— Да. И оружие неудобное.

— А цена игстрела?

— Триста солов.

– Тогда мой герб, мои полномочия?

— М-да… обоймы большего объема бывают? На пять игл? На десять?

Казалось, приор заколебался, но потом заявил сухим тоном, впрочем, не удивившим рыцаря:

— Нет. Три иглы. Пару недель назад опять появились слухи о десятизарядной обойме. Не подтвердились. Но перезарядка быстрая. При умении — несколько секунд.

– Мы оставляем это на ваше усмотрение, лишь бы они служили Христу, Папе и… нашему ордену.

— Видел. Ладно. Спасибо за лекцию.

Даже если бы Леоне до сих пор этого не понял, последние слова приора не оставили у него ни малейших сомнений. Как и в других орденах, в ордене госпитальеров существовала строгая иерархия и личные инициативы не поощрялись. Предоставленную ему полную свободу действий было легко объяснить: надвигался самый серьезный кризис из всех, которые ордену приходилось преодолевать с момента своего признания около двух столетий назад.

— Увидимся, гоблин. Заряженный компот сейчас принесут. От себя добавлю по особой восстанавливающей таблетке. В благодарность.

– Я получу инструкции?

Энгри ушла, а я, выпив компота, проверил интерфейс и прикрыл глаза. Надо подремать пару часов.

– Неужели вы боитесь, Франческо? Я не могу в это поверить. Нет, вы же знаете, что мы не доверяем письменным свидетельствам. И доказательством этому служит тот факт, что мы только недавно сочли необходимым, чтобы один из наших рыцарей, Гийом де Сент-Эстен, собрал воедино наши основные тексты. Что касается нашего устава, то существуют лишь несколько рукописных экземпляров. Как вы знаете, они не должны попадать в чужие руки и с них нельзя делать копии. Неужели вы боитесь? – повторил приор.

Игстрел… впечатление скорее негативное.

– Нет, – прошептал Франческо де Леоне, и впервые в это утро его лицо озарила улыбка.

Батарея на тридцать выстрелов? Обойма на три иглы? Самому картриджи переснаряжать нельзя? Заменить батарею в прикладе нельзя? Целиком тащить оружие на подзарядку?

Он знал, что настоящий страх придет потом, а сейчас он чувствовал себя разбитым от непонятного напряжения. Еще немного, и он упал бы на колени на пыльную землю, чтобы прочитать молитву или, возможно, чтобы закричать.

Это какой-то прикол. Насмешка.

Над головой мигнул экран. Покосился наверх. Высветился девяносто второй номер. Будить Йорку ради игрового вызова? Того не стоит. Но не игнорировать же шанс подзаработать солов.


«Игровой вызов!».
Уголки.
Выбрать номер: 11, 91…


Кроме одиннадцатого все спят. Но игра Уголки. Снова логика и тактика. Хотя я только одобряю такой выбор — всегда полезно поупражнять мозги. Даже гоблинам.


Уголки.
Одна игра.
Выберите уровень сложности:
Легкий.
Нормальный.
Тяжелый.


Хороший вопрос. Название знакомо, смутно помню правила, но не уверен. Выберу уровень новичка…

Удивительно, но впервые никто не проявил интереса к происходящему на экране. Две трети орков уже наелись, хорошо выпили и отрубились. От храпа стены дрожат. Те, кто еще не спит, допивают и доедают остатки. А я играю в Уголки…

Игра затянулась, но не сильно — таймер не позволил долго думать над каждым ходом. По ходу игры вспомнив правила, сумел обойти противника и выиграть.


Игровой вызов завершен.
Итог: победа.
Награда: 4 сола.
Победная серия: 3/6.
Бонус к награде (ИВ): 5 %.
Бонус к шансу получения ИВ: 10 %.
Шанс получения дополнительного приза: 5 %.


Последние отблески дня задержались на западе. Весь этот день Франческо де Леоне изнурял себя работой. Он пропустил две трапезы, соблюдая свой тайный пост, а также помогал ухаживать за «нашими господами больными», что было одним из обязательств ордена госпитальеров, отличавшим его от прочих рыцарских орденов, и обучать недавно принятых в орден новичков. Жара и физическое изнеможение принесли ему мимолетное облегчение.

Изучив информацию, скрыл интерфейс и невольно задумался — до чего же не вяжутся эти милые старые игры с этим жестоким кровавым местом. Есть ли смысл в игровых вызовах? Помимо приятной награды и появившихся бонусов от победной серии. В следующий раз моя денежная награда станет выше на пять процентов. И есть крохотный шанс получить дополнительный. И это все? К чему эти испытания? Чтобы заставить гоблинов хоть немного шевелить мозгами? Чтобы не разучились думать и не оскотинились окончательно… Если так — кто это придумал? Кому пришла в голову эта гениальная мысль? Хотя гениальная ли? Это же полный бред.

Вот я чудом выбрался живым из очередной кровавой бойни. Меня трясет. И тут система предлагает сыграть в крестики-нолики… вы серьезно? Эльфы вас задери…

Неужели Бенедикт умрет? Неужели теперь все начиналось снова? Неужели после четырех лет исканий, столь же тайных И упорных, сколь и бесплодных, политическая угроза позволит ему наконец открыть дверь, до сих пор остававшуюся тайной? Разумеется, это путешествие будет оправдано возложенной на него трудной миссией. И все же ему казалось, что совпадение было слишком большим, чтобы оказаться случайным. Знак. Он так ждал Знака. Он, наделенный чрезвычайными полномочиями приором, а значит, и Великим магистром, приедет во Францию, в страну, где ему откроется Тайный След. Возможно, он там постигнет смысл Света, который заливал его всего лишь одно, но божественное мгновение в самом центре церкви Святой Констанции в Риме.


Баланс: 57.


Лихорадочная тревога заставила его вздрогнуть. А если, напротив, речь шла о другой западне, о другом убийственном разочаровании? Хватит ли у него сил продолжать? Но это тем более был не его выбор. Hoc quicumque stolam sanguine proluit, absergit maculas; et roseum decus, quo fiat similis protinus Angelis [20].

Устроившись поудобней, опять задремал. Онемевший живот через силу заурчал, принявшись переваривать слишком тяжелую пищу. Пусть старается хорошенько, пусть напитает тело энергией. Сегодня нам предстоит выполнить еще одно важное дело и проверить насколько правдивы легенды про живущих под мостами троллей. У меня несколько часов на придумывание простого, но действенного плана по проникновению в Стылую Клоаку, включающего в себя предварительную разведку на предмет присутствия неподалеку озлобленных городских парней лишившихся солидной добычи. Вдруг они затаили нешуточную злобу на наглых гоблинов посмевших сломать их схему… Как-то не хочется попасть в их злые руки — могут ведь и в свинью превратить сгоряча. И попробуй потом превратись обратно пока не съели…

Шартр, май 1304 года

* * *

Неспешно опускалась ночь. Улицы постепенно пустели. Оживление на них стихало. Приближался час ужина. Человек перешагнул через груду мусора, валявшегося в центральной канаве, и свернул вправо, чтобы попасть на Лебяжью улицу.


Текущее время: 01:12.


Едкий неприятный запах, пропитавший воздух, гораздо красноречивее говорил о местонахождении таверны, чем ее вывеска. Это было одно из тех заведений, где по вечерам собирались работники и ремесленники различных цехов, в данном случае цеха дубильщиков и кожевников. И хотя некоторые желчные проповедники называли таверны «монастырями дьявола», вводившими в грех, действительность была более благостной. В тавернах по-семейному пили, решали большинство дел, улаживали споры, отдыхали среди приятной суматохи.

Сна — ни в одном глазу. Не удивительно — мы дрыхли почти до полуночи. А сейчас терпеливо ждем. И потихоньку жуем.

Бойцов не спрашивал, но, проснувшись сам, с удивлением осознал — живот пустой, а раздутый кишечник требует незамедлительного посещения важного места. Пересохшее горло молит о влаге, от жажды постукивает в голове, глаза выдают мутную картинку, кожа лица настолько сухая, что при прикосновении шуршит. А ко всему этому еще и явственно ощущаемый легкий голод…

Перед дверью человек остановился. Внутри раздавались громкие восклицания и смех. Человек нарочно припозднился, чтобы, сидя в одиночестве за столом, не вызывать любопытства посетителей. Тот, с кем он должен был встретиться, уже ждал его. Человек натянул капюшон на самый лоб, запахнул полы тяжелого плаща, слишком жаркого для такого теплого вечера, и толкнул дверь. Две ступеньки. Достаточно было спуститься по двум ступенькам. Океан, вселенная. Пропасть, отделявшая невинность от возможного проклятия. Но порой невинность тяготит, а главное, не приносит должного вознаграждения. Невинность – это тайное удовлетворение, деньги и власть. Человек сделал шаг вперед, поставил ногу на первую, потом на вторую ступеньку.

Его появление не вызвало реакции у завсегдатаев таверны. Лишь женщина, сидевшая за столом, приветливо ему улыбнулась.

Я выпил бутылку особо заряженного компота, привел себя в порядок, дождался остальных, поторапливая сонную вялую Йорку. И мы вывалились в коридор, унося в рюкзаках недоеденное мясо, компот и полбутылки самогона. В ближайших торгоспотах приобрели по пищевому брикету, пополнили запасы воды, наведались в медблок и сделали дополнительные уколы. Отдельно я потратил два сола на десять метров тонкой, но крепкой веревки, тут же разрезав ее на десять кусков. Метровые отрезки обмотал на лямках рюкзаков. Пока занимался этим, бойцы уже переобулись, запасные носки спрятали. Узкий щит достался Йорке. Каждому по ножу.

Человек пересек зал, спокойно шагая по земляному полу, устланному соломой, и приблизился к тонувшему в полутьме столу, стоявшему в глубине. Тот, кто ждал его, прикрутил фитиль масляного светильника.

Чтобы не таскать лишние предметы, я проплатил жилую капсулу на сутки вперед. В нее легла наша ненужная сейчас одежда, пустые бутылки, трофейная сумка, стальные иглы и картриджи.

Человек сел. Вокруг не стихали разговоры. В их благотворном шуме должны были утонуть подробности сделки, которую предстояло заключить.


Баланс: 47.


Ожидавший его мужчина был тучным, жизнерадостным. Он налил ему вина, а затем тихо сказал:

Перекусить решили уже на позиции. До тридцатого магистрального рукой подать. Здесь, на этом важном стыке двадцать девятого и тридцатого мы обосновались на стенном выступе, подобрав такой, чтобы почти все время находиться под наблюдением системы, иметь хороший обзор и не слишком бросаться в глаза. Щит Йорка уложила рядом с собой, прикрыла его и ноги материалом с тюка, после чего принялась накрывать на «стол», новым ножом нарезав остатки холодного мяса, выложив брикеты, поставив компот. Баск ей помогал, а я внимательно разглядывал обновки.

– Я заказал лучшее. После смерти мужа у хозяйки таверны появилась скверная привычка разбавлять пикет. Как правило, она покупает бочку хорошего пикета у одной из своих племянниц, монахини из Эпернона. Говорят, аббатство владеет прекрасными давильными прессами.

Ботинки… дубовые, тяжелые, неудобные. Как постоянный вариант их даже рассматривать не стоит. Подошва средней толщины и очень плотная. Это несомненное достоинство. К ним же можно отнести липучки снабженные пластиковыми крючками. Тонкие и чем-то пропитанные швы. В общем — среднего качества рабочая обувь.

О чем он думал? Что этот безобидный разговор смягчит суровость их планов? Тем не менее человек не показывал своего раздражения. Он сидел прямо, молча ожидая продолжения.

Нож… пятнадцатисантиметровое толстое лезвие, серая пластиковая рукоять. Сталь и пластик. Качество ниже среднего.

Наконец, мужчина – бывший цирюльник-хирург, если верить его словам, то есть резальщик[21] бород и человеческой плоти, – огорченный, что его собеседник не проявляет должного внимания, положил свою толстую руку на стол. Волосатый большой палец прижимал к ладони пузырек, завернутый в небольшую полоску бумаги. Из-под складок плаща появилась другая рука, на этот раз в грубой коричневой перчатке, и забрала пузырек, ловко положив на стол туго набитый кошелек, который цирюльник мгновенно спрятал. Немного раздосадованным тоном, в котором едва заметно сквозила угроза, он уточнил:

Узкий щит — самодел. Полутораметровый отрезок толстой трубы разрезали вдоль. Получилось два щита. В щите проделали полуметровую узкую щель. Изнутри приварила ручку. Не петлю, куда можно засунуть руку до локтевого сгиба, а что-то вроде дверной вертикальной ручки. Щит легкий, держать не слишком удобно, но привыкнуть можно. Предназначение щита очевидно и для этой цели он вполне годится — подставить под прыжок плукса, а когда тварь обхватит щит и попытается прогрызть в нем дыру, через щель в щите нанести удар тесаком прямо в пасть. Можно и дубиной приголубить с другой стороны. Удобная легкая штука. Осталось освоиться с ним самому и научить остальных членов группы. Пока не освоим все тонкости новых приобретений — ножи и щит — в бою их использовать строго запрещено. Об этом я сразу же оповестил бойцов. Деремся старым добрым оружием, что уже привычно лежит в руке.

– Мне поручили передать указания. Операция требует осторожности. Аконит проникает через кожу. Это дольше, но так же смертельно, как и укол.

Насытившись мясо и компотом, заставил себя разжевать стандартный кубик пищевого брикета. Пока зомби с гоблином продолжали хрустеть и чавкать, внимательно осмотрел тело. Проверил каждый сустав, особое внимание уделив коленям и левому локтю, не постеснявшись при этом стянуть на время штаны и ботинки, снять футболку. Колени работали исправно, коленные чашки перестали уродливо выпирать, под немного разгладившейся кожей прощупываются окрепшие и чуть подросшие мышцы. Болезненная слабость конечность почти исчезла. Но все одно — не мое. Такое ощущение, что передвигаюсь на ватных палочках вставленных в таз. Одевшись, забрался в интерфейс. Тихо рассмеялся.

Человек встал. Он не произнес ни одного слова, не выпил ни одного глотка вина. В противном случае ему пришлось бы приподнять капюшон.

— М? — глянула на меня Йорка, в губах висело быстро утягивающееся в рот волоконце мяса.

Две ступеньки. Две ступеньки, по которым надо подняться. Позади, в этом темном зале, наполненном гулом добродушных разговоров, останется прошлое. Его больше ничто не связывает с будущим.

— Действующему, а не сидящему и бог помогает — выдал я странноватое выражение, всплывшее в голове — Если переиначить на наш лад — действующему гоблину и система помогает.

Прошлое было навязано, оно въедалось в него со всей своей безжалостной несправедливостью. Будущее он выбрал. Теперь оставалось придать ему форму.

— Маркировка — пояснил я с широкой улыбкой — В двадцать девятом магистральном. У вас должны быть такие же задания.

Женское аббатство Клэре, Перш, май 1304 года


Задание: Обработка маркировки.
Описание: Специальными губками, полученными из химпота 176Ф (29-М) обработать маркировку стен и полов на участках с 95-го по 110-ый.
Место выполнения: 29-ый магистральный коридор с 95-го по 110-ый участки.
Время выполнения: До вечернего сигнала окончания работ.
Награда: 15 солов.


— Ага. Такие же. Награда маленькая — сморщилась Йорка и тут же удивленно добавила — А ведь раньше прыгала от счастья, получив за день десять солов!

Щедро одариваемое и освобожденное от налогов, аббатство бернардинок – конгрегации, входившей в орден цистерцианцев, – имело право судить уголовные и гражданские дела, опекунские дела и дела об обидах и выносить смертные приговоры, о чем свидетельствовали виселицы,[22] установленные в местечке под названием Жибе. Аббатство могло добывать дрова и строительную древесину в лесах, принадлежавших графу Шартрскому. Помимо столь выгодного для аббатства вклада оно получало доход с земель в Мале и Тейле, а также более чем щедрую ежегодную ренту, не говоря уже о том, что в течение многих лет в аббатство стекались многочисленные пожертвования горожан, сеньоров и даже зажиточных крестьян. Освящение храма[23]происходило в присутствии некого Гийома, командора тамплиеров Арвиля.

— Такое же задание. И в одиночку такие задания я раньше даже не пытался выполнить. Но, командир… мы только ради протирки стен сюда явились?

Элевсия де Бофор, ставшая аббатисой Клэре пять лет назад после смерти мужа, отложила письмо, написанное на итальянской бумаге,[24] которое ей доставили в строжайшей тайне несколько минут назад. Если бы печати, защищавшие содержание письма, не послужили для аббатисы убедительным доводом, она без колебаний сожгла или выбросила бы его, сочтя это послание кощунственной шуткой. Аббатиса посмотрел на едва державшегося на ногах от усталости гонца, который молча ждал ее ответа. По его тоскливому взгляду она поняла, что гонец знал, о чем сообщалось в письме. Но она колебалась:

— Нет. Просто повезло с заданием и помимо дополнительного заработка оно нам позволит стать невидимками. Доели? Тогда выдвигаемся к химпоту за губками.

– Мой брат в Иисусе Христе, вам надо отдохнуть. Вы проделали длинный путь.

Что порадовало — никто не спорил. Недоеденное было моментально упаковано, через две минуты группа была готова к движению. И на этот раз Йорка не забыла тщательно осмотреть выступ на предмет забытых вещей.

– Время не ждет, матушка. Я совершенно не хочу отдыхать.

Взяв по губке, вернулись в двадцать девятый магистральный и с добросовестным усердием принялись за дело. Цифры, буквы и стрелки становились ярче, медленно ползли минуты. По моему настоянию первым делом мы обработали участки Йорки — они были далековато от перекрестка. Следом освежили маркировку на участках Баска и в последнюю очередь взялись за мои. Пока терли губками, я пояснял:

Конечно, в случае необходимости он подождет. Аббатиса печально улыбнулась и сказала, исправляя допущенную оплошность:

– Скажем так, я покорнейше прошу вас дать мне несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

— Работающий гоблин — невидимый гоблин. Скользнешь по полотеру взглядом — и забудешь. Дальше себе идешь. И нехорошего для нас вопроса не возникает — чего это три гоблина забыли посреди ночи в одном из самых опасных коридоров Окраины? Глянул на губки в их заскорузлых рабочих руках и сразу ясно — задание системы выполняют. Рассчитывают на дополнительное групповое задание вот и встали пораньше.

– Я даю их вам… Но не забывайте, у нас каждая минута на счету.

— У кого вопроса не возникает?

— Сами подумайте — кто сегодня не получил дорогой и важный товар?

Элевсия де Бофор направилась к двери, спрятанной за занавеской. Она шла впереди мужчины вдоль длинной лестницы, вырубленной в камне, которая вела к тяжелой двери, запертой на висячий замок. За этой дверью от глаз мирян и монахинь была спрятана ее личная библиотека, одна из самых богатых, но и одна из самых опасных для христианства. Графы и епископы Шартрские, ученые, не говоря уже о королях и принцах, а также о простых рыцарях, на протяжении нескольких десятилетий пополняли ее произведениями, привезенными со всех уголков света. Некоторые из этих книг были написаны на языках, непонятных аббатисе, несмотря на ее огромную эрудицию. Она была тайной хранительницей этой науки, этих книг, о которых часто забывали наследники или потомки дарителей. Порой, дотрагиваясь до обложек, она вздрагивала от внезапного испуга. Ведь аббатиса знала – она читала об этом на латыни, по-французски и даже по-английски, которым более или менее хорошо владела, – что в некоторых из этих книг скрывались тайны, не предназначенные для посторонних. В трех-четырех книгах (а, возможно, и во многих других, поскольку она не понимала ни греческого – языка, который мало употребляли, вернее, немного презирали в то время, – ни арабского, ни египетского, не говоря уже об арамейском языке) приводились рецепты таинственного эликсира вселенной. Эти тайны следовало скрывать от людей, и никакая власть, кроме власти святого отца, не могла поколебать ее уверенности. Тогда почему бы их не уничтожить, просто-напросто не обратить в пепел? Многие ночи напролет она задавала себе этот вопрос, вставала, намереваясь броситься к огромному камину библиотеки и разжечь там огонь, но потом вновь ложилась, не в силах довести до конца свой план. Почему? Потому что книги были знанием, а знание священно, даже если оно дурманит голову.

— Наркота — понял Баск.

— Верно. Наркота.

Аббатиса устроила гонца как можно удобнее и отперла другую дверь, ведущую в коридор. Она осторожно выглянула в проем, желая убедиться, что никого не встретит на своем пути, затем вышла и быстро запрела за собой дверь. Она быстро двигалась по направлению к кухне, чтобы взять там кувшин с водой, буханку хлеба, немного сыра и несколько ломтиков копченого сала, ведь гонец должен был немного подкрепиться и восстановить свои силы после долгого пути. Она кралась словно воровка, прижимаясь к стенам, прислушиваясь к каждому звуку. Она боялась, что ее застигнут врасплох.

Дарящие забвение и отрешение таблетки нужны всегда и никогда не залеживаются. Мигом улетают. Отличный ходовой товар. Но вот беда — доставка новой партии таблеток не состоялась. Такие вещи без предупреждения не доставляются. Курьера ждали. Но он не явился. Сначала получатели наверняка посчитали, что курьер просто задерживается. И считали так до позднего вечера. Каковы дальнейшие их действия?

Позади раздался радостный голос. Аббатиса обернулась, невероятным усилием воли заставив себя улыбнуться в ответ на слова Иоланды де Флери, сестры-лабазницы. Молодую женщину сопровождала Адель де Винье, хранительница зерна. Иоланда де Флери была маленькой, кругленькой, все время пребывала в хорошем настроении, которое, казалось, ничто не могло испортить. Она спросила:

Тут уже начинается территория зыбких и малообоснованных предположений.

– Матушка, куда вы так спешите? Можем ли мы избавить вас от хлопот?

Я посчитал, что кто-то из покупателей решит послать гонца. Расстояния невелики. Вдруг с курьером что-то нехорошее случилось? Могли до них дойти слухи и о кровавой зачистке гнезда плуксарных ксарлов. Совпадение-то прямо нехорошее. Вдруг в то время там проходил чуть задержавшийся улыбчивый Ладос и его ранили или убили прорвавшиеся плуксы? В любом случае проверить не помешает.

– Нет, дорогие дочери. Меня охватила неожиданная, но сильная жажда. Это из-за хозяйственных книг, несомненно. К тому же, дойдя до кухни, я разомну ноги.

Кого я ждал?

Кого-то чуть серьезней банальной шестерки. Кто-то в меру осведомленный. Сам дилер ни за что не отправится в путешествие — у него бизнес, ему некогда шлепки по коридорам снашивать. Он или они — если покупатели связались друг с другом — пошлют одного-двух внешне ничем не примечательных гоблинов. Туповатых, но не болтливых. Осведомленных ровно настолько, чтобы знать дорогу, описание внешности нужного контакта и насколько вежливо с ним нужно общаться.

Пошлют ли их сегодня?

Тут пополам на пополам. Зависит только от одного — есть ли еще товар в наличии. Серые таблетки уже кончились или на исходе — мы вскоре дождемся бодро чапающих гоблинов. Запаса хватит еще на пару дней — они продолжат ждать еще сутки и, так и не дождавшись, отправят гонца.

Это первый вариант — где действия предпринимают покупатели.

Но ведь есть еще и продавец.

А вот у него нетерпения должно быть куда больше — таблетки отправлены, а денежки так и не звякнули в банкомате. Не футболками же за таблетками рассчитываются. Ни денег, ни курьера — тут поневоле заволнуешься. И снова — я не знаю привычных им временных лимитов. Вдруг покойный Ладос имел обыкновения ночевать на конечном пункте маршрута и трогаться обратно утром? Тогда и покупатель сейчас спит себе спокойно и даже не подозревает, что курьеру конец.

Ну и третий — труп Ладоса стопроцентно уже обнаружен. Просто до нас весточка не дошла. Но дохлого курьера нашли и слушок об этом по Окраине пополз. Кто-то его опознал, вякнул покупателям или продавцу. Если новость дошла до покупателей — они опять же пошлют гонца. Оповестить о смерти курьера и попросить выслать еще одну партию волшебных таблеток.

Элевсия проводила взглядом женщин, исчезнувших за поворотом коридора. Конечно, она была уверена в своих сестрах, даже в послушницах, и в большинстве прислужниц-мирянок, посвятивших свою жизнь служению Господу. Несомненно, она могла бы разделить бремя тайны с некоторыми из них. Например, с Жанной д\'Амблен, верной среди верных, образованной, не питающей иллюзий относительно мира, но все же сохранявшей оптимизм. Все эти достоинства, а также твердость характера побудили Элевсию доверить ей опасную миссию казначеи.[25] Аделаида Кондо тоже была союзницей. Ее окрестили под этой фамилией после того, как девочку нашел бондарь на опушке леса Кондо. Ей было всего несколько недель, две или три, никак не больше. Мужчина, которого такая находка вовсе не обрадовала, принес младенца в Клэре. Он мог бы пройти мимо, но жалобный писк голодного младенца растрогал бондаря. Аделаида, хотя совсем юная и очень впечатлительная, не раз доказывала свое достойное похвалы упорство, подкрепленное непоколебимой верой. Бланш де Блино, благочинная, которая помогала аббатисе и исполняла обязанности приора, уже давно была ее наперсницей. Бланш была очень пожилой женщиной, что служило весомым козырем: она забывала многое из того, что ей рассказывали. Даже Аннелета Бопре, сестра-больничная, несмотря на свою сварливость, входила в число тех, на кого Элевсия могла рассчитывать. И напротив, аббатиса немного опасалась Берты де Маршьен, экономки,[26] которая занимала эту должность, внушавшую всем страх, еще до прихода Элевсии в аббатство. Даже внешнее благочестие не могло скрыть язвительный характер Берты. У нее, некрасивой бесприданницы, не было иного выхода, кроме как уйти в монастырь. Конечно, будь ее воля, она отдала бы предпочтение миру.[27]

Дошла ли новость о смерти Ладоса до его хозяина? Тут не угадать. Но если я прав, и хозяин Ладоса сидит под Гиблым Мостом… вряд ли там хорошо работает информационная служба.

Нет, решительно нет… Тайна всегда защищена надежнее, если о ней никому не известно. А потом, по какому праву она будет докучать этим женщинам, по-дружески относящимся к ней, опасными откровениями, взваливать на них столь тяжелое бремя? Это было бы верхом эгоизма. Ни одна из сестер не должна видеть этого человека. Он покинет монастырь так же, как пришел, как тайна, вызывающая беспокойство.

И…

Элевсия срезала свой путь на кухню, пройдя через гостеприимный дом,[28] расположенный между банями и хранилищем вина. За исключением Тибоды де Гартамп, сестры-гостиничной,[29] и, возможно, Жанны д\'Амблен, не давших монашеского обета, аббатиса вряд ли могла здесь кого-либо встретить в этот час. Она не заметила маленькой тени, притаившейся за одной из колонн, обрамлявших вход в учебный зал.

Моя натирающая предпоследнюю настенную цифру рука дрогнула, но не замерла. Повернув голову, бросил безразличный сонный взгляд на коридор, глянул на две целеустремленно шагающие фигуры. С тем же безразличием отвернулся и спокойно дотер цифру. С кряхтением поднялась с пола Йорка, закончившая обрабатывать длинную синюю стрелку. Окликнула Баска, который, «краев не видя», продолжал методично тереть стену, далековато удалившись от огромной красной цифры «29М».

Клеман колебался. Ему было стыдно за то, что он инстинктивно спрятался. Поведение матери аббатисы вызывало у него изумление. Зачем так осторожничать, скрытничать в собственном монастыре?

Задание выполнено. Для получения денег достаточно вернуть губки в химпот и я стану богаче на пятнадцать солов. Молча передал губку Йорке, та с нескрываемой обидой громко пробурчала:

Вернувшись в свой кабинет, Элевсия де Бофор села за массивный дубовый стол. Кончиком указательного пальца она отодвинула от себя письмо. Листок хранил следы двух сгибов и казался безобидным, затерявшись среди хозяйственных тетрадей, в которые мать аббатиса скрупулезно записывала все события, происходившие в их жизни: пожертвования, урожай, количество бочек и качество вина, хранившегося в подвале, кубометры срубленного, полученного, преподнесенного в дар леса, рождения или убыль в голубятне, объем навоза, предназначенного для удобрения земли, имена посещенных больных или умерших, собранные налоги, меню сестер и выдача им нового белья. Еще полчаса назад эта работа раздражала ее. Она отлынивала от нее, спрашивая себя, какую пользу могут когда-нибудь принести эти бесконечные перечисления, которые она так старательно записывала. Полчаса назад она еще не знала, что вскоре будет тосковать по этой неблагодарной работе. В течение этого крошечного получаса ее мир рухнул, а она даже не заметила предвестников катастрофы, нарушившей покой ее кабинета.

— Опять я губки возвращаю. Почему всегда я? А?

На аббатису навалилась жуткая печаль. Она, бессильная, присутствовала при разграблении этой тихой гавани, укрывавшей ее вот уже пять лет.

— Потому что бабы тупые — получила она неожиданный ответ.

Все эти образы, которые ей удалось обуздать, вернее изгнать… Все эти чудовищные ночные кошмары, неужели они вновь станут ее преследовать? Непонятные сцены, такие жестокие, такие кроваво-красные, такие ужасающие, вновь возникли в ее воображении, а она не могла их прогнать. Когда-то она думала, что обезумела, что демон насылал ей адские видения, чтобы мучить ее. Ничто не спасало ее от этих леденящих душу галлюцинаций. Она ночи напролет молила Пресвятую Деву избавить ее от этих кошмаров. Когда она ушла в монастырь, Пресвятая Дева исполнила ее просьбу. Ей почти удалось напрочь забыть о них. Неужели они снова повторятся? Лучше умереть, чем вновь пережить это.

На пыточном ложе на животе лежала женщина. На пол медленно стекала кровь из ее иссеченной спины. Женщина стонала. Ее длинные светлые волосы слиплись от пота и крови. Чья-то рука скользила по изможденной плоти и сыпала в раны грязно-серый порошок. Женщина забилась в конвульсиях, потом стихла, потеряв сознание. Вдруг Элевсия увидела ее мертвенно-бледный профиль. Она. Это была она сама. Именно это видение прежде преследовало ее ночь за ночью в течение многих месяцев. И тогда Элевсия решила постричься в монахини.

Не от нас. От одного из пары поравнявшихся с нами обыкновеннейших на вид средней руки орков. Одинакового роста, одинакового телосложения, поразительно похожие друг на друга не только одеждой, но и внешностью. Не знай я, что тут невозможно завести детей, предположил бы, что это отец с сыном. И случай из тех, где сын весь в отца. Даже мировоззрение схожее — молодой с готовностью заржал над мыслью старого.

Это было всего лишь ужасным воспоминанием. Необходимо себя в этом убедить, неоднократно повторяя. Сердце было готово вырваться у нее из груди. Она взяла послание кончиками пальцев и заставила себя успокоиться. В десятый раз она прочитала:

Я с большим интересом глянул на держащую губки Йорку. Та сгорбилась, отвернулась, поспешно потопала к химпотам. Продолжая смеяться, орки шли за ней. Они не заметили с какой силой Йорка сжала в руках губки. По ее побелевшим пальцам стекала выдавленная бурая жижа — а эти губки выжать ой непросто. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова.

Hoc quicumque stolam sanguine proluit, absergit maculas; et roseum decus, quo fiat similis protinus Angelis.


— А этот слепой — проявил наблюдательность молодой орк, проходя мимо зомби, состроившего свою уже фирменную гримасу. Убойной микс из беспомощности, растерянности и испуга. Пустая глазница таращится в пустоту, побелевший глаз часто моргает.

Сегодня ее настигло то, чего она опасалась на протяжении многих лет.

— Слепой, тупая и… — меня лениво осмотрели.

Что ответить на этот ультиматум? Могла ли она притвориться, будто ничего не знает, ничего не понимает? Что за глупость! Что значила ее кровь по сравнению с другой, божественной кровью, которая смывает все прегрешения? Так мало, ничего.

Она принялась выводить высокие буквы ответа, который выучила наизусть. Она часы напролет повторяла его как заклинание, думая, надеясь, что никогда ей не придется писать:

Я смотрел в пол, медленно шагая за Йоркой и считая шаги — сколько там до перекрестка?

Amen. Miserere nostri. Dies ilia, solvet saeclum infavilla [30].


Ледяной пот пропитал кайму ее накидки. Элевсия задрожала, перо выпало у нее из рук. Она вновь взяла его и продолжила:

— …и тупой… — заключил орк, отворачиваясь от меня.

Statim autem post tribulationem dierum illorum sol obscurabitur et luna non dabit lumen suum et stellae cadent de caelo et virtutes caelorum commovebuntur [31].


— А может он глухой?

— А может глухой. И тупой.

От усталости закрывались глаза. Грязное рубище вызывало у него тошноту. Впрочем, гонец привык к этим бесконечным путешествиям, к выполнению этих изматывающих миссий в разных обличьях. Порой он много лье спал, склонившись к шее коня, вручив свою судьбу, свой путь ногам несшего его животного. Однако на этот раз он был вынужден путешествовать инкогнито, а в этих бедных краях лошадь сразу же привлекла бы к себе внимание. Шквал радости захлестнул его. Он служил связующим звеном между сильными мира сего, между теми, кто определял будущее грядущих поколений. Он был посредником, необходимым инструментом. Без него воля осталась бы простым желанием, несбыточной надеждой. А он материализовывал волю, придавал ей форму, делал ее реальной. Он был скромным творцом будущего.

Он не прошел и пятидесяти туазов* за оградой Клэре, как звук легких, быстрых шагов заставил его обернуться. Женщина в белом платье догоняла его. Ивовая корзина, висевшая у нее на руке, слегка раскачивалась.

И снова смех. Ненормальный смех. Ребятам очень хорошо. Поэтому они такие громкие, развязанные и веселые. Идти все же километры по однотипным коридорам. Скучно. Вот и приняли что-то.

– Боже мой! – задыхаясь, сказала она. – Я не должна находиться здесь, но вы брат. Наша матушка… Ну, я действую по собственной инициативе. Вы так измучились. Почему бы вам не провести ночь в нашем гостеприимном доме? Мы часто принимаем путников. Я трещу как сорока… Это потому что я очень смущаюсь. Держите…

Куда свернете, весельчаки?

Она протянула ему собранную провизию и, покраснев, объяснила:

Они свернули к Гиблому Мосту.

– Я сказала себе, что если вас приняла наша чудесная матушка… значит, она уверена, что вы друг. Я хорошо ее знаю… У нее столько работы, на ней лежит такая ответственность. Я уверена, что она накормила вас, но ничего не дала с собой в дорогу.

Я замедлил шаг, смотря, как удаляются потенциальные источники информаторы. Они или нет? С тем же успехом это могли быть направляющиеся повеселиться в город работяги. Хамят, да. Но одно дело за это морду набить… и совсем другое…

Он улыбнулся. Женщина верно угадала. Она была довольно хрупкой, но в каждом ее жесте чувствовалась неординарная сила. Любезная сестра, открывшая лицо и ради него нарушавшая запрет покидать монастырь, служила лучшим доказательством, что его усталость была не напрасной, что Христос жил в них.

– Спасибо, сестра моя.

— Спускаться сразу?

– Аделаида… Я сестра Аделаида, келарша. Тише… Не стоит этого говорить… Понимаете, я не должна была выходить, я не получала приказаний… Это обыкновенная забывчивость. Я ее исправляю, только и всего. Ничего другого, в этом нет моей заслуги… И все же я рада, что могу предложить вам эту скромную провизию, ржаной хлеб, бескорковый, но зато очень сытный, бутылку нашего сидра – вот увидите, он превосходный, – козий сыр, несколько фруктов и большой кусок пряного пирога, я сама его испекла… Говорят, он вкусный…

— Нет. Я скажу.

Она засмеялась, а потом смущенно призналась:

Чуть ускорившись, начал догонять замолчавших орков. По пути схватил за плечо зомби, пробормотал:

– Я очень люблю кормить людей. Это, конечно, слабость, но я не знаю ее причины. А потом, она доставляет мне удовольствие… – Внезапно раскаявшись, она укорила себя: – Да, я не должна была этого говорить…

— Когда? Не шепчи. Отвечай спокойно, чуть приглуши голос.

– Но вы сказали. Это прекрасно – кормить людей, особенно бедных. Благодарю вас за ваши дары, сестра Аделаида, они просто бесценны…

— Сумрак через три минуты здесь. На две минуты. Через пять — в девяносто седьмом. На тридцать две минуты. Но в двадцать девятом через четыре минуты. Потом сумрака не будет двадцать три минуты. А они уходят…

Внезапно обрадовавшись этому интимному разговору, отвлекшему его от тяжелых мыслей перед изнурительным путешествием, он добавил:

А они уходят и быстро. До Гиблого Моста двести шагов с небольшим. И если они удалятся слишком далеко — не успеем их утащить по сумраку до девяносто седьмого.

– Даю вам слово, что все это останется между нами, как милая тайна, которая будет связывать нас на расстоянии.

Как заставить их задержаться и при этом не вызвать подозрений?

Да легко. Просто воспользоваться ими же брошенным кончиком веревки.

— Эй! Ушлепки! — мой голос был почти неразборчив, я старательно «зажевывал» слова. Но злость в моем голосе звучала отчетливо. Ее я подчеркнул, выставил напоказ. Как и почти пустую бутылку самогона, зажатую в руке — Клоуны! Кто тут тупой, а? Ты меня тупым назвал?

Молодой обернулся сразу. Старший чуть позже, поворачиваясь с нарочитой неспешностью. Я пошатнулся. Баск вцепился мне в плечо, потянул назад, умоляюще забубнил:

— Оди… не надо, Оди. Они пошутили. Просто пошутили. Чего ты завелся?

— Они ее тупой назвали!

— Не надо, Оди. Пошли.

— Он точно тупой — уверенно заявил молодой сверля меня угрожающим взглядом — Клоуны, говоришь? Ушлепки? — его взгляд скользнул по потолку. И над нами с гудением проехала полусфера.

Услышавший ее Баск всерьез запаниковал, начал дергать с утроенной силой, торопясь увести своего пьяного придурка друга пока его не изувечили. В руке молодого сверкнул нож.

Левша. Нож держит неправильно. Стойка неправильная. Да стойки вообще нет. Зато челюсть выпячена так, что можно под ней от дождя прятаться.

— Сюда иди — велел он, приглашающе взмахнув ножом — Что ты там вякнул?

Глянув в свою очередь на потолок, я сжался и попятился. Нервно улыбнулся, оглянулся. Этого достаточно. Стоит оглянуться — и большинство решит, что ты ищешь путь бегства. Еще шажок назад. И крепкая рука схватила меня за плечо, дернула, перед глазами заплясало лезвие ножа:

— Протрезвел что ли? Я тебя, сука, слепым сделаю! Нож в глаз воткну и проверну! Проверну, сука! Глаз твой гребаный с мясом выверну и сожрать заставлю! Ну?! Ты ведь наехать хотел? Так продолжай! Раз начал — заканчивай.

— Уже можно, командир — выпрямился Баск, возвращая лицу обычное выражение.

— Ага — сказал я и глянул на молодого, что еще ничего не понял — Эй. Ладоса я убил. Таблеток не будет.

Орк застыл. Выпучился. Не осталось ни малейших сомнений — он в курсе, кто такой Ладос и о каких таблетках идет речь.

— Вы его… ЫК!

Шило вошло в левый глаз. По рукоять. По ней я и добавил резкий удар основанием ладони, вбивая рукоять следом за жалом. Перехватил начавшую обмякать ладонь, забрал нож. Молодой почти умер, но еще стоял. Только-только начали подгибаться ноги. Обогнув его, прыгнул к старому, шагнул мимо, на ходу нанося удар рукоятью ножа по основанию черепа. Удар несильный, но резкий. Орка «выключило», он сунулся вперед, метя лбом в пол. Я поспешно подхватил, удержал. Лбом в пол нельзя. Пока что. Уложив, схватил его за ноги, потянул за собой, стараясь догнать Баска, тащащего труп. Будто в догонялки играем…

Добежали до перекрестка, круто свернули налево, промчались сорок шагов по двадцать девятому и залетели на девяносто седьмую тропку. Тут уже ждала Йорка, держащая наготове смотанные с лямок метровые отрезки веревки. Передала веревку мне и побежала к дальней стороне коридора. Чтобы загодя предупредить о прохожих. Середина ночи, тут безлюдно. Но фактор неожиданности исключать нельзя никогда.

Только начал связывать руки старому, как внезапно задергался в агонии молодой. Живучий…. Шило пробило ему тоннель в мозгу, а он продолжает ногами дрыгать. Да агония ли это? Он пытается встать. Навалившись, сжал руки на горле, придавил весом своего тела. Баск, ощупав лицо жертвы, воткнул шило во второй глаз.

— Дави!

Он надавил всем весом, утапливая шило в черепе. Брыканье затихло. Ну не глотку же резать? Я уже устал от крови отмываться. Вернувшись к старому, на этот раз без помех связал его по рукам и ногам. Облегченно выдохнул — эта часть задуманного прошла успешно. Баск задумчиво сидит над мордой дохлого орка — размышляет как сподручней шила из глазниц добывать. А их ведь еще протирать надо…

Ткнул пальцем орку в точку между носом и верхней губой. Ноль реакции. Нажал сильней. Ноль реакции. Распрямил его левую кисть, уложил на пол. Что есть мочи долбанул по ногтю левого мизинца рукоятью ножа. Хрустнуло.

— А-А-А!

— Доброе утро, проводник — улыбнулся я безумно выпученным глазам.

— Дай жить!

Ему удалось меня удивить, признаю. Я ожидал угроз или мольбу. А тут странное, но очень искреннее «Дай жить!». Звучит как требование замешанное на безумном желании не умирать. Какое-то местное универсальное выражение?

— Да живи на здоровье. Ответишь на все вопросы, проведешь куда надо — и вали на все четыре стороны, гоблин. Как тебя зовут?

Баск понял, что испачкаться все же придется и с сокрушенным вздохом принялся ковыряться ножом в глазнице дохлого орка. Дело непривычное, а он слепой… получалось с брызгами, звуки доносились мерзкие, глубоко ушедшее шило покидать теплую и влажную мозговую норку не хотело, зомби прилагал все больше усилий, сослепу наклонившись слишком сильно и почти касаясь ужасных ран носом. Со стороны и не понять, чем занят зомби — шило достает или свежие мозги высасывает через трубочку. Старый орк, увидев все это прекрасно освещенное безобразие, часто закивал, выражая полную готовность к сотрудничеству.

А какой у него выбор? Глупо думать, что его кто-то испугается или не захочет причинять ему излишнюю боль — вон наглядный пример на полу коридора с выпотрошенными глазницами валяется.

— Куда шли?

— Под мост — орк сфокусировался глаза на моих губах, замер, стараясь не пропустить ни слова.

Повезло — он очень хочет жить. И постарается быть прилежным мальчиком, чтобы не вызвать нашего гнева.

— Там кто?

— Тролс.

Все же тролль…

— Больше о нем. Отвечай подробней, но быстро. Он ваш главный?

— Нет. Главный Пит. Из пятнадцатой кляксы. Сегодня не пришла доставка, он отправил нас проверить. Меня и Крока.

Мы дружно покосились на труп Крока. Уловив паузу в разговоре, Баск вскинул на секунду лицо и вновь вернулся к работе. Успел все же подбородок испачкать… Старый орк заторопился:

— Курьер новый, поэтому забеспокоились. А старого Пит в червя превратил — за воровство. Вот и подумали — может Тролс рассердился и курьера посылать передумал — старый то из ихних был. А Пит без спроса ему лапы обрезал. Крутовато загнул. Вот мы и пошли…

— Кто такой Тролс?

— Через него все с городом работают. Он с каждой сделки себе процент берет небольшой.

Все же настоящий тролль — взимает плату с каждого проходящего через его мост…

Я задал еще с десяток вопросов. И с каждым новым ответом получал все больше слова и все меньше интересующей меня информации. Старый орк мало что знал. У босса Пита он стоял за левым плечом, задания выполнял добросовестно и без фантазии, лишними знаниями не интересовался, занимался только своим делом, свободное время проводил в веселых заведениях. Свое занятие считал обычной работой, старательно это подчеркивая. Занятие мол скучное, заработки невелики, никого зря не калечит, специально жизнь гоблинам не портит, со всеми поддерживает ровные отношения, зарвавшихся молодых новичков осаживает, не позволяя слишком уж разгуляться. Сегодня случайно можно сказать нагрубил. Так и то — не нас же обидел, а бабу тупую вскользь задел. Так ведь разве ж это не так? Кто бабу умной назовет? Ну если в корень взять — что бабы могут?

Про Тролса он слышал давно. Слухи про него ходят один другого ужасней. Прозвищ тоже хватает. Пожиратель гоблинов, Кромсатель, Чудище, Тролль, Псих, Туманник. Его мало кто видел на самом деле, а те, кто видел, предпочитали молчать. Да и о ком говорить? Живет за тридевять коридоров, работает передаточным узлом, в гости ни к кому не ходит, если что-то надо передать — посылает гонца, а сам тумана не покидает.

Тумана?

Да. Тумана. Про Тролса мало что известно достоверно, но этот факт никогда и никем не оспаривается — он не покидается тумана Стылой Клоаки. Никогда.

Почему?

А хрен его знает. Не зря же Туманником кличут.

Как к Тролсу попасть? Где живет?

А тоже — хрен его знает. Тролса дураком точно не назвать и где его логово никто не знает. Есть процедура. Простая настолько, что справится даже баба. В нужный момент спуститься за край каньона, уложившись в три минуты преодолеть отмеченную желтым тропку и нырнуть в туман. Нащупать натянутую веревку, держась за нее дойти до второй опоры моста. Там на веревочке висит большой болт. Им ударить по опоре три раза, выждать пару секунд и ударить еще трижды. После чего ждать — придут и проведут чуть дальше. Как придут — сказать пароль. Доведут до места для переговоров, вроде как. Туда явится голос Тролса и можно будет все спокойно обсудить.

Кто явится? Голос Тролса? Ты не оговорился?

Так Пит сказал — появится голос Тролса, спутать с другим нельзя, описать тоже, сами поймете. Услышали Тролса? Сразу переходить к делу, ни в коем случае не требовать, чтобы Тролс показался. Сообщить о том, что курьер не явился, узнать причину, получить партию таблеток — лучше двойную — и возвращаться обратно тем же путем. Главное — ни в коем случае ему не угрожать. Даже намека такого не делать, из себя крутых не строить, разговаривать спокойно и ровно. Не даст таблеток — не спорить, не требовать. Закончить разговор — и уходить. Больше про Тролса он ничего не знает.

Таблетки что делают? Ходовой товар?

Шутишь? Улетают мгновенно. Да он и сам любит принять одну раз в три дня. Кто же не хочет в прошлой жизни пожить? Кто не хочет вспомнить?

— Вспомнить? — я не пытался скрыть зазвучавшую в голосе заинтересованность.

Но старый орк был только рад моему интересу, был рад стать более полезным.

— Вспомнить! И кайф дают и блокаду в башке пробивают! Но штуки опасные!..

Поглядывая на часы, внимательно слушал откровения наркомана со стажем, что за полторы недели полностью отказался от прежних колес и перешел только на мемвас — так назывались невзрачные серые таблетки, что быстро молниеносно захватили рынок. Первая пробная партия появилась двенадцать дней назад. Продажи в первый день пошли вяло. Но за вторые сутки они продали все до единой таблетки. Взяли двойную партию — и ее тоже реализовали за двадцать четыре часа. Ладос, новый курьер, сегодня должен был доставить шестую партию таблеток.

Мемвас имел удивительные свойства. Обычный наркоманский кайф — яркий, мощный и приливный — длился всего-то часа два. Ну три. Но в следующие сутки, пока мемвас еще держался в мозговой ткани, тебя накрывали ярчайшие флешбэки.

Оттирающий от грязи пол гоблин вдруг видел себя выходящим на крыльцо большого дома, держа за руку смеющуюся дочь — он знал что это его дочь, что ей четыре года — сзади слышался чуть обеспокоенный голос жены напоминающий, что им нельзя снимать пластыри прикрывающие места вживления чипов….

Таскающая ведра с серой слизью грязная однорукая гоблинша вдруг испуганно прижималась к стене коридора — мимо нее медленно пролетает опускающийся грузовой дрон, тащащий яркий красный контейнер с белой эмблемой. Синий дождь с силой хлещет по опускающемуся дрону, дымится мокрая бетонка, а она, стоя под прикрытием большого козырька, держа в руке умный зонт, напичканный датчиками, чуть отступает от подступающей воды на изящных каблучках. Обувь обошлась ей так дорого, что и вспоминать не хочется. Но разве стиль не стоит любых денег? К тому же эти туфли так подчеркивают линию ее бедер обтянутых облегающей бордовой юбкой…

Лежащий в отрубе орк подскакивает, слепо смотря перед собой, начинает выкрикивать никому непонятные указания, требуя немедленно перекрыть вентили с седьмого по одиннадцатый и понизить давление в трубе с охлаждающей смесью. Орк орет, уточняя координаты подлетающей бригады ремонтников, требует предупредить нижние уровни о несущейся волне ядовитой жидкости.

Ничтожный червь, получивший от более успешного друга полтаблетки мемваса, лежа на полу в луже дерьма и мочи, видит себя стоящим за барной стойкой, он умело работает шейкером, разливает коктейли, сдержанно улыбается роскошно одетым дамам и господам, мельком слышит голос знаменитой ведущей открывающей ежегодную двадцать четвертую церемонию по награждению…

Полурослик, прямо за ужином отключается от реальности Окраины и обнаруживает себя стоящим в задних рядах огромной нервно колышущейся уличной толпы перекрывшей центральную улицу. Они все как один смотрят на огромные мерцающие экраны — с них говорят о том, что есть способ спастись. Но для этого придется поступиться многим, придется добровольно отказаться от всех гражданских прав, от…

Воспоминания…

Одна беда — воспоминание появляется, будоражит, а затем бесследно стирается с памяти. О его же собственных воспоминаниях гоблину рассказывают те, кто был рядом во время флешбэка и слышал его слова. Иногда это был только диалог — с начальником, с женой, любовницей, парковщиком, клерком… И попавший во флешбэк зачастую передавал диалог, говоря за каждого из собеседников, будь то мужчина, женщина или ребенок. Он понижал и повышел голос, начинал частить, хрипеть, пищать, плакать и смеяться. Его лицо меняло десятки выражений за минуту — он жил ускоренной жизнью, проматывая получасовое воспоминание за пару минут. Кто-то в красках описывает место, где он когда-то был — величественные здания из стали, стекла и бетона, возносящиеся в серое туманное небо на километры, долины и холмы покрытые мертвой серо-бурой землей, химически зеленые моря с черной пеной…

Очнувшись же, он не помнил ничего. Но всей вновь оскопленной душой ощущал — только что, буквально на секунды, мемвас вернул ему некогда забранное, заблокированное. Мозг трясся в пароксизме ментальной жадности — верни! Верни! Заполни пустоту, сука! Верни! И единственное что хотел гоблин, орк или кем бы он там ни был — еще одну таблетку мемваса прямо сейчас. А лучше две — тогда приход ярче, сильнее, чаще! Три таблетки — это уже смерть.

Пока мы сидим сейчас в этом ночном коридоре, немалое число гоблинов сейчас видят радужные сны, живут в своих собственных отнятых воспоминаниях. А очнувшись, они ищут солы на мемвас и с такими же как они обсуждают способы продления и учащения воспоминаний, разрабатывают странные курсы приема таблеток — целая сразу, через три часа половину, через два еще половину, очнувшись, выпить сладкого компота, после чего рассосать под языком еще половину. Ни в коем случае ничего не есть. Надо быть голодным! Когда голодный — приход ярче!

И пусть частично, но этот метод срабатывают — воспоминания остаются в мозгу так долго, что хотя бы их часть «перезаписывается» мозгом. Старое становится новым и никуда не уходит. К тебе возвращается крохотная частичка прошлой жизни. И с каждым новым приемом кайф становится все слабее, а воспоминания чуть дольше.

Наркотик ли это? Или кайф — всего лишь не устраненная или специально оставленная побочка?

Не понять. Но мемвас уже покорил Окраину.

— Вот что такое мемвас, убийца — поморщившись, старый орк потер ушибленный затылок, облизал мизинец с размозжённым ногтем — Как тебя зовут?

— Тебе же выгодней не знать мое имя и номер.

— Я умру. Мы оба это знаем. Сначала верил. Казалось, есть шанс. Но нет… шансов у меня нет — усаживаясь, сказал орк и заглянул мне в глаза — Имя?

— Оди.

— Мое имя уже не надо никому. Тем более здешнее. Прежнее не помню. Но в воспоминаниях я был водителем воздушного лимузина. Возил важных господ с одной крыши на другую, парковался рядом со сверкающими над облаками поднебесными оранжереями. Сквозь их стекла видел сотни больших оранжевых плодов покачивающихся на усыпанных листьями ветвях. Видел детей — своих, играющих внутри бетонных коробок с торчащими из стен уродливыми металлическими грибами фильтров и чужих, там наверху, бегающих в садах по усыпанным белым песком дорожках… Раз уж мне не жить — позволь уйти иначе. Три… нет… четыре таблетки мемваса, пару глотков воды. Больше не прошу ничего.

Я заглянул в глаза старого орка. Посмотрел на внимательно слушающего Баска. Оценил наше местоположение. Медленно кивнул.

— Хорошо. Тебе повезло, старик — таблетки не с нами, но неподалеку. Баск. Посторожи.

— Сделаю.

— Главное не делай глупости, старик.

— Я не шевельну и пальцем. Мемвас… четыре таблетки. Хочу снова увидеть…

— Ты все рассказал про Тролса и дорогу к нему?

— Все что знал.

— Подними руки, привяжу их чуть иначе. А той мой друг слеп…

— Я же сказал — я не…

Всхлипнув, старый орк дернулся… и безвольно уронил голову на грудь. Не вынимая засевшего между ребер ножа, приподнял голову, закрыл ему глаза.

— Извини, старик. Тебе не повезло.

Таблетки на самом деле рядом. Четыре минуты туда — столько же обратно. Ну пара минут у капсулы. Но это беготня по коридорам, лишнее привлечение к себе внимания. Оставление живого противника рядом со слепым необученным парнем и нервной девчонкой стоящей на стреме. На такое я пойти не мог. Даже ради его воспоминаний о поднебесных оранжереях и детях играющих в бетонных коробках…

Вытащив нож, вытер лезвие о одежду покойника и встал. Поднявшийся зомби протянул мне шило, свое убрал за пояс, в руках держал поясную сумку молодого У старого при себе сумки не было, а в карманах обнаружился лишь аккуратно завернутый в чистую ткань пищевой брикет. Дважды ударив по стене рукоятью ножа, дал знать Йорке, что можно возвращаться. Еще через три минуты, предварительно тщательно осмотрев себя на предмет пятен крови, мы покинули коридор с трупами, вернувшись в двадцать девятый магистральный, подгадав так, чтобы остаться незамеченным полусферой наблюдения.

Как странно — раньше мы старались все время держаться на свету.

Теперь же мы стремимся оставаться в сумраке и ходим тропами смерти.

— Баск. Перескажи Йорке услышанное. Спускаемся в Клоаку сходу.

— Выжидать слепой зоны не будем?

— А чего нам бояться в этом случае? — поинтересовался я — Пусть система видит этот наш маршрут. Так что идем неспеша по центру тридцатого. Йорка, Баск — как настрой?

— Все в норме, командир.

— Я не пойму, для чего нам это надо. Тролль. Гиблый Мост.

— Все просто, Йорка — мы начали ломать сложившиеся мировые устои.

— Я не поняла.

Она, несмотря на свой страх, от удовольствия прикусила нижнюю губу и быстро сказала:

— Поймешь позднее. А пока просто верь мне.