– И это не ложный след?

Но такая концентрация требовала усилий, и она сдалась. Всегда лучше плыть по течению.

– Мне не хватает слов, чтобы выразить свое восхищение! – сказал Леоне. – Значит, нам придется дождаться девятого часа завтрашнего дня, поскольку новый год уже близок.

– Скажем так: его смерть могла послужить реализацией сразу двух целей.

Где-то далеко справа она заметила одинокую фигуру. Человек шел к ней.

В этот момент к ним подошла Сара, которая с трудом скрывала возбуждение.

– Скоро всенощная, – напомнила Аннелета. – Устраивайтесь в библиотеке. А я прокрадусь на кухню до того, как встанет наша добрая, но придирчивая Элизабо Феррон, сестра-трапезница, и принесу вам что-нибудь поесть. Потом я вас запру, а чуть позже вновь присоединюсь к вам.

Это был, как она догадалась, вильсон. Ей были хорошо знакомы их манеры. Не пугать пациента. Приближаться медленно и только после того, как он будет накачан успокоительным и затихнет.

– Джон, мы можем поговорить?

Вильсон оказался толстяком в белом костюме (неовикторианский стиль, жутко глупо, подумала Кил). Он наклонился вперед навстречу ветру и одной рукой придерживал панаму, чтобы ее не сдуло.

– Госпожа Эванс, – с широкой улыбкой сказал Чандлер. – Я надеюсь, что ваша поездка в Ричмонд получилась приятной и безопасной.

Кил узнала его. Она даже вспомнила его имя, впрочем, такое имя трудно было не запомнить. Доктор Макс Маркс.

– Давайте скажем так: она получилась необычной, – быстро сказала она. – Джон, мне вправду нужно с тобой поговорить.

Мануарий Суарси-ан-Перш, декабрь 1304 года

Он был ее консультантом, ее вильсоном в последний раз, когда она отключилась. А это означало, что она в Центре изучения болезненных пристрастий, Лимитед, который расположен в пригороде Нью-Вегаса.

– Могу я встретиться с тобой позднее, Бьюфорд?

Доктор Маркс поднял голову и приветливо помахал рукой.

– И ты изложишь мне свою теорию.

Аньес стояла лицом к камину, слабо обогревавшему неуютный общий зал. Она не соизволила повернуться и склониться в изящном реверансе перед своим сюзереном.

Комок отчаяния застрял в горле Кил. Ничто не было так способно наполнить ее душу черными водами печали, как помощь и ее бледная сестра надежда.

Когда Сара и Джон ушли, улыбка на лице Чандлера померкла. Неужели он уступил своего «неофициального» напарника Саре Эванс?

– Мадам… я… Ожье принес меня на всем скаку. Я…



* * *

Аньес подняла руку и срывающимся голосом потребовала:

Через несколько минут после того, как Сара вышла из своего кабинета, туда зашла судья Найт. Она уже собралась уходить, но в последний момент заметила стенограмму суда по делу Чанс вместе с приклеенной запиской Райта. Судья села в кресло Сары и принялась ее читать. Закончив, она поняла, что сотворила. Она попросила Райта поработать подольше. Он так и сделал, поздно покинул здание, и кто-то его убил. Ее бесценная стенограмма суда… До этого момента Найт не задумывалась о последовательности событий вчерашнего дня. Она судорожно выдохнула; казалось, воздух в легких душит ее. Положив стенограмму на место, Элизабет выскочила из кабинета.

К счастью, доктор Макс Маркс не относился к сердечным людям. Эти сердечные были самые худшие. Маркс же был угрюм, его черная борода и густые брови придавали ему выражение стоической обреченности.

Через минуту она уже мчалась мимо пораженного персонала в собственный кабинет. Оказавшись внутри, заперла дверь и окинула взглядом просторную красивую комнату с собственным камином. Здесь она сидела и придумывала стратегию дальнейших действий, размышляла о будущем. И это стоило молодому человеку жизни… Найт сбросила туфли на высоких каблуках, закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Да, — сказал он в ответ на ее критические замечания в адрес здешней виртуальности, — эффект, конечно, жалкий. Стоит только взглянуть на этих песчаных крабов. Они просто смехотворны. — Опустившись на песок рядом с ее шезлонгом, он снял шляпу и принялся обмахивать ею лицо. — Прошу меня извинить. Это должно восприниматься весьма болезненно, особенно таким знатоком, как вы.

– Три слова, мсье. Или вы забыли, на чем мы расстались? На чем вы покинули меня? Три слова, или навсегда уходите из этого мануария и наших жизней. Из моей жизни. Вы человек чести. Я знаю, что вы не будете мстить мне и моим челядинцам за то, что вы сами оказались неспособны выговорить эти слова. Я по-прежнему буду воздавать вам почести, выполнять свои обязанности и платить подать. Но этим и ограничится наше общение. Я жду, мсье!

Глава 39

Кил вспомнила, что его манера говорить всегда отличалась двусмысленностью. В его слова всегда были заложены зерна сарказма.

Святые небеса! Она отрезала ему путь к отступлению. Она пугала его так, как еще никто не мог испугать, даже когда ему было пять лет. В этом возрасте, как периодически напоминал графу его дорогой Ронан, он совершал безумные поступки и глупости. Позднее дамы – вернее, не совсем дамы, а потаскухи, – оказывали ему честь, находя его привлекательным.

Сара вернулась в свой кабинет и в течение тридцати минут рассказывала Джону о том, что ей удалось узнать.

– Когда Баркер перезвонит и сообщит имя адвоката, мы сможем с ним поговорить, и у нас появятся новые идеи.

— Мы на колесах, — сказал доктор Маркс, — у нас передвижное отделение, и поэтому, увы, наше оборудование не из лучших. В нашем распоряжении система АдРес. Но даже при этих условиях мы могли бы создать что-то получше, более совершенное, однако сейчас мы в упадке. В финансовом отношении прошедший год изобиловал неудачами, поэтому нам приходится довольствоваться второразрядным оборудованием.

Приятным воспоминанием о слабости прекрасного пола навсегда осталась молодая шлюха из Константинополя, которая подарила ему чудесную ночь в обшарпанной конуре лупанария большого базара. Она ничего не продавала, потому что он ничего не покупал. Она просто схватила его за руку, рассмеявшись: «Ты мне нравишься. Ты странный, дружок. Странный и нежный. Что еще надо такой девице, как я?» Вдруг став серьезной и робкой, она добавила, потупив взор: «Я знаю, о чем могу тебя попросить. Отблагодари меня утром так, словно я дама».

– Это было бы замечательно.

— Разве я не в больнице? — спросила Кил.

– Ты считаешь, что Майкл ездил в тюрьму, чтобы встретиться с Хармсом?

Утром он накрыл ее одеялом, поцеловал руку и прошептал:

Маркс покачал головой. «Нет. Это не больница».

– То, что парень сбежал, существенно все усложняет.

Кил нахмурилась. Почувствовав ее растерянность, Маркс положил руку ей на голову и внимательно посмотрел на нее прищуренными глазами.

У Сары вдруг возникла страшная мысль.

– Мадам, вы удивительный цветок, который я никогда не забуду. Покорнейше благодарю вас.

– Ты ведь не думаешь, что Майкл был как-то в этом замешан?

— Мы в бегах, Кил Беннинг. Вы не следите за новостями, будучи заняты другим, но дело в том, что компании вроде вашей излюбленной Виртваны выиграли крупную законодательную битву. Теперь им дана власть более агрессивно поддерживать базу клиентуры. Кажется, в законе сказано так: «защищать средства клиента от отчуждения третьими сторонами». То есть Виртвана может прийти и забрать вас отсюда.

– Мой брат не стал бы нарушать закон.

Взгляд прекрасных карих глаз следил за ним, когда он положил руку в карман, чтобы достать несколько монет. Но когда он вытащил руку, в ней ничего не было. Он осыпал ее лоб и ноги поцелуями, которые той ночью стоили дороже денье. Инстинктивно найдя дорогу к изящным чувствам, продажная и покупаемая, поруганная и осмеянная женщина обрела величие, которое подходило ей так же безупречно, как и расшитая золотыми нитями перчатка. Тревожно улыбнувшись, женщина сказала:

Кил моргнула, заметив мрачное выражение лица доктора Маркса.

– Ну, не сознательно…

— Вы ведь не станете всерьез думать, что кто-нибудь захочет… как это? …похитить меня?

– Если верить газетам, Хармс сбежал из больницы в Роаноке после того, как нашли тело Майкла. Но я не стану утверждать, что совпадение по времени случайно.

– Мсье… Если по странной случайности наши дороги вновь пересекутся… Окажите мне милость, узнайте меня. Я… Одним словом, с какой бы спутницей вы ни были, я забуду, где мы встретились и чем занимались. Представьте меня как… случайную знакомую, или мимолетное увлечение друга, или недостойную девицу, я не обижусь… Но только не делайте вид, будто не узнали меня.

Доктор Маркс пожал плечами.

– У тебя есть какие-нибудь гениальные логические выводы?

— Виртвана могла бы. Ради создания прецедента. Вы — хороший клиент.

– Мне кажется, я знаю, почему убили Райта.

Внезапно осознав, какая пустота окружала эту женщину, как она отчаянно боролась за свое существование, он смутился, решив преподнести ей подарок, но не золото или серебро:

— Неужели виртуальные магнаты поднимут шум из-за одного отморозка? Это бред.

– Почему? Из-за того, что он знал о Хармсе? И о том, что сделал Майкл?

Доктор Маркс вздохнул и, поднявшись, отряхнул песок с брюк.

– Нет, его убили из-за того, что он видел нечто важное. То, что ему видеть не следовало.

— Так вы заметили? Это хорошо. Способность распознавать чужой бред — благоприятный признак. Это означает, что есть надежда вернуть вам вменяемость.

Сара подвинула стул поближе.

– Мадам… вы оскорбляете меня! За кого вы меня принимаете? Если, как вы говорите, по странной случайности наши дороги вновь пересекутся, я прошу… нет, я требую, чтобы вы удостоили меня танцем или беседой. Уверяю вас, беседа не будет для вас обременительной, даже если вы будете не одна. Ну, мадам, дайте слово, немедленно. Только не давайте опрометчиво, ведь я его не забуду… ей-богу!



– Что ты хочешь сказать?

День за днем тянулся на берегу второсортного океана. Она жаждала чего-то такого, что заглушило бы Потребность. Сейчас она согласилась бы на примитивный симулятор «птица-в-полете». Что угодно. Какой-нибудь банальный «секс с дельфином»… или что-то абстрактное вроде красного цвета, перетекающего в синий со звуковым подкреплением.

– Кабинет Райта – твой бывший кабинет – находится в том же коридоре, рядом с кабинетом Майка. Стивен собирался работать всю ночь.

Женщина рассмеялась, от удовольствия, натягивая одеяло до самого подбородка. Он подумал, что сейчас она похожа на ту девушку, которой, вероятно, была до того, как ее продали на невольничьем рынке в Константинополе, одном из самых известных рынков Среднего Востока, где торговали белым товаром. Радостная, она мило жеманничала, когда согласилась на то, что всегда останется ее самым прелестным воспоминанием:

Сара тяжело опустилась на стул.

Она отдала бы десять лет жизни за игру в Обезьян и Ангелов, самый популярный пакет Виртваны. «Обезьяны и Ангелы» были не просто очередной метафизической смесью — для игроманов эта игра стала настоящей религией. Игрок начинал на изобильном острове Либидо, где все органы чувств услаждались безупречными симуляторами. Остров Либидо и сам по себе был неплох, отчего многие игроки долго, очень долго оставались на нем. Но что ставило «Обезьян и Ангелов» неизмеримо выше даже лучших из популярных игрушек, так это следующее: игрок духовно эволюционировал. Тот, кто достаточно быстро продвигался по Тропе, становился более отзывчивым, обретал способность к сопереживанию, к тонкому восприятию мира, постигал тайну Вселенной… и все это сопровождалось чувством эйфории.

– Верно. Я сама его попросила.

Кил следовало бы экипироваться должным образом. «Обезьяны и Ангелы» были виртуальностью с химической поддержкой, и экипировка, которую носили самые преданные ее поклонники, была лишена большинства защитных средств, настроена на высшую реальность.

– Танец или беседа? Как пожелаете, мсье. Да… вы требуете слово дамы… я даю вам его. Охотно.

– Нет, Найт дала тебе такое указание. И тело Райта обнаружили в парке, не находящемся на его пути домой. Чандлер сказал, что его убили между полуночью и двумя часами ночи. Если клерк собирался работать всю ночь, что он делал в парке?

Именно из-за этого Кил и оказалась опять в Центре.

– Ты считаешь, что кто-то отвел его в парк и убил?

— Все беды из-за порошка, который покупаешь на улице, — сказала Кил. — Мне просто нужно очиститься от него.

– Более того, кто-то выманил его из здания суда в парк и застрелил.

— Вы говорили это в последний раз, — сказал вильсон. — Вы же чуть не умерли, вы знаете об этом?

Она догнала его, когда он уже выходил из этой конуры, украшенной кроваво-красными тканями и безвкусными безделушками. С улицы врывался не умолкавший ни на секунду шум базара, его сделок, обменов и торгов. Голоса кричали, торговались, беззлобно оскорбляли друг друга. До них доносились надменные крики и отвратительный тяжелый запах «горных слонов»,[83] который, как говорили, обратил лидийскую армию в беспорядочное бегство.[84] Иногда они слышали нечленораздельную болтовню попугаев, которых торговцы заставляли по нескольку раз повторять одно и то же, набивая им цену. Ароматы корицы и мускатного ореха смешивались с затхлой вонью коровьего навоза и человеческих экскрементов, с испарениями мускуса и ириса, с металлическим запахом почерневших от мух баранов, висящих на крюках перед лавками. И все это создавало атмосферу, которую было невозможно спутать с любой другой: атмосферу чрева Константинополя. Продажная женщина, имени которой он не знал, прошептала:

Сара ахнула.

Кил почувствовала опустошенность. «Может, я хочу умереть», — сказала она.

– Значит, убийца был здесь?

Доктор Маркс пожал плечами. Несколько полупрозрачных чаек появились из ниоткуда, зависли над ними и, мигнув, исчезли.

– Помни обо мне! Помни! Я дала тебе слово. Потребуй его, когда мы снова встретимся, прошу тебя. Ради меня… Беседа, шербет с миндалем, медовая патока с лепестками роз, чашка чая, неважно, что ты предложишь мне в тот день.

Фиске кивнул.

— Ба, — пробормотал он. — Плохая виртуальная терапия, плохие пациенты, желающие умереть, плохой выбор карьеры. Кто не хочет умереть? У кого рано или поздно не появляется такого желания?

– Я не знаю, работает ли он тут, но уверен, что прошлой ночью он здесь побывал.

Он вновь поцеловал ей руки и прошептал, прижавшись к ее тонкой коже:

– Но что мог увидеть Стивен? Такое, что стоило ему жизни?



– Думаю, он видел, как кто-то вошел в кабинет Майка. Вчера Райт слышал, как Чандлер предупредил, чтобы никто туда не входил. Тот, кто пробрался в кабинет Майка, мог не знать, что Райт не ушел домой. Полагаю, здесь не принято рассказывать, что ты собираешься работать допоздна.

– Мадам, никогда не забывайте, что вы оказали мне честь. Вы совершенный солнечный луч, который будет освещать дорогу измученного путника. Да хранит вас Господь. Если мы когда-нибудь свидимся… Я без колебаний напомню вам о данном мне слове, даже если вы сочтете меня невыносимым грубияном. Уверяю вас, вам не удастся отделаться от моей настойчивости.

Однажды доктор Маркс сказал: «Вы готовы к купанию».

– Часто мы не знаем это до самого последнего момента – как, например, вчера вечером.

– Верно. Значит, кто-то направляется в кабинет Майка, чтобы найти нечто важное…

Он лгал. Он был уверен, что больше никогда ее не увидит. Однако будущее показало, что эти лживые слова были одними из немногих, которыми он гордился.

Было утро, полное фальшивого золотистого света. Ночи были черными, без сновидений, пустота, и выраставшие из них дни были бледными, неразличимыми. В этой невыразительности был свой смысл, монотонность этой виртуальности требовалась для исцеления.

– И что это может быть?



– Кто знает… Копии апелляции, которую забрал Майк. Телефонные сообщения, что-то в его компьютере…

На Кил был закрытый белый купальник. Ее консультант надел шорты в вертикальную черную полоску; он выглядел особенно забавно в своей попытке преодолеть комичность куполообразного живота и тонких ног.

– Но это же огромный риск. Охрана в здании работает круглосуточно.

Аделина вошла в просторный общий зал, неся кувшин вина, сдобренного пряностями, и хлеб, замешанный на сметане, яйцах и меду,[85] которые она быстро поставила на стол, прежде чем исчезнуть, смущенно бормоча:

Кил вздохнула. Она знала, что лучше не протестовать. Это было необходимо. Она взяла вильсона за руку, и они пошли к кромке воды. Песок сменил цвет с белого на серый там, где вода набегала на берег, и они вместе шагнули в пену, пахнущую солью.

– Ну, если человек знает, что на следующий день полиция тщательно обыщет кабинет Майка, у него очень мало времени, чтобы их опередить.

– Звучит разумно.

– Вот… мадам… я испугалась и…

Ноги почувствовали холод, когда вода обхватила их. Влажность была более чем виртуальной. Когда она наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, ее мышцы, дряблые и усталые, заныли.

– Итак, Райт что-то услышал или закончил работу над стенограммой, вышел из своего кабинета и на кого-то наткнулся.

– Как ты думаешь, если твоя теория верна, знал ли Райт человека, который его убил?

– Я по-прежнему жду.

Фиске вздохнул и откинулся на спинку стула.

Она знала, что машина сейчас тренирует ее. Где-то там ее реальное тело, истощенное от долгого пренебрежения, плавало в каком-нибудь шестифутовом бассейне, где тяжелые центрифуги вращались, чтобы создать дополнительную нагрузку. Легкие болели; плечи сводило судорогой.

– Думаю, знал. В противном случае он сразу поднял бы тревогу. И я видел, как Делласандро запер дверь кабинета Майка. На замке нет следов взлома. Значит, у того человека был ключ.

– Три слова? Вы хотите их услышать? – спросил граф.

– Но в таком случае кто-то должен был что-то видеть.



– Необязательно. Если убийца знаком с планировкой суда, он мог постараться сделать так, чтобы никто не видел, как он вышел из здания вместе с Райтом.

– Я требую их. Сейчас, мсье, вы говорите не со своим вассалом, а с дамой. И как велит обычай, у меня есть привилегия приказывать, даже вам, – сказала Аньес, так и не обернувшись к графу.

– Значит, это был человек, которому Стивен доверял.

Вечерами они разговаривали, сидя в шезлонгах и наблюдая, как океан глотает солнце, как облака становятся оранжевыми, а плохо раскрашенное небо покрывается пятнами, напоминающими розовый камуфляж.

Джон посмотрел на нее.

– Хорошо. Я принимаю и уважаю ваше положение. Три слова! Черт возьми! – выругался он, а потом продолжил: – Прошу прощения, порой я употребляю слова, не предназначенные для ушей прекрасного пола… Привычка, свойственная крестьянам и солдатам. Три слова… Вы требуете их, словно речь идет о сделке, которую легко заключить, ударив по рукам! Если бы это было так просто…

— Если люди — это способ Вселенной посмотреть на себя, — сказал доктор Маркс, — то виртуальная реальность — это способ Вселенной притвориться, что она смотрит на себя.

– Например, кто-то из судей?

В глазах Сары появился ужас.

— Вы, вильсоны, несправедливы к виртуальной реальности, — сказала Кил. — Но может быть, это естественная эволюция восприятия. Я хочу сказать, что все, что мы видим, является производным того оборудования, с помощью которого мы видим. Биологического, механического, какого угодно.

Аньес не шелохнулась, ничего не сказала. Она стояла неподвижно как статуя.

– Я многое готова принять, но только не это. – Неожиданно у нее возникла новая мысль: – Может быть, Маккенна? Стивен ему доверился бы – ФБР и все такое…

– Но как Маккенна может быть вовлечен в эту историю?

Доктор Маркс фыркнул.

– Да помогите же мне в конце концов! – взмолился он.

– Я не знаю. Но он первый, о ком я подумала.

– Потому что он не имеет отношения к суду и к тому же ударил меня?

— Ба. Старый аргумент «все виртуально». Мне стыдно за вас, Кил Беннинг. Придумайте, пожалуйста, что-нибудь пооригинальнее. Мы, вильсоны, несправедливы к виртуальной реальности, потому что, куда ни глянь, везде увидишь мертвого философа. Мы видим их, и они выглядят не лучшим образом. Мы обоняем их, и они воняют. Вот наше восприятие, наша примитивная реальность.

Напрасно.

Сара вздохнула.

* * *

Вот уже несколько минут Артюс д\'Отон пытался сдержать безумный счастливый смех, готовый вырваться из груди, – он, который не смеялся целую вечность. Конечно, ситуация была чертовски раздражающей, выводящей из себя, но все же – боже мой! – он был счастлив. Эта женщина была умной, красивой и нежной, как ангел, и в то же время твердой и упрямой как осел. Стадо ослов. Он безумно любил ее, а она изводила его, хотя и не лишала надежды. Жизнь возвращалась к нему бурным потоком, ошеломляя и озадачивая его.

– Наверное. – Потом, вспомнив кое-что еще, стала рыться в лежавших на ее письменном столе бумагах, пока не нашла то, что искала. – Я могу назвать точное время, когда Стивен ушел.

Исцеление шло медленно, и монотонность, скука были той дырой, которую требовалось заполнить словами. Кил вновь заговорила о смерти родителей и брата. Они уже касались этой темы в последний раз, когда она лечилась, теперь вернулась к этому и вновь произнесла ту же фразу.

— Я богата, потому что они мертвы, — сказала она.

Хорошо. Сейчас он не должен был вступать в схватку с достойным врагом. Нет, ему просто нужно было убедить дорогую и желанную даму в абсолютной искренности и прочности своих чувств. Разумеется, ему, искусному фехтовальщику, было бы легче сразиться с тремя противниками. К сожалению, женщины лучше владели оружием любви. Они в совершенстве владели им, знали все его приемы. Неудивительно, ведь любовь – неважно какая – была делом всей их жизни. В глубине души Артюс хотел, чтобы это всегда было так.

Она взяла стенограмму, которую он оставил для нее – на ней стояли дата и время, – и подтолкнула стенограмму по столу к Джону.

Это было правдой, и доктор Маркс просто кивнул, глядя перед собой. Ее отец был богат. Он, его молодая жена и Калдер, брат Кил, погибли во время нелепой аварии на вертолетной площадке, когда они отдыхали в заповеднике Кипонд. Пункт о «единственном выжившем» в завещании отца позволил Кил унаследовать огромную сумму.

– Система обработки текста автоматически проставляет дату и время, потому что нам постоянно приходится иметь дело с несколькими вариантами текста. А так мы сразу можем определить, какой из них является последним.

В то время ей было одиннадцать… и она должна была погибнуть вместе с семьей, если бы в тот день не капризничала, отказавшись покинуть номер в отеле.

Терзаемый страхом, очарованный, на седьмом небе от счастья, он бросился в бой:

Фиске посмотрел на время.

Она, конечно, понимала, что не отвечает за случившееся. Но это событие не относилось к числу тех, с которыми вам хотелось бы жить. Вы бы тоже, естественно, стали искать мощный отвлекающий фактор.

– Этот текст распечатан в час пятнадцать ночи.

– Я люблю вас, мадам. Страстно, горячо, отчаянно. Ведь вы хотели услышать именно эти три слова? А то я могу повторять до бесконечности: вы моя надежда. Я себя презираю. Я жду вас. Я жажду вас. Клянусь своей жизнью. Клянусь своей душой. Сжальтесь, полюбите меня. Сжальтесь, будьте моей женой. Ах… Боже мой, эта фраза состоит из четыpex слов!

— Это хорошее извинение вашей страсти, — сказал доктор Маркс. — Если вы умрете, может, Бог скажет: «Я тебя не виню». Или: «Будь реалисткой. Жизнь трудна». Я не знаю. Ваша пагубная страсть существует в настоящем, а не в прошлом. И сама разрушительная страсть ведет ко все более разрушительному поведению.

– Правильно. Стивен закончил стенограмму, распечатал ее и положил на мой стол, после чего, вероятно, ушел.

Наконец Аньес повернулась и одарила графа такой прелестной улыбкой, какой он еще никогда не любовался. Игривым тоном она спросила:

Кил все это слышала раньше. Сейчас она почти не слушала. Вечерняя усталость, вызванная физически изматывающими дневными тренировками, была вполне реальной. Она говорила в каком-то дремотном тумане, не замечая в собственных словах ни силы, ни эмоциональной разрядки.

– И увидел то, что увидел.

– Вы подшучиваете надо мной?

Речь консультанта оказалась куда интереснее. Он говорил с несвойственной ему откровенностью, что, возможно, было результатом их статуса беглецов, их вынужденной изоляцией.

Сара недоуменно посмотрела на Фиске.

Как ни странно, графу сейчас было не до шуток. Суровый, почти мрачный он потребовал:

После долгого молчания он сказал:

– Подожди минутку… Что-то здесь не сходится. Когда клерк задерживается допоздна, один из полицейских офицеров охраны суда подвозит его домой – если тот живет недалеко. – Она посмотрела на Фиске. – Здешняя полиция о нас заботится.

– Мадам… Я открыл перед вами душу. Я жду ответа… или отказа, быстрого и достойного.

— Признаться честно, я подумываю о том, чтобы оставить это занятие, лечить умирающих игроманов. Мне надоело все время оказываться на стороне побежденных.

После этих слов Кил почувствовала внутри холодок, который позже идентифицировала как страх.

– А в час пятнадцать метро уже не работает.

Аньес посмотрела на Артюса так, словно тот лишился рассудка, и воскликнула:

Он продолжал:

– Верно. К тому же до дома Стивена пять минут езды на машине. Раньше его не раз подвозили.

— Они побеждают. «Виртвана», «МайндСлип», «Райт ту Файт». У них все — секс, стиль, блеск. Все, что остается нам, — это сознание нашей миссии, знание того, что люди умирают, а те, кто не умирает, теряют смысл жизни.

– Значит, весьма вероятно, что кто-то отвез Райта домой?

– Отказа? Да вы с ума сошли!

– Можно уверенно поставить на это, если он ушел в час пятнадцать.

— Может, мы и правы… конечно, мы правы… но мы не можем продать наши услуги. Через два-три дня мы доберемся до места назначения, и вам придется войти в Большую Реальность, где вы встретитесь со своими товарищами, такими же игроманами, как вы. Она не произведет на вас сильного впечатления. На самом деле, этот Слэш — настоящая дыра. Не слишком удачная реклама Большой Реальности.

– А как насчет такси? Может быть, в такое время у них не нашлось свободного охранника…

Кил испытывала странное чувство, утешая своего вильсона. Тем не менее она протянула руку и коснулась его обнаженного плеча.

Внезапно разозлившись, она с негодованием сказала:

– Такой вариант возможен, – с сомнением ответила Сара.

— Вы хотите помогать людям. Это хороший и благородный импульс.

– Если его отвез домой полицейский офицер, это просто проверить. Я скажу Чандлеру.

– Боже мой… Значит, это не вымыслы! Что влюбленные мужчины становятся глухими, слепыми… и даже в какой-то степени немыми! Разве вы ничего не видите? Разве вы ничего не поняли? Невероятно! Дама бесконечно любит мужчину, который бесконечно любит ее. Черт возьми!.. Неужели такое происходит впервые?

– Ну, и что это нам дает?

Он посмотрел на нее со странной беззащитностью в глазах.

Фиске пожал плечами.

– Теперь настал мой черед бояться, что вы подшучиваете надо мной. Впрочем, неважно. Вы так и не произнесли этих трех знаменитых слов, мадам. Я жду.

– Нам необходимо изучить военное досье Хармса. У меня есть старый друг в военно-юридической службе. Я позвоню ему и выясню, сможет ли он помочь. До тех пор, пока мы не поняли, кто за этим стоит, я хочу, чтобы о наших поисках знало как можно меньше народа.

— Может, это просто хубрис.

Сара содрогнулась и обхватила себя руками.

— Хубрис?

– Три слова? О, но они не внушают мне страха. Они так давно звучат во мне, мсье. Хотите, я прокричу их, спою, прошепчу или даже напишу? Я люблю вас, бесконечно, навсегда, мой любезный сеньор.

– Вот что я тебе скажу, – проговорила она. – Мне начинает казаться, что правда будет ужасной.

— Вам незнакомо это слово? Оно означает пытаться отнять работу у богов.

Кил размышляла об этом в краткое мгновение между затемнением пейзажа и пустотой ночи. Она подумала, что это здорово — отнимать работу у богов.

Граф, протянув руки, бросился к ней, но Аньес отступила назад, прошептав:



Глава 40

– Я так… потрясена, немного испугана. Прошу прощения… я не привыкла… По правде говоря… я немного смущена, поскольку чувствую себя юной девушкой, хотя у меня есть ребенок. Вы были правы, хотя и обидели меня в тот момент. Я была так мало замужем, что почти ничего не знаю о замужестве. Разумеется, я… выполняла супружеские обязанности, но…

Доктор Маркс проверил периметр, систему охраны. Все было вроде бы в полном порядке. Воздух сгустился от влажности и насыщенного запаха мяты. Этот мятный аромат был обонятельной любовной песней насекомоподобных существ, процветающих в тропическом поясе. Существа эти выглядели как весьма непривлекательная помесь паука и осы. Зная, что сладкий запах исходит от них, доктор Маркс постарался дышать неглубоко и преодолел позыв к рвоте. Интересно, как знание воздействует на человека. Аромат, приятный сам по себе, может вызвать приступ тошноты, если известен его источник.

Сара вернулась к работе, а Фиске позвонил своему приятелю, адвокату Филу Дженсену, и рассказал о своей проблеме. Среди прочего, он попросил его составить список персонала, работавшего в Форт-Плесси, когда там находился Руфус Хармс.

Граф поцеловал Аньес руку и погрузил взгляд своих темных глаз в бездонные голубые глаза, смотревшие на него:

Он слишком устал, чтобы развить эту мысль. Вернувшись к передвижной установке, он взобрался внутрь и запер за собой дверь. Шагая по коридору, остановился, чтобы посмотреть в палату, где лежала Кил, успокоенная при помощи электричества.

Когда Джон снова встретился с Чандлером, он рассказал ему, по какой причине могли убить Райта, чем произвел на детектива сильное впечатление.

Ему не следовало говорить о своих сомнениях. Да, он устал, подавлен, и, скорее всего, ему действительно следует оставить эту умирающую профессию. Но у него нет права так раскрываться перед пациентом. Пока он не бросил эту работу, ему следует придерживаться профессиональной линии поведения.

– Мадам, милая моя, с моей стороны было бы высокомерием думать, что я буду принуждать вас к обязанностям, супружеским или иным. Но я… осмеливаюсь полагать, что мы добровольно соединим свои судьбы как влюбленные, добрые друзья и супруги… Не заблуждайтесь. Я ждал этого момента всю свою жизнь.

– Мы также проверим компании такси. Остается надеяться, что кто-то что-то видел или слышал.

Голова Кил покоилась на подушке. В изголовье кровати ее сердце и легкие выводили однообразные светящиеся кривые на зеленых экранах. Физически она восстановилась. Эмоционально, умственно, духовно она, возможно, уже не подлежит восстановлению.

Граф отпустил руки Аньес и крепко обнял ее за плечи. Аньес вздрогнула.

Он отвернулся от окна палаты и пошел дальше по коридору. Миновав спальню, вошел в кабину управления. Раздевшись, лег на кресло и позволил нейросети обхватить себя. Как всегда, он отдавал себе отчет в собственной вине и позорном чувстве предательства.

Чандлер пристально посмотрел на Фиске.

Эта виртуальность захватила его в дороге две недели назад, когда он уже покинул Реабилитационный центр вместе с Кил, направляясь на запад в пустынные районы Пит Финитум, подальше от центра и Нью-Вегаса.

– Вы понимаете? Я уже не молод. Я знаю, что мне довелось пережить, я знаю, чего я больше не хочу. Вернее, я знаю, меда я хочу. Вас. – Он опустил веки, и она пожалела, что так пристально смотрела ему в глаза. – Ах, мадам, я обезумел от радости… Я вовсе не веселый человек. Мой бальи, которого вы знаете, находит меня мрачным. Как и все остальные. Мне не хватает легкости, юмора. Знаете ли вы, что благодаря вам я впервые со времен детства рассмеялся, когда вы рассказывали мне о своих злоключениях с пчелами? С этой самой минуты я не сомневался, что вы навсегда покорите мое сердце. Мадам, ко мне возвращается жизнь. От вас. Я чувствую, как она вливается в мои жилы. Это ранит, обжигает и опьяняет. Когда? Когда я могу показать вам своих горделивых лебедей, нежных лам-альбиносов, моих несносных павлинов, чтобы объяснить им, что отныне вы будете их повелительницей?

Знать врага. Он испробовал все виды виртуальности, играл на самом низком разрешении со всеми защитными устройствами, затем, чтобы говорить с пациентами со знанием дела. Но об этой виртуальности он никогда не слышал… и она произвела на него особое впечатление. Она называлась Дом на полпути.

– Значит, вчера вечером тебе удалось выяснить нечто интересное в компании с госпожой Эванс?

События развивались стремительно. Вдруг Аньес стало страшно. Все было таким новым, таким непривычным. Но этот мужчина ей так дорог… Аньес овладело странное чувство, ею, которая никогда не испытывала сильных чувств к другим людям, кроме своих дочерей и мадам Клеманс. Впрочем, Артюс ныл мужчиной, а она прежде не знала подобной любви.

Созданная для тренировки, а не для развлечения, она состояла из серии мотивированных пошаговых виртуальностей, предназначенных для обучения начинающих консультантов их ремеслу.

– Но Суарси, мои люди… я не могу бросить их.

– Я думаю, она хороший человек. Немного импульсивный, но хороший. И она очень умна.

Так почему методическое освоение этого курса сопровождалось чувством вины?

– Мы назначим управляющего. Что касается ваших людей, в частности этого постреленка Клемана, вы выберете тех, кто последует за вами. Они будут желанными гостями в нашем графстве.

– Что-нибудь еще? Во время нашей первой встречи Рэмси сказал, что она и твой брат были близки. У нее есть какие-то предположения относительно убийства Майкла?

Какая вина?

Аньес закрыла глаза и прошептала:

– Ты можешь сам у нее спросить.

Такая вина.

– Сейчас я спрашиваю тебя, Джон. Я думал, что мы – команда. – Детектив приблизился к Фиске. – Я слишком многого не понимаю в этом деле, и кто-то должен прикрывать мне спину. Ты был полицейским; ты должен знать, что это такое.

– Я люблю вас… я люблю вас, я люблю вас… Ах! Как мне приятно говорить вам «я люблю вас», слова, которые до сих пор я произносила только… детям.

– Я никогда не подводил партнера, – сердито ответил Фиске.

О’кей. Поехали…

Аньес почувствовала, как к ее губам прикоснулись губы графа. Ей показалось, что этот долгий поцелуй был первым в ее жизни. Несомненно, так оно и было. Когда он отпустил ее, Аньес задрожала. Она боролась с желанием броситься к нему, прижаться всем телом. Граф все понял по глазам Аньес и медленно покачал головой, улыбаясь:

– Приятно слышать. А теперь расскажи о вчерашнем вечере.

– Мне надо ехать, мадам, немедленно, иначе я впаду в грех… во множество грехов, которые мне никогда не отпустят.

Фиске отвел взгляд, размышляя, как себя вести. Скрывать что-то от Чандлера было неправильно. И как ему теперь вести себя с детективом, чтобы не уничтожить жизнь Сары и репутацию брата?



– Неужели это действительно так?

– Мы можем где-нибудь выпить кофе?

Ответ был прост: здесь любое вмешательство оканчивалось удачей, все проблемы решались, все пациенты исцелялись.

– В кафетерии. Я угощаю.

– Не искушайте меня. Я легко поддаюсь на соблазн, если он исходит от вас. У меня нет ни малейшего желания сопротивляться. Сейчас мне приходится делать над собой невероятные усилия, чтобы остаться истинным дворянином. И это я, который думал, что можно доверять дамам, известным своей рассудительностью!

Он уже успел помочь четырнадцатилетнему мальчику, пристрастившемуся к «Клохэммер Комикс», мастерски диагностировал синдром Лири у женщины и провел целую Группу игроманов через неприятный эпизод, вызывающий отторжение виртуальности.

Через несколько минут они сидели в кафе на первом этаже. Шло дневное заседание суда, поэтому здесь было пусто.

– Хорошо. Но вы сами виноваты в этой слабости, этом безрассудстве, которое порой овладевает мной… и ошеломляет меня, признаюсь вам искренне.

Он мог сказать себе, что обучился ценным исцеляющим технологиям.

Фиске пил кофе, а Чандлер внимательно на него смотрел.

Граф принял комплимент, кивнув головой, и быстро, но с сожалением откланялся.

– Джон, все не может быть настолько плохо, если только я через пару минут не услышу признание, что всех этих людей пристрелил ты.

С тем же успехом он мог сказать себе, что начинает подчиняться тому миру, который убивает его пациентов, беспроблемному миру, где все работает наилучшим образом, добро торжествует, зло сдается и умирает, вознаграждение достается без усилий… а если этого недостаточно, всегда можно повысить разрешение.

Мысль о жизни, бившейся под его кожей. Мысль о силе, которую он чувствовал в каждом своем движении. Мысль о своем существовании, наконец. Мысль, что годы, лежавшие на его плечах тяжелым бременем, испарились, словно грозовая туча. Мысль, что он был мужчиной, которого удивительная, потрясающая, странная женщина избрала своим единственным мужчиной, не принимая в расчет его состояние и титулы. Он мог бы потребовать и получить любую женщину. Однако ту, которую он желал всем своим сердцем, связывала с ним тонкая, но вместе с тем прочная нить. Нить, которую она сама соткала и которая привела ее к нему. Она не простая, и с ней будет непросто. Граф усмехнулся, садясь в седло. Ожье затряс гривой, приветствуя хозяина. Ронан будет повторять ему любезным, но не допускающим возражений тоном, что «мысли дам такие сложные вовсе не потому, что они думают иначе, чем мы. Впрочем, опыт показывает, что зачастую их мысли оказываются правильными». Жизнь была настоящим чудом. Почему он так долго в этом сомневался? Почему он так долго ждал, чтобы осознать это?

– Бьюфорд, если я сейчас кое-что расскажу, тебе придется следовать особым правилам касательно использования информации, и того, кому ее можно доверить.

У него была зацепка. Прикрепляя нейросеть, он подумал: «Я буду осторожен». Именно так всегда говорили его пациенты.

– Хорошо. Именно они мешают тебе быть со мной откровенным до конца?



– Ожье… твой хозяин сошел с ума. Безумец, сошедший с ума от любви. Разумеется, это гораздо лучше, чем быть мрачным мудрецом, ты не находишь? Я покончил с грустью, которая так долго не покидала меня. Это прекрасная новость, мой доблестный. Поехали. Нам надо вернуться, пока я не переменил решение и не выбил дверь спальни моей дамы. А до этого рукой подать. Вези меня, Ожье. Мой славный Ожье, до чего же сложна человеческая жизнь!

– А как ты сам думаешь?

Проехав несколько туазов, граф возобновил свой монолог:

Кил смотрела на блеклый океан, ждала. Обычно доктор Маркс приходил вскоре после того, как спадала чернота сна.

– Давай сделаем наш разговор гипотетическим. Моя работа состоит в том, чтобы собирать факты и использовать их для того, чтобы произвести арест. Но, если мы говорим не о фактах, а обсуждаем теории – вроде твоей, о причинах убийства Райта, – тогда у меня не будет необходимости сообщать кому-то еще, пока не удастся доказать истинность твоих предположений.

– Ожье… я мечтаю о ее руках, шее, коже… Наконец… понимаешь ли… Я мечтаю о ее смехе, радостных восклицаниях, когда мы вместе будем гулять в саду. Я мечтаю о ее восхищении, когда она откроет для себя все, что подарит ей замужество… Но что самое худшее, дорогой Ожье, я даже не уверен, что ее привлекают земные блага. Однако я уверен, что пруд, деревья, цветы, павлины и лани очаруют ее.

– Значит, я тебе кое-что расскажу – гипотетически – и смогу рассчитывать, что это останется между нами?

Почувствовав себя философом, зашедшим слишком далеко в своих надеждах, граф продолжил:

Но в тот день он так и не пришел. Когда солнце поднялось высоко, она начала звать его. Это, разумеется, было бессмысленно.

Чандлер покачал головой.

– Нет, Ожье. Вопреки утверждениям Ронана, женщины сделаны из другого материала, отличного от нашего. Обрати внимание, я не говорю, что этот материал менее ценный. В любом случае, он более возбуждающий, по крайней мере для мужчин. А раз так, надо быть честным: он другой, если не сказать – непостижимый.

– Я не могу обещать, что все останется тайной. Во всяком случае, если факты подтвердятся.

Радостно рассмеявшись, граф склонился к шее Ожье. Вдруг он понял, что разговаривал с конем, словно тот был великим Mудрецом. Впрочем, у Ожье было одно несомненное достоинство: он никогда не спорил.