестокой, каждый знает, как вести себя по отношению к остальным. Однако для человека, которому вы, к несчастью, подражаете, вместо того чтобы заставить его подражать нам, жизнь превратилась в грязную игру и, что хуже всего, эта игра воспринимается очень серьезно. Перестав быть игрой, она превратилась в долг, то есть нечто обременительное и настолько тягостное, что они сами уже не ведают, куда подевалась свобода и еще меньше, как ею пользоваться. Ибо что такое свобода, как не возможность играть, подсмеиваясь над самим собой и одновременно стараясь научиться чему-нибудь у остальных — у тех, кого мы передразниваем? Так и должно быть, принимая во внимание, что никто не существует в чистом виде, каждый где-нибудь что-нибудь да скопировал. Разве у змеи не глаза черепахи? Разве у попугая не язык женщины? Разве женщина не пахнет рыбой, когти у нее не кошачьи? Разве у кошки не уши кролика? А мясо кролика разве не куриное? А курица не откладывает яйца, как черепаха, утка и утконос? А у утконоса разве не клюв утки и фигура дикобраза? А разве дикобраз не такое же угрюмое существо, как человек? А разве человек не желает летать, как голубь, плавать, как утка и рыть туннели, как кролик? Таким образом, мы видим, что единственный способ существования — быть понемногу любым существом или чем угодно, если точнее. Мы только тогда настоящие, когда бесконечно меняемся. Давайте ходить на четвереньках и скакать на одной ноге, на двух и ни на одной! Давайте бегать! Летать! Ползать! Наша подлинная сущность — постоянное притворство, нескончаемый розыгрыш. Торжественность — это могила. Не будем доверять серьезным лицам, они натянули маску, которая, поскольку они носят ее столько времени, пристала к лицу. Вот еще одно различие между нами и человеком. У нас нет маски, мы такие, как есть. Они же вынуждены жить, беспрестанно сражаясь, дабы доказать, что они существуют. В игре, которая есть жизнь, они постоянно проигрывают, потому что заражены лицемерием. Они нарушили правила большого карнавала. Они уже не способны на шалости, зато творят подлости. Они не радуются жизни, а строят козни и, что хуже всего, не дают жить другим. К тому же они глупы и, что совсем уж плохо, высокопарны и напыщенны. А попытайтесь только им сказать, что их настоящее «я» скрыто под маской, они обзовут вас обезьянами, приматами, орангутангами, животными. Сами же нас как только не копируют, а в свое оправдание говорят, что это мы их передразниваем. Они считают себя мерой всех вещей и без всяких на то оснований так и заявляют. Но мы-то знаем, что любая вещь имеет свою меру, которая растяжима и переменчива. Линия поведения мухи, на мой взгляд, совпадает с моей: я тоже за то, чтобы прыгать и наслаждаться, — но в ней присутствует какое-то чувство вины, жертвенности, несомненно, в подражание человеку, вокруг которого она все время вьется, я же его не признаю. С какой стати платить преждевременной смертью за эфемерное удовольствие. Наоборот, удовольствие следует продлить, дабы отпугнуть смерть. Давайте улавливать суть реальности, то есть видеть все, как оно есть. Будем же переменчивыми и насмешливыми, непочтительными и жизнелюбивыми. В этом смысле швейцар — мой верный союзник. Он по-особому держится с каждым из жильцов; становится тем, кем хочет жилец, однако в свою очередь тоже хочет, чтобы жильцы были теми, кем он желает, чтобы они были, и постоянно мечется между двумя противоположными линиями поведения. Посмотрите, например, швейцар служит швейцаром и пишет, причем пишет и не публикует в отличие от настоящих писателей, которые публикуют, но не пишут. Таким образом, наш знакомый швейцар — уже сам по себе олицетворение насмешки. Вот почему я его считаю нашим почетным гостем. Да, он наш почетный гость, поскольку представляет насмешку в чистом виде. Однако, дорогие друзья, если вы потеряли способность шутить и даже насмехаться, вам нет смысла продолжать сегодняшнее собрание. Игра в конечном итоге и является единственной мерой всех вещей. И если уж удаляться от человека, то не для того чтобы его ненавидеть, а чтобы всласть над ним посмеяться…

Обезьяна прервала свою речь и начала изображать различные типы людей. Она предстала перед аудиторией развратной девицей, министром, получившим награду, святошей в молитвенной позе, горбатой старухой, средневековой королевой, знаменитым киноактером, скандальным гомосексуалистом, младенцем, заливающимся плачем и сучащим ножками (тут обезьяна для пущего правдоподобия пописала на публику), классической балериной, Папой, служащим мессу в Ватикане, пятидесятилетней нимфоманкой, в которой все узнали Бренду Хилл, кошкой Бренды Хилл (она мяукнула — не отличишь), сеньором Пьетри, Касандрой Левинсон, другой обезьяной, не собой, нашим швейцаром, величественным медведем, присутствующим здесь же, шумным попугаем, который пришел в восхищение, и в знак благодарности взобрался на голову обезьяны, на редкость похоже озвучивая персонажей, которых продолжала изображать обезьяна.

Теперь уже все присутствующие пришли в восторг. Те, кто могли, аплодировали, те, кто не могли, визжали, свиристели, урчали, шипели, лаяли или пищали. Впав в настоящее буйство от успеха, обезьяна открыла дверь, выходящую во двор, и, сопровождаемая толпой поклонников, выскочила во внутренний сад, где по-прежнему на пару с попугаем принялась передразнивать всех прочих жильцов дома. Зрелище было поистине потрясающее: в свете зимних сумерек звери шли по снегу, согревая друг друга своим дыханием, окружив обезьяну и швейцара, который безуспешно пытался остановить шествие. В какой-то момент Хуан решил обратиться за помощью к Клеопатре. Однако ответом ему стал лишь загадочный взгляд фиалковых глаз собаки. Звери подняли такой шум и суматоху, будто все они принимали дружное участие в представлении. Даже змея все громче и громче звенела своими погремушками, а черепаха норовила встать на льду на задние лапки. Внезапно в разгар вакханалии обезьяна, взвизгнув, схватила швейцара в охапку, и раньше, чем Хуан успел вырваться, что само по себе непросто, он уже отплясывал какой-то невообразимый танец в обнимку с обезьяной.

Тотчас же почти все окна в доме распахнулись, и его обитатели, несмотря на лютый холод, с изумлением высунулись наружу. Бренда Хилл, увидев свою любимую кошку среди этого бедлама, вскрикнула; Джон Локпес вместе со всей семьей в замешательстве затянул молитву. Касандра Левинсон произнесла вслух пару проклятий капиталистическому отчуждению, а оба Оскара на пару зашлись в оперном визге, в то время как Скарлетт Рейнольдс, решив подать в суд на администрацию дома, а то и города, притворилась, что упала без чувств. Сеньор Пьетри несколько раз пальнул в воздух из своей старой двустволки, а его жена побежала к мистеру Уаррему, которого она считала виновником происходящего, поскольку он вступился за швейцара.

— Сеньора, мы уже вызвали неотложку, — ответил ей сеньор Уаррем, стоя в дверях, не пригласив ее войти.

— А не лучше вызвать заодно и полицию? Ведь речь идет о буйном помешанном, он свел с ума даже животных.

— Нет, — ответил мистер Уаррем, тем самым завершив разговор.

Поэтому сеньора Пьетри не могла уточнить, к чему относилось его «нет»: к тому, что не следует вызывать полицию, или же к тому, что швейцар не был, как она думала, буйным помешанным, который свел с ума даже животных.

37

Подоспевшим санитарам, готовым дать отпор любому проявлению агрессивности, не пришлось применять их профессиональных навыков. Хуан без сопротивления позволил поместить себя в машину скорой помощи, и она отбыла прямиком в лечебницу для психических больных, находящуюся на городском балансе. Здесь психиатры под руководством детективов, ветеринаров и докторов сеньора Уаррема с рвением принялись устанавливать, какому именно виду сумасшествия оказался подвержен наш швейцар. А поскольку они ничего не обнаружили, то объявили его состояние крайне опасным, и, опираясь на магнитофонные и видеозаписи, сделанные детективами сеньора Уаррема в подвале, поставили ему диагноз «магнетическое чревовещательство». Речь шла о новом и страшном заболевании, — когда жертва считает себя говорящим животным и ведет себя соответственно. В случае Хуана, продолжали уточнять диагноз доктора, дело обстояло куда более серьезно, поскольку он считал себя не каким-то одним животным (что подтверждали его записи), а представлял себя то попугаем, то медведем, то черепахой и даже мухой. Что больше всего приводило в смущение докторов и даже детективов сеньора Уаррема, так это разнообразие голосовых регистров, продемонстрированных швейцаром, к тому же без помощи губ, то есть исключительно с помощью живота, как доказывали видеозаписи, сделанные тайком во время необычайного собрания.

Однако самой большой загадкой его болезни оказалось, что как только пациента поместили в лечебницу, эта самая болезнь больше не давала о себе знать. Швейцар не воображал себя попугаем или обезьяной и не пытался разговаривать так, будто у него прорезывается голос то одного, то другого животного. В конце концов, психиатры решили, что, возможно, имеет смысл доставить в больницу всех животных, которых швейцар «магнетизировал», и понаблюдать, как сумасшедший будет реагировать на них, а они в свою очередь на него. Однако когда о своем замысле они сообщили сеньору Уаррему, он категорически высказался против. Дело в том, что как только сеньор Уаррем прослушал записи, просмотрел видеопленки, а потом еще и стал свидетелем сцены в саду с участием Хуана и животных, он решил держать Клеопатру как можно дальше от Хуана. К тому же, — следует упомянуть об этом именно сейчас, поскольку выяснить подобный факт нам стоило недешево: тысячу долларов секретарю мистера Уаррема, — у Стефена Уаррема имелись сомнения насчет так называемого, цитируем: «чревовещательства швейцара вследствие потери рассудка». По его словам, «в записанных звуках, издаваемых животными, хотя и человеческих, заключалось что-то нечеловеческое», что вообще вызывало подозрения. Сеньор Уаррем, правда, не знал, швейцар ли разговаривал, как животные, или же сами животные, но был уверен в том, что здесь кроется тайна, как-то связанная с безумием Хуана. Сеньор Уаррем потратил уйму денег на то, чтобы разузнать о болезни, называемой «магнетическим чревовещательством», и пришел к выводу, что за всю историю медицины не описано ни одного случая, чтобы кто-то болел чем-то хотя бы отдаленно похожим. Подразумевалось, что болезнь настолько «новая» (как его заверили в больнице), что швейцар оказался первым заболевшим. Не будет, таким образом, ошибкой утверждать, что умозрения докторов потеряли в глазах сеньора Уаррема всякий интерес.

Вместе с тем психиатры решили продолжить то, что они назвали «животным экспериментом над клиническим субъектом» и, хотя у них не представлялось возможности привезти зверей в клинику, они воспользовались записями звуков, издаваемых самыми различными животными. Терапевтический сеанс заключался в том, что швейцара усаживали на стул посреди белого зала, в котором начисто отсутствовали какие-либо предметы, если не считать проводов и других устройств, подключенных к голове пациента и к монитору. Затем в герметически закрытой комнате начинала звучать всевозможная зоологическая тарабарщина. Трели, свист, лай, мяуканье, фырканье, блеянье, жужжание — животные звуки заполняли все пространство, превращая его в настоящие джунгли. Сеансы проходили интенсивно, и на экране возникали тысячи линий, которые тщательно изучались психиатрами.

Иногда во время бредовой звуковой фауны (поскольку ржанию андалузского жеребца предшествовал хрип умирающего кита, пение флоридского пересмешника сменялось стонами гренландского моржа, а затем криками шести австралийских кенгуру во время спаривания) наш швейцар уносился мыслями так далеко, что его путешествие становилось еще одной реальностью в калейдоскопе реальностей, который представляла собой его жизнь. Так Хуан возвращался в прошлое. И что же находил там? Находил самого себя, худого юнца, пытающегося войти в родительский дом, дверь которого закрыта изнутри на щеколду, поскольку как раз в тот день его отец всяческими правдами-неправдами достал свинину, а Хуана, сына, не допустили на ужин. Прильнув к двери, рядом с засовом, он слышал, как отец и мать, со всей силой страсти предавались жеванию. Оставалось лишь ждать, когда они закончат трапезу, чтобы войти в дом и кинуться поспать, или вернуться на улицу под прицелы бдительных взглядов, где рискуешь нарваться на неприятности, потому что ты молод и вдобавок длинноволос — Хуан невольно бросал вызов, отказываясь стричь волосы. Еще дальше, еще дальше (теперь в кабинете ухали антильские филины, и одновременно мычал канадский зебу), еще дальше в прошлое, которое для нас всегда настоящее, можно увидеть, вот он, ребенок, желающий уснуть между ног матери, притиснуться как можно ближе, ближе, а она его бьет… Вперед, все дальше (рыкает лев, и ему вторит крохотная пичуга), в глубь того времени, того прошлого, которого для нас нет, поскольку, хотим мы или нет, мы так и живем в нем, Хуан в отчаянии мечется по берегам своей отчизны — они неусыпно охраняются, — приглядываясь, осторожно стараясь разведать, как можно переплыть море, и представляет, как он летит на огромном голубом воздушном шаре (он собирается надуть его прямо на крыше многоквартирного дома, в котором живет), взмывающем в небо раз и навсегда. Тогда он, наконец, выберется из мест, где все детство и отрочество, вся жизнь на поверку оказалась провалившейся попыткой найти себя в чем-то ином, нежели трудовой лагерь, обязательная военная служба, обязательное дежурство, обязательное заседание, собрание, митинг общественности, обязательная неукоснительная явка. На подобную чепуху он растратил свое единственное богатство, так и не успев им воспользоваться, — свою быстротечную, а потому-то чудесную юность. «Но я ищу, но я ищу, но я чувствую, но я кричу, — тут он начинал говорить все громче, и его голос смешивался с воплями красного ара из Центральной Америки и блеяньем сицилийской козы, — я кричу посреди моря, посреди поля, под водой, бредя по раскаленной набережной, над деревьями или в потоке машин, внутри поезда или под снегом, или над пальмовой рощей, или на песке, сорок дней и ночей открывая и закрывая дверь, я ищу выход. И тогда посмотрим, тогда увидим лошадей и слонов, увидим небеса и балконы, толчею, лианы и пустыни и рака на Луне…». Психиатры все чаще устало переглядывались, абсолютно уверенные в том, что безумие швейцара полное и необъяснимое. Однако, в конце концов, они прибегли к своего рода профессиональной уловке, — разве не загадочен любой случай безумия? На том и закончили сеанс, заглушив на время свою портативную сельву.

Впрочем, нам-то некоторые пассажи речи Хуана — справедливости ради следует отметить — отчасти ясны. Он говорил о необходимости, для нас неизбежной, вернуться в наш мир (необходимость, которую щебетанье, трели, вопли и пение делали несколько более ощутимой). Даже мы, несмотря на многолетнее отсутствие, не перестаем каждую минуту думать о возможном возвращении. Порой кажется, что мы улавливаем или же до нас доходят известия, несомненно обманчивые, о том мире, который мы покинули, в то время как он тонул. Старый друг только что ушел из жизни при неясных обстоятельствах, дальний родственник (заклятый враг) попал в опалу, тот, кого мы ненавидели, теперь заслуживает нашей жалости. Однако все это, хотя и настигает нас, как повторный приступ, мы видим будто сквозь густой туман, который, стоит нам выздороветь, вернуться сюда, где мы живем уже несколько лет, мешает нам понять, существовало ли все пережитое включая самый ад или оно было наваждением, которое мы не в силах забыть и которое постепенно теряет очертания. Даже голоса тех, кто там нас любит, и аплодисменты тех, кто предает, и треск пулемета и предсмертные хрипы тех, кто там погибает, становятся еле различимыми, словно густая пелена отделяет нас от того места, где некогда мы были собой, потому что страдали. А теперь мы боремся за выживание и не являемся собой, потому что не мечтаем. И вот мы снова здесь, в автоматизированном грохоте жизни, которая идет своим чередом, и в которую мы не вписываемся. Костюм, галстук, дипломат, авто, bill (пардон, счет или чек), офис, однако в душе — никогда не исчезающее желание совершить путешествие на юг, на юг, на юг, к самому краю, где граница проходит уже вплотную с кошмаром.

38

Как только Клеопатра увидела карету «скорой помощи» с санитарами-дзюдоистами, она сразу же догадалась, что Хуана отвезут в психлечебницу, и приказала голубю, белке и крысе отправиться вслед за машиной. Следует пояснить, что с момента отсутствия швейцара собака отставила человеческий язык в сторону и в общении с остальными животными вернулась, как бы мы могли выразиться, к «традиционным методам». Тем не менее нам не составляло труда установить, какой приказ она отдала. Упомянутые животные не только проследовали за машиной до самой психиатрической больницы — громады, примыкающей к госпиталю Бельвю, — но еще и разузнали (как и мы), в какую именно палату определили пациента и какому лечению его подвергают. Следуя указанию Клеопатры, животные практически ежедневно навещали швейцара незаметно для него, а затем докладывали собаке, в каком состоянии он находился.

Похоже, как голубю, так и белке и даже крысе страшно нравилось карабкаться или взлетать на карниз высокого окна, за которым находился швейцар, и вести за ним наблюдение либо через стекло, либо притаившись среди ветвей. Мы даже располагаем фотографиями этих животных, увлеченных своим делом. Однако, несмотря на воодушевление, которое вызывало у них близкое соседство со швейцаром, они ни разу с ним не заговорили — ни на человеческом, ни вообще на каком-либо языке. Судя по всему, задача троицы состояла в том, чтобы вести наблюдение и сообщать об увиденном Клеопатре, по возможности не причиняя лишних неприятностей Хуану, тем более что он уже нажил их предостаточно. Информация, которую получала Клеопатра от посланных животных, была та же самая, что пополнила и наше досье.

«Магнетическое чревовещательство» швейцара самые что ни на есть знающие психиатры объявили «следствием необычной хронической шизофрении».

Очутившись в лечебнице, как казалось, навеки запертым в ее стенах, Хуан общался или попытался общаться кое с кем из находившихся там больных. Вот перед нами истории их болезни за номерами. Мы говорим о «номерах», а не «именах», поскольку при поступлении в больницу больному присваивается номер, который проштамповывается на его униформе. Таким образом, наш швейцар перестал называться Хуаном и должен теперь откликаться на номер 23666017.

Среди пациентов, с которыми Хуану (то есть, номеру 23666017) довелось общаться, у нас значится номер 26506, принадлежащий больному, питавшему в силу таинственного умственного расстройства, страсть к экскрементам. Диву можно было даваться при виде того, как этот субъект с нетерпением ждал, когда наступит время справлять нужду, с тем чтобы обмазать все тело фекалиями. Наш швейцар пытался, если только позволяла доза лекарств, которыми его ежедневно пичкали, втолковать умалишенному, что подобное поведение не является решением, или, как он выражался, «выходом» из положения. Другой номер 243722 был молодым и даже приятным на вид негром, страдавшим манией без конца прилюдно снимать штаны и демонстрировать задницу. По какой-то причине, которую мы не можем взять в толк, Хуан оказался его излюбленной мишенью для выставленных напоказ ягодиц; так что где бы номер 23666017 ни находился, номер 243722 разворачивал в этом направлении свой зад. Номер 33038 оказался старухой, одержимой манией резать себе вены, вследствие чего ее руки были сплошь покрыты шрамами и почти все время забинтованы. Номер 160014 был кубинцем лет шестидесяти, который, как и наш швейцар, прибыл в страну в 1980 году через Мариэль. С корабля он чуть не сразу попал в больницу, поскольку отказывался есть и жил на искусственном и принудительном кормлении: пищу силой впихивали в него несколько санитаров. Странность в данном случае заключалась в том, что он неизменно являлся в столовую в положенное время, брал еду, которую ему давали, и прятал ее в полиэтиленовом пакете под кроватью. Время от времени у него там образовывался целый склад продуктов, которые он не ел, и служащие выбрасывали их в мусор. Когда это происходило, номер 160014 впадал в буйство, и ничего не оставалось, как надевать на него смирительную рубашку. Иногда Хуан тоже сгребал свою порцию в полиэтиленовый пакет и отдавал соотечественнику, который, глядя на него с подозрением, прятал пакет под кроватью, не говоря ни слова. Другой пациент, скорее пациентка с которой Хуан попытался подружиться, числилась под номером 40001. Пятидесятипятилетней сеньоре все время хотелось запихнуть себе во влагалище любой твердый предмет, попадавшийся ей под руку включая вилки и ножи, которые внезапно исчезали с общего стола. Номер 322289, «профессор», уверял нашего швейцара, что вся их психбольница — не что иное, как корабль, застрявший в данном месте по техническим причинам, и который он, благодаря своим изысканиям, вот-вот отправит дальше. Когда корабль отчалит, уверял сумасшедший Хуана, со всеми нашими проблемами будет покончено. Иногда Хуан работал на общее дело, помогая рвать больничные простыни на длинные полосы, которые являлись, по словам «профессора», необходимым материалом для запуска корабля. Разумеется, Хуан не верил ни одному слову бедолаги, но помогал ему, ради того чтобы хоть изредка вставить в пространные научные рассуждения помешанного фразу, которая, как он считал, подтолкнет того в нужном направлении.

Номера 20190 и 25177 болели эксгибиционизмом. Не проходило и дня, чтобы они не попытались привлечь к себе внимание самыми неожиданными способами, начиная с хождения кверху ногами и кончая отрезанием уха или начиная с раздевания догола в помещении для посетителей и кончая поджогом во время умывания. Номера 20190 и 25177 принадлежали двум молодым людям, абсолютно не примечательного вида, низеньким, наполовину лысым и толстеньким, которых никто никогда не принимал всерьез. Очень часто приходилось завязывать им рты по ночам, поскольку они не давали спать остальным пациентам, которые жаловались на то, что слышат странные звуки. Весьма сходным с эксгибиционизмом заболеванием страдал номер 19681, которого больные окрестили «проповедником». Человек лет сорока пяти, помимо того что категорически не желал мыться, произносил нескончаемые и бессвязные речи, толчком к которым всегда служило случайно услышанное слово, являвшееся основой авторского выступления. Он неизменно ухитрялся выстраивать на нем обширнейшую и страстную речь, по завершении которой многочисленные слушатели из числа больных и даже кое-кого из санитаров аплодировали. Доктора не знали, как и подступиться к такому пациенту с какой-либо терапией, поскольку стоило им только произнести «добрый день», как больной закатывал длинную речь о слове «день», изобилующую цитатами на латыни и на французском, местами отмеченную несомненным блеском и связностью, но потом его заносило в непроходимые дебри, а случалось, что он завершал выступление ржанием или странным подвыванием. А что сказать о номере 23700407, одном из тех, кто совсем недавно поступил в больницу, несомненно, кубинце, который только и делал, что повторял слово «какарахикара»,[21] не имеющее перевода на английский? Кто знает, какое загадочное и неуловимое значение подыскивал ему сей молодой человек? Несколько раз — шесть, по нашим подсчетам, — Хуан подходил к нему и вместо приветствия говорил ему «какарахикара». «Какарахикара»? — с изумлением переспрашивал номер 23700407. «Какарахикара», — дружелюбным тоном подтверждал Хуан, пытаясь установить что-то вроде взаимопонимания. «Какарахикара», — в ужасе кричал тогда номер 23700407 и забивался в угол, тут же принимаясь тихо и с отдаленной нежностью повторять «Какарахикара» на все лады, которые только доступны человеческому голосу…

Пациентка, свихнувшаяся на почве материнства (в них никогда нет недостатка в психбольницах), значилась под номером 869981; у этой растрепанной женщины лет шестидесяти никак не удавалось отобрать тряпичную куклу, которую она беспрестанно баюкала. Странность (для психиатров) данного случая заключалась в том, что сеньора имела двенадцать детей, которых она отказывалась видеть, когда они приходили ее навестить, и предпочитала лежать в постели, разговаривая со своей куклой. Однако если многие из случаев безумия проявлялись, скажем так, в форме болтовни, то были и другие больные, полностью ушедшие в себя. Один из них, номер 399112, никогда, насколько известно, не произносил ни слова. Одержимый манией молчания, бедняга зажимал уши руками и корчился, словно от сильной боли, когда при нем кто-то разговаривал. Как-то раз Хуан обнаружил его почти задохнувшимся в постели, поскольку, чтобы не слышать очередное выступление номера 23700407, он сунул голову под дюжину подушек, а на них еще набросил несколько тюфячков. В довершение на сделанном им мягком помосте голышом отплясывали номер 20190 и 25177, а молодой кубинец сокрушенно верещал «Какарахикара!». Последнего из сумасшедших, с кем наш швейцар попытался завести что-то вроде разговора, называли «распятый», и он имел номер 281033. На вид изможденный человек (иногда он оставлял там, где проходил, пятно крови) неопределенного возраста и с заострившимся лицом неоднократно предпринимал попытку распять самого себя, и однажды ему это удалось. Администрации так и осталось неизвестно, каким именно образом (по нашим сведениям, через больного по имени Хайме), номер 281033 раздобыл пару досок, молоток и несколько гвоздей, и однажды утром его обнаружили совершенно распятым. Проведенное среди пациентов и персонала расследование показало, что ни на теле, ни на досках не обнаружили никаких отпечатков, кроме тех, которые оставил сам распятый. Номер 281033 собственноручно соорудил крест. Прежде чем прибивать его к стене, он предварительно забил гвоздь в правый конец доски, так, чтобы острие выходило наружу. Затем прибил обе ноги и левую руку, а другой рукой сильно дернул назад, пока выходящее наружу острие гвоздя не пробило ему запястье. Именно швейцар обнаружил «распятого», который, конечно же, тихо стонал. Его талию опоясывало больничное полотенце, а кровь заливала его конечности и крест. Швейцар позвал дежурных санитаров, которые (вероятно, потому что случай произошел на рассвете) появились больше часа спустя. Ожидая их, Хуан сдернул полотенце с пояса «распятого», чтобы отереть им раны. Тогда-то он и обнаружил, что у «распятого» между ног женский половой орган, который тоже кровоточит. Судя по всему, «распятый» оказался трансвеститом, которому не повезло во время операции, поскольку ему неправильно проделали отверстие. Больше всего швейцара (и даже нас самих) поразило, что данный пациент не обнаруживал ни малейших признаков женоподобия и не проявлял интереса к сексуальным отношениям. Теперь-то до швейцара дошло, откуда брались пятна крови, оставляемые больным.

Несмотря на все усилия Хуана пообщаться с описанными персонажами, они не проявили никакого (или почти никакого) интереса к тому, что он им говорил. Причина весьма проста: безумие, — вероятно, единственное состояние человека, в котором он не нуждается ни в чьих советах.

Судя по всему, вследствие неудачных попыток сдружиться с лежащими с ним больными, а также сеансов «акустической терапии», которым его подвергали, и приема таблеток в невероятных количествах, Хуан со временем погрузился почти в летальный сон. Он передвигался, еле волоча ноги, спал по двенадцать, а то и пятнадцать часов в сутки и тоже дошел до того, что уже днями, а то и неделями не произносил ни слова, и даже как-то само собой перестал вести свои тайные заметки. Он весьма ощутимо располнел, его кожа некогда приятного смуглого цвета, вероятно, из-за сидения взаперти и питания становилась все бледнее и прозрачнее. Только одна черта в его облике оставалась неизменной: отблеск неизбывной печали, который порой сквозил в его взгляде. Отблеск, который уловили голубь, белка и крыса, ежедневно кружившие вокруг больницы.

Прежде чем перейти к изложению заключительных событий, заметим во имя правды, что несколько раз мы обходными путями пытались улучшить санитарные условия Хуана в психбольнице. Мы организовали ему доставку еды лучшего качества, чем та, которой его кормили в больнице, а также книг и предметов личного пользования. Когда же мы узнали, что, поскольку в состоянии пациента не отмечалось никаких улучшений, администрация приняла решение перевести его в интернат для безнадежных психических больных (больницу-тюрьму с запираемыми камерами на севере штата Нью-Йорк), мы начали пробивать по инстанциям что-то вроде «прошения о помиловании». А одна из социальных работниц нашего сообщества даже навестила Хуана.

Наша посланница описала ему без прикрас, что его ожидает, упомянув, что есть только один способ этого избежать: отрицать, что у него имелись какие-либо отношения с животными, а главное, настаивать на том, что с ним случилась временная потеря рассудка, или временное помешательство, когда ему вздумалось копировать некоторых животных и говорить за них. Но, дескать, что было, то прошло.

— Но ведь на самом деле не я с ними разговаривал, — весьма серьезно возразил Хуан, — это они меня пригласили, для того чтобы я их выслушал.

Наша социальная работница покинула больницу в крайней задумчивости. Она пользовалась нашим доверием и находилась в курсе всего, что произошло с швейцаром, к которому она втайне испытывала уважение.

— Хуже всего, что он говорит лишь одну правду, — закончила свой отчет благородная женщина.

— Разумеется, он говорит только правду, — ответил ей наш связной, который слыл почти философом, — однако что может быть безумнее?

Предприняв последнюю попытку — с участием социальной работницы, — мы закрыли историю болезни Хуана, иначе мы поставили бы под удар репутацию серьезного и влиятельного сообщества в этой стране и в мире. Было бы крайне опрометчиво предстать перед всем светом в роли защитников или приверженцев человека, который говорит — и это подтверждено протоколами допросов, — что, мол, выслушал выступления двенадцати различных животных. Вообразите себе, как мэр Майами (видный кубинец) или Хайли (другой видный кубинец), или же президент компании «Кока-Кола» (разумеется, кубинец), или президент Международного флоридского университета (опять-таки кубинец), или заведующий редакцией «Майами Херальд» (еще один кубинец), или директор издательства «Плайор» (тоже кубинец) и другие деятели, столь же уважаемые, что и упомянутые выше, подписывают документ, требующий признания умственной полноценности и выписки из больницы молодого человека, утверждающего, что он-де слышал, как говорит муха. А ведь не только он это слышал, но и мы тоже!

Да, мы вынуждены отказаться от вмешательства в дела больного, однако не прекратили скрытого наблюдения за нашим швейцаром.

Так что, хотя мы и не имеем отношения к просто-таки невероятному побегу пациента номер 23666017 (с одиннадцатого этажа, при двойных решетках на окнах), совершенному на рассвете четвертого апреля 1991 года, нам действительно известно, как развивались события.

39

Наш швейцар провалился в тяжелый сон, вызываемый лекарствами, дозу которых ему постоянно увеличивали. Когда же он проснулся, обезьяна и змея с силой тянули на себя оконные решетки, в то время как крыса, белка, мыши и даже мыши-малютки и все прочие их родственники без устали грызли стены, в которые вделаны прутья решетки. Бессчетное количество голубей обклевывали амбразуру окна. Тем временем кошка Бренды Хилл мяукала на вершине дерева, чтобы заглушить шум, производимый животными вокруг окна. Клеопатра вместе с медведем наблюдала за маневрами, сидя под кустом больничного сада.

Прутья решетки поддались и вывалились на газон. Попугаи клювами разбили стекло и ворвались в палату, обезьяна и змея от них не отставали. Обезьяна быстро схватила Хуана и прижала к груди, как своего детеныша, попросив его держаться крепче. Змея для надежности обвилась вокруг них обоих, завязав оба конца своего тела крепким узлом. В сопровождении птиц и грызунов обезьяна принялась перепрыгивать с окна на окно, пока не оказалась там, где ее поджидала Клеопатра. Кошка прекратила мяукать, и все поспешно вернулись в подвал дома, где они жили вместе с хозяевами. Там, в зарослях внутреннего сада, сидели, притаившись, остальные животные включая муху и золотых рыбок в аквариуме, которых обезьяна спрятала перед уходом. Вполголоса и скороговоркой Клеопатра сообщила швейцару все, что удалось разузнать белке, голубю и крысе. Оказывается, ему уготовили участь провести остаток жизни в охраняемой больнице для умалишенных. Чем так лечиться, дружно решили все включая собаку, кошку и кролика лучше уж пуститься в бега.

— Итак, — повысила голос Клеопатра, обращаясь к Хуану, а также ко всем животным, — если уж тебя посадили под замок навеки вечные, так как ты, человек, попытался разговаривать с животными, что же произойдет, если однажды они проведают, что мы, животные, разговариваем, ведь мы же не собираемся прекращать с тобой общаться? В лучшем случае нас тоже запрут до скончания века.

— А в худшем, — перебил ее бульдог Оскара Таймса, — всю оставшуюся жизнь, вероятно, нас будут показывать в цирке, где нам придется не только беспрестанно говорить, но и только то, что нам прикажут.

— Ну, по части балагана у тебя богатый опыт, — мяукнула собаке кошка Бренды Хилл.

— Не желаю я проводить жизнь на арене, разъезжая на трехколесном велосипеде и гоняя мяч, — тихо простонал медведь.

— Меня никто не заставит танцевать в цирке, — не унималась кошка, — еще никому такого не удалось! Медведя и собаку — да, куда ни глянь, они везде танцуют. А где это видано, чтобы кошка ходила по канату под куполом цирка?

— Дело в том, — прервала дискуссию Клеопатра, — что в данный момент каждый из нас знает, чего он больше всего не хочет. Хотя впоследствии мы разойдемся в наших идеях и вкусах, сейчас мы желаем отправиться в путь, поскольку ничего не достигнем, оставаясь рядом с человеком, который мало того что нами пользуется, сам не знает, что ему хочется, или хочет того, чего сам не знает. В этом и состоит главное различие между ним и нами. У них, к примеру, есть Бах, но им, видите ли, охота слушать что-то другое, и они проводят жизнь, не внимая музыке, а перескакивая с одного шума на другой. Возможно, вы не поклонник Баха, но я уверена, что у вас есть свои пристрастия, которые то и дело не меняются, как у них. И все же, кто из самых умных людей точно знает, что он хочет или успокаивается, как только его желание исполняется? Единственное, что дали нам понять так называемые пророки или философы (ведь даже в этом доме кое у кого наберется целый склад их произведений), — так только то, что ничего не знают и окончательно завязли в достойных сожаления противоречиях. Одни из них дошли до такого отчаяния, что превратили отчаяние в философию; другие претендуют на то, чтобы найти удовлетворение в воздержании, радость — в печали; не будем говорить о тех, поскольку нет ничего скучнее, кто во имя мира, беспрестанно уничтожает друг друга или тех, кто во имя свободы только и делает, что бросает в тюрьмы всех встречных и поперечных. Самое грустное, что мир до отказа забит плодами их трудов, слезливыми и претенциозными творениями, перегруженными словесной заумью, которые представляют собой всего-навсего благоглупости истеричных эксгибиционистов, вознамерившихся доказать свою гениальность, — тут Клеопатра посмотрела на швейцара, который сразу же припомнил инцидент с книгой, разодранной зубами собаки, и с воодушевлением продолжала. — Однако, как кто-то может стать мудрым, если даже мало-мальски не чувствует себя счастливым? Как может называть себя высшим существом тот, кто даже толком не знает, что он такое и что он хочет, хотя всем прочим созданиям это известно? Итак, раз нам известно, чего именно мы хотим, нам осталось только попытаться достигнуть желаемого. Каждый из вас, помимо того, что вы хотите сбежать, стремится к чему-то своему, особенному, или по крайней мере не совсем к тому, что хочет другой. Значит ли это, что невозможно найти такое место, где можно жить в относительной гармонии? Не думаю. Если мы отправимся в направлении запада, то выйдем к морю, а, двигаясь в сторону юга, рано или поздно натолкнемся на огромную гору. У ее основания в морской глубине поселятся рыбы; среди деревьев будет уютно вяхирю и остальным птицам; наверняка там найдется какое-нибудь озеро, ручей или лагуна для черепахи, горячие камни для дома змеи, земля для тех, кто желает ее рыть, леса для тех, кто желает мяукать или прыгать сколько влезет, а на вершине найдется снег, и медведь сможет устроить свою резиденцию.

— Не желаю я никакой резиденции, — возразил медведь, — я говорил о норе, правда, большой.

— А я тоже хочу нору, но маленькую, — дрожа, добавил кролик.

— Не будем сейчас грызться по поводу размеров норы, — уточнила крыса, видя, что уже почти рассвело. — Как только доберемся до горы, понаделаем таких нор, каких только душе будет угодно

— А где находится эта гора? — спросила муха из чистого любопытства, поскольку прекрасно знала, что ей не хватит жизни, чтобы туда добраться.

— Не знаю, — услышала она ответ Клеопатры.

— Тогда мы должны это выяснить прямо сейчас, — сказала обезьяна.

И в то же мгновение все двинулись в путь.

40

После двух ночей пути беглецы остановились в окрестностях Балтимора. Там вяхирь попросил Клеопатру завернуть в Вашингтон, округ Колумбия, где у него несколько сестер томились в плену в резиденции сеньора Хосе Гомеса Сикре. Но Клеопатра ответила, что чутье подсказывает ей воздержаться от посещения этого города.

— К тому же, — успокоила Клеопатра вяхиря, — о нашем побеге скоро станет известно повсюду, и все поспешат его повторить.

Шесть бесконечных дней они летели, ползли и скакали и прибыли в Цинциннати; еще неделя рысцой — и добрались до Сент-Луиса, где уже была весна в самом разгаре. Само собой разумеется, что и обезьяна, и медведь, и даже птицы время от времени занимались переброской самых медлительных животных. Как вяхири, так и домашние голуби, сбившись в сотни, переносили по воздуху ящериц и змею; а попугаи, к которым присоединились многочисленные домочадцы, обхватили лапами аквариум и черепах, до которых только-только дошло, что они летят выше самых высоких гор. Вяхирь не упустил возможности попытаться убедить черепаху в том, что воздух — идеальная среда для любого живого существа. Однако черепаха даже слышать не хотела о воздухоплавании и закрывала глаза, изо всех сил желая, чтобы ее опустили на что-нибудь твердое, но вспомнив о рыбах, которые летели над облаками прямо в аквариуме и уж точно чувствовали себя не в своей тарелке, смирилась. Кстати говоря, одна газета в Уичито в те дни (17 мая 1991 года) опубликовала заметку, которую все сочли вздором: несколько крестьян в окрестностях Топики уверяли, что видели аквариум, летящий на некоторой высоте над крышами их каменных домов. А в Талсе одна женщина утверждала, что стала свидетельницей того, как змея пересекала небо на огромной скорости, однако данные заявления никто не воспринял всерьез, даже индейцы, которые в незапамятные времена поклонялись божеству в облике змеи, украшенной перьями. Когда животные добрались до Оклахома-Сити, муха без всяких сантиментов объявила о том, что пробил час ее смерти.

— Хочу, чтобы все уяснили мои слова, — прожужжала она с величайшим спокойствием; сейчас ей не нужно было кружиться в дыхании медведя, зато он не находил себе места из-за слишком уж теплого климата, — что предстоящая кончина вызвана вовсе не неудобствами путешествия, а моим преклонным возрастом. Прожить несколько месяцев, как я, — явление исключительное для мух, которые, как правило, живут считанные недели, а то и дни. Я же протянула так долго, благодаря приключению, которое пережила вместе с вами. Теперь я хочу только одного: чтобы исполнилось мое последнее желание. Я поднимусь высоко-высоко, насколько хватит жизни, а какая-нибудь птица на лету меня съест. Этого требует обычай! — пояснила она решительным тоном, поскольку видела, что многие животные хотели запротестовать. Чтобы приободрить их, она добавила: — Разве вы не понимаете, что если меня проглотит кто-то из группы, я останусь с вами? А если это будет птица, я продолжу путь по воздуху.

И без дальнейших проволочек с глухим жужжанием она взлетела в вечереющее небо. На высоте ста пятидесяти метров она умолкла и начала снижаться. В то же мгновение голуби, попугаи и другие птицы взмыли вверх, выстроившись торжественным клином, и там, наверху, они задержались, словно намереваясь нырнуть в небо. Кто-то из них и проглотил муху. Когда они спустились, стояла уже глухая ночь, и они сели на кучу, образованную спящими вповалку животными. Закрыв глаза и сунув голову под крыло, все птицы также погрузились в сон.

Один лишь Хуан в силу человеческой привычки не ложился спать раньше полуночи, прохаживался вокруг лежащей груды тел, разглядывая их. Медведь в центре напоминал громадное брюхо; обезьяна в верхней части сжалась в комок и смахивала на огромную черную голову; змея, вытянувшаяся вдоль медведя, обозначила верхние конечности, в то время как чихуахуа, разместившиеся по обе стороны нижней части туловища медведя, выступали в роли нижних конечностей, а к ним в свою очередь пристроились черепахи, вроде как ступни образовавшейся диковинной фигуры. Наш швейцар еще раз окинул кучу взглядом и с некоторым страхом убедился в том, что в ней и правда вырисовывались очертания огромного человека.

К нему подошла Клеопатра, — она отдыхала, прислонившись к стволу дерева и увидела Хуана с выражением тревоги на лице.

— Не бойся, — успокоила она его, кивнув на кучу, — так только кажется. — И не говоря больше ничего, вернулась к дереву, закрыла глаза и задремала стоя, как всегда.

Две недели спустя караван переправился через реку Колорадо, и змея, почувствовав себя в родной стихии, устроила целый концерт, порадовав слушателей исполнением народных песен индейцев сиу. Под звуки ее сильного и глухого голоса все пять собачек чихуахуа, тряхнув стариной, пустились в пляс. Сразу же после привала они продолжили путь, делая остановки только для удовлетворения самых насущных нужд.

После сорока девяти дней пути, 23 июня 1991 года, они добрались до берега Тихого океана.

Хуан взялся отпустить рыбок на волю. Все животные (даже кролик) прыгали вокруг швейцара, который, держа аквариум над головой, зашел по колено в воду. Он торжественно вылил содержимое аквариума в океан. Обе золотые рыбки тотчас же исчезли в глубине, а затем, вильнув хвостом, три раза выныривали на поверхность, на радостях брызгая соленой пеной на лицо Хуана.

По окончании церемонии Клеопатра, стоя на кромке берега, чтобы рыбы могли ее услышать, объявила о своем решении покинуть группу. Новость ошеломила всех. Кролик, подпрыгнув с коротким вскриком, свалился в обморок, и черепахам пришлось окунуть его в волны, чтобы бедняга очухался (и испугался еще пуще).

Решение Клеопатры было окончательным и бесповоротным и основывалось на том, как она объяснила, что отныне надобность в ее присутствии отпадала, поскольку они добрались до моря. Теперь им оставалось только продолжить путь вдоль берега — по морю или по воздуху, пока не выйдут к горе.

— Если я отправлюсь с вами, нас всех поймают, — добавила она. — Нетрудно догадаться, что те, кто воображают себя моими хозяевами, меня разыскивают, и если они найдут меня, найдут и вас. Одной мне спрятаться легче. Что касается тебя, — тут царственная собака обратилась к швейцару, который тоже пребывал в растерянности, — ты уже знаешь, что твое место рядом с ними. Постарайся выучиться их языку, который гораздо красивее, древнее и универсальнее человеческого. Тебе не составит труда им овладеть: я видела, как ты практиковался, возможно, даже не замечая. Как только завершится этот этап обучения, ты будешь готов к усвоению языка деревьев, камней и даже вещей, что весьма важно, поскольку однажды тебе предстоит выступить переводчиком между ними и человеком. Ты должен знать, — тут собака понизила голос, словно желая, чтобы сказанное ею осталось строго между ними, — что даже самые мелкие предметы или «вещи», как их называет человек, постоянно выходят за рамки предполагаемого положения «вещи». Когда ты жил в городе, разве не случалось так, что практически у тебя на глазах вдруг исчезали ножницы, спички, ключи от дома, зубная щетка, таблетки аспирина или какой-либо другой предмет, а затем ты находил их в самых неожиданных местах или у себя под носом? Слушай внимательно: дело не в том, что ты положил их не на место, а в том, что они путешествовали. Подобное происходит испокон веков, но человеку не дано это заметить. Вещи тоже попадают в неволю, как попали мы. Однако при малейшей возможности стараются хоть на время улизнуть. Стоит только уронить на пол какой-нибудь предмет — таблетку, монету, как — обрати внимание — он норовит поскорее закатиться за ножку стола или под кровать. Однажды, — продолжила Клеопатра в полный голос, словно осознав, что ей нечего скрывать от остальных, — все вещи, механизмы и предметы обретут независимость, которая является неотъемлемой частью их натуры и дремлет в каком-то уголке их кажущейся бессознательности. И тогда эти предметы, которые человек называет «неодушевленными», нарушат человеческие установления и будут действовать на свой страх и риск, то есть руководствуясь законами свободы, а, значит, неповиновения. Свершится всеобщая революция. Камни будут подпрыгивать и разбивать головы прохожим, вилки наловчатся выкалывать глаза едокам, ожерелья удушат дам прямо во время приема, а зубочистки пронзят языки тех, кто ими пользуется, в то время как лестницы будут пятится, чтобы не позволить кому-либо на них ступить. Кто сможет помешать самовозгоранию библиотеки-самоубийцы, самовзрыванию стеклянного стакана, самоотделению частей самолета во время полета или решению корабля отправиться на дно моря со всеми пассажирами и экипажем на борту? Возможно, как раз перед вами и в первую очередь перед тобой, — уточнила собака, пристально глядя на Хуана, — встанет задача разбудить дремлющие инстинкты вещей, но вначале вам нужно найти место, где никто вам не будет мешать… А теперь я ухожу.

— Я полагаю, — робко заметил кролик, — наверняка существует способ, чтобы ты, оставаясь незамеченной, находилась среди нас или даже среди людей. Тебе нужно перекрасить волосы в другой цвет. Я вот тут пересек пустыню со своей фиолетовой шкурой, и ко мне не подошел поздороваться ни один кролик, а волки, вопреки правилам, даже не думали за мной охотиться.

— Дело не в том, что тебя не узнали, а в том, что любому будет неловко приветствовать и даже есть существо с таким цветом волос, как у тебя, и который, к счастью, уже сходит, — язвительно заметила крыса.

— Фиолетовый не подойдет вам для маскировки, — осторожно высказался медведь, обращаясь к Клеопатре, — зато белый, являющийся моим естественным цветом, и я скоро вновь его обрету, белый, говорю вам, — это воистину благородный цвет, который никто не осмелился бы запачкать.

— Никто? Не смеши меня! — возразил попугай. — Да чуть ли не полмира рядится в белые шкуры медведя и любого другого животного этого цвета. К тому же белый — отвратительный цвет, на котором заметно любое пятно. Если Клеопатра намерена замаскироваться, ей нужен наряд из перьев; понадобится много-много перьев разных цветов, чтобы слиться с пейзажем. Я даже готов поделиться своими.

— Прекратите, — остановила всех собака. — Я прекрасно справлюсь со всем, не отрекаясь от собственного цвета.

— Не иначе, как ей хочется вернуться в город, чтобы слушать Баха, — вкрадчиво съязвила кошка.

— Может, и так, — ответила Клеопатра. И ее огромные загадочные фиалковые глаза оглядели всю группу. Затем, покинув берег, она легкой рысцой припустила к ближайшему лесу. И хотя она двигалась как всегда, швейцару почудилось, что он уловил в ее движениях какую-то грусть.

— Ей не выжить в одиночку, — проронила одна из пяти чихуахуа, прыгая вокруг Хуана. — Слишком уж аристократичное животное.

— Много ты знаешь! — прервала ее белка. — Я тоже из благородных, а вот пересекла же континент, передвигаясь прыжками.

— Вы только послушайте! Она — из благородных! — взвизгнула кошка. — Послушай, милая, похоже, ты забыла, что ты всего лишь грызун.

— А что тут такого? — спросила крыса, которая приняла замечание на свой счет и встала на сторону белки.

Коротая время в подобного рода перепалках, беглецы, положившись на сверхчутье змеи и советы черепахи, которая время от времени заплывала в море и приносила известия от золотых рыбок, корректирующих маршрут со стороны моря, продолжали свой путь и на другой день уже прибыли в Сан-Диего.

Неизвестно, то ли в силу таинственных и властных приказов, раздаваемых Клеопатрой, то ли по причине того, что продвижение группы вызвало новую миграционную волну, к ним постоянно присоединялись все новые группы птиц, зверей и самых разных живых существ.

Из ближайших лесов приходили одичавшие собаки, боа, новорожденные лисята, олени, хутии, хорьки, альпака, рыси, скунсы и бизоны. По равнине, издавая глухой грохот, двигались сотни буйволов. Из болот выскакивали целыми полчищами лягушки, тритоны, раки, крокодилы, нутрии, лебеди и жабы. Из каменистых урочищ появлялись ящерицы, скорпионы, игуаны, эчерис, саламандры, перепелки, сколопендры, филлоксеры и тли. Небо затянулось одной сплошной тучей, образованной ордой летающих насекомых, а море кишело косяками тунца, тюленей, акул включая небольшие отряды сардин, ежей, дельфинов, осетров и еще тысячу разных существ, обитающих в воде, среди которых выделялась пара золотых рыбок, которые под влиянием учения их бывшего хозяина, сеньора Локпеса, перемещались то коснувшись ртом хвоста морского конька, то усов морской свиньи, то плавников лямбруса. С деревьев сыпался воздушный десант: жуки, тарантулы, гусеницы, ужи, синие мухи, сверчки, летучие мыши, кузнечики, саранча, улитки и стрекозы. Затем появилось целое стадо странных животных, имевших три лапы, но они пользовались только двумя, а третья отдыхала, с одним глазом на лбу, другим — на хвосте. Иногда они двигались, описывая большой круг. Говорят, их название — бобадилья,[22] они с энтузиазмом присоединились к процессии. Тараканы, пересмешники, грифы, жаворонки, орлы, воробьи, комары, пеликаны, бабочки, филины, дикие и домашние куры, фламинго, чайки, колибри, кукушки, альбатросы и мошки пополнили воздушное сопровождение. Немного погодя в шествие влились дрозды, бараны, дикие ослы, птицы-носороги, кабаны, морские львы, шмели, черви, утки, буревестники, броненосцы и авдотки. На следующем отрезке пути с дружным воем к компании присоединились волки. За ними — пеликаны. В ущелье нетерпеливо дожидались коровы. На равнине, взбивая пыль, ворвались в общее движение лошади.

Зрелище было впечатляющее, если наблюдать издали (но в хороший бинокль, как сделали мы): число участников беспрестанно увеличивалось, хотя, случалось (это неизбежно!), одни животные поедали других. Процессия передвигалась как хорошо отлаженный механизм. Самые медлительные использовали самых быстрых в качестве средств передвижения. Улитки прилепились, как репьи, к панцирям черепах, которые в свою очередь, выбившись из сил, бросались в воду и проделывали часть пути на хребте какой-нибудь рыбины. Уставшие жаворонки путешествовали на крокодилах, болтливые попугаи садились верхом на разгоряченных коней. Даже Хуан, который уже превосходно объяснялся с животными на их собственном языке, ехал иногда на спине какой-нибудь альпака, дикой собаки и даже ласки, источавшей тошнотворный запах.

Когда они достигли линии экватора, шум стал оглушающим.

Выводы

Еще в самом начале мы сказали, что взялись написать историю Хуана — молодого человека, снедаемого печалью, потому что произошедшее с ним не укладывается ни в какие рамки. В завершение мы можем твердо заверить, что Хуан — явление таинственное, и нам известно о нем все включая и место его нахождения. Мы уверенно заявляем, что с его помощью можно подготовить самую разнородную и боеспособную армию, которая когда-либо существовала.

Мы надеемся, что данный документ (ровно сорок глав) при умелом подходе послужит предупреждением тем, кто нас не уважает и кто не расположен принимать нас всерьез.

Так зарубите же себе на носу: «На сегодняшний день мы — единственные, кто имеет в своем распоряжении секретное и молниеносное оружие».

Конечно, над нами, как и над всем человечеством, также висит угроза того, что все животные, объединившись вокруг Хуана, нападут на нас (не будем сбрасывать со счетов и леденящую душу теорию о том, что все предметы обретут независимость и нас разрушат). В наших силах (и на нашей ответственности?) помешать этому. Но мы ничего делать не станем. Изгнанный и преследуемый народ, живущий в изгнании, а посему подвергаемый унижениям и дискриминации, живет ради дня мести.

Вот тогда нам понадобится оружие, превышающее по силе всю злобу нашего противника и совершенно неизвестное нашим союзникам; союзники таковыми вовсе не являются, поскольку, думая всегда и в первую очередь о своей собственной безопасности, в итоге возьмут да и войдут в сговор с врагом.

Наш швейцар Хуан, одержимый своей миссией — это и есть наше непревзойденное оружие, наша последняя надежда.

Дверь

В конце распахнется дверь, и лесной голубь, впорхнув в нее, обнаружит пейзаж, о котором тосковал, и немедленно станет его частью. Огромная дверь, сделанная из зеленых ветвей и вечно цветущих лиан, будет ждать попугая, белку, кошку и обезьяну, и последняя сможет продолжать свой бесконечный розыгрыш. Скалистая дверь, теплая и глубокая, со множеством закоулков, откроется змее и крысе. Надежный подземный, а потому незаметный вход, будет у кролика. А на самой высокой горе откроется огромная дверь, широкая и удобная, чтобы укрыть медведя. Дверь из земли и воды, просторная и тихая, будет у черепахи. Дверь, которая охватит все море, откроется для рыб. А там, в вышине, сияющая дверь будет ждать муху, которая, жужжа, растворится в потоке света. Да, солнечные двери, водяные двери, земляные двери, двери из цветущих лиан, двери из льда, висящие двери или подземные, совсем крошечные или безмерные, более глубокие, чем океан, более прозрачные, чем воздух, более сияющие, чем небо, будут ждать животных, чтобы открыть им доступ туда, где никто не будет подглядывать за ними в подзорную трубу и не сможет тайно преследовать их под видом переодетых людей. И, торопливо войдя в эти двери, все, наконец-то, исчезнут.

Все, кроме меня и швейцара Хуана, который, оставшись снаружи, будет смотреть, как они удаляются, — на этот раз навсегда.

ПОТЕРЯЛАСЬ СОБАКА

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

РАЗЫСКАВАЕТСЯ ЕГИПЕТСКАЯ СОБАКА

ЕДИНСТВЕННАЯ В СВОЕМ РОДЕ

ДЛИННЫЕ ЛАПЫ

ЧЕРНЫЙ ОКРАС

БОЛЬШИЕ ФИОЛЕТОВЫЕ ГЛАЗА

ОТКЛИКАЕТСЯ НА КЛИЧКУ КЛЕОПАТРА

ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ В КАЧЕСТВЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ.

ПРОСЬБА ДОСТАВИТЬ ЕЕ ПО НИЖЕ УКАЗАННОМУ АДРЕСУ..[23]