— Я бы не назвал их проститутками.

***

— Их задача — развлекать членов клуба, и они получают плату за свои услуги?

Эйб неохотно проснулся из-за того, что у него начал вставать конец. Еще не продрав глаза, он почувствовал, как что-то легко касается его бедер и живота. Он приподнял голову и увидел, что Люси отсасывает у него, поглаживая его большими сосками своих сисек. Заметив, что он пошевелил головой, она поднялась, уселась на его конец и принялась вращать задницей, улыбаясь Эйбу, и с каждым круговым движением глаза у него стали раскрываться шире. Не слезая с хуя и продолжая усердно вертеть бедрами, она наклонилась, взяла со стола две сигареты, одну сунула себе в рот, другую — Эйбу, потом закурила и дала прикурить ему. Хочешь выпить, неподражаемый любовничек? Эйб покачал головой, непроизвольно двигаясь аккурат в темпе и ритме ее вращательных движений. Он несколько раз затянулся сигаретой, потом погасил ее и принялся ебаться сосредоточенно…

— Да.

— «Как розу ты ни назови…» М-да. Скажите, мистер О\'Мэлли, вы живете в Бедфорд-Хиллз?

***

— Нет. На Манхэттене и на западном побережье.

— Тем не менее вы являетесь членом Озерного клуба?

— Да.

— И вы тоже участвовали в тех вечеринках, о которых мы только что говорили?

Солнце взошло за деревьями улицы Гаунус-паркуэй, осветив покрытую нефтяной пленкой воду канала Гаунус и красные кирпичные стены жилого комплекса. Церковные колокола возвестили о начале утренней службы. Ада полюбовалась некоторое время видом из своего окошка и пошла готовить завтрак; Луис встал, намереваясь как можно раньше выйти из дома и поехать покататься в одиночестве; Айрин проснулась раньше Майка и лежала в постели, слушая его бурчание и гадая, в каком настроении он проснется; ВИННИ ВСТАЛ ПЕРВЫМ, КРИКНУЛ ДЕТЯМ, ЧТОБЫ ОНИ НЕ ШУМЕЛИ: ПОНЯТНО? — И СТАЛ ЗА РУКУ СТАСКИВАТЬ МЭРИ С КРОВАТИ, ВЕЛЕВ ЕЙ ВСТАВАТЬ; Нэнси проснулась, почесала промежность, потом понюхала палец и крикнула детям, чтобы они заткнулись. Когда старина Эйб пришел домой, дети сидели за столом, кричали и ели, и он велел им помолчать — ему хотелось спать, и он, пошатываясь, с покрасневшими, слипающимися глазами, направился в спальню. Он аккуратно разделся, повесил одежду на вешалки, надел сетку для волос и лег. Нэнси вошла, прилегла рядом и принялась щекотать ему задний проход. Посмеявшись над ней, он ее отпихнул, велев уёбывать и оставить его в покое. Она сказала, что не уйдет, что хочет хоть одну палку да получить, тогда Эйб ударил ее наотмашь и велел пойти засунуть себе банан, и она обозвала его никчемным черномазым ублюдком, а он засветил ей кулаком прямо в гнусную харю, свалив ее с кровати, велел проваливать, чтоб, мол, жопой твоей здесь не пахло, женщина, а не то я тебе все кости пересчитаю, — и выкатил ее из комнаты. Она доползла до кухни, ухватилась за край раковины и, по-прежнему громко обзывая его черномазым ублюдком, с трудом поднялась на ноги, потом сунула голову под струю холодной воды. Подошла дочь, чтобы оказать ей помощь, а Нэнси все продолжала кричать, потом расплакалась от всей этой безнадеги, и дочь сказала ей, что плакать не надо: Иисус любит нас, мамочка. Нэнси велела ей отъебаться от нее и проваливать.

— Да.

— Как это получилось?

— Мой отец, Патрик О\'Мэлли, играл в клубе большую роль. После его смерти членство перешло ко мне.

Эйбрахам спал.

— Он тоже принимал участие в описанных вами развлечениях?

— Да.

— То есть спал с молоденькими девушками?

ПОСЛЕДНИЙ ПОВОРОТ К СЕБЕ. Послесловие

— Да.

— Тебе надо к доктору.

ИСТОРИЯ

Я согласно киваю.

— У Патрика О\'Мэлли были отношения с Мэгги Брэдфорд?

— А может, это просто утренняя болезнь? — смеется она. — Может, ты беременна?

— На протяжении нескольких месяцев. Может быть, пары лет.

История книги известна. Хьюберт Селби-младший родился в Бруклине в 1928 году, в 15 лет он бросил школу и отправился служить на торговый флот, где его свалила болезнь — туберкулез. Десять лет будущий писатель провел в больницах, его признали неизлечимым и отправили домой умирать. Но умирать он отказался, средств к существованию не было. И Селби принял решение, изменившее весь ход литературы того времени: «Алфавит я знал. Может, получится стать писателем? » Так он начал записывать все, что помнил о Бруклине. Книга, писавшаяся под названием «Королева умерла», через шесть лет еженощного упорного труда над словом превратилась в роман «Последний поворот на Бруклин» (1964). Прочтя рукопись, Аллен Гинзберг предсказал, что «она взорвется адской ржавой бомбой над Америкой, но читать ее будут и через сто лет».

Беременна? Филиппа просто шутит, но я сразу же понимаю, что со мной происходит. Конечно, это все объясняет — утреннюю тошноту, постоянную усталость, набухшие груди. И я не помню, когда у меня в последний раз были месячные.

— У вас есть сводный брат?

— О черт, — говорю я.

— Да. Они жили вместе.

— В смысле? — Глаза Филиппы округлились, мы внимательно смотрим друг на друга. — Ты что, на самом деле беременна?

— Можете ли вы сказать, что Патрик О\'Мэлли и Мэгги Брэдфорд были влюблены?

Роман этот сделал Селби в прямом смысле слова иконой контркультуры — ее равно хвалили и поносили во всем англоговорящем мире, так что предсказание Гинзберга сбылось. В Англии «Последний поворот» стал предметом судебного разбирательства и запрета — автора обвиняли в непристойности. За него вступились Энтони Берджесс и Сэмюэл Беккетт. Публикацию разрешили только три года спустя. В Штатах Селби, конечно, повезло больше, чем Генри Миллеру, чей «Тропик рака» — книга, по тем временам гораздо менее непристойная, — могла появиться в Америке только контрабандой из Европы. Но «Последний поворот» прошел иной путь сопротивления, и книгу, в конце концов, приняли не только как свидетельство новой прозаической поэтики — она стала классикой литературы. Даже «Нью-Йорк Таймс» была вынуждена признать, что «место Хьюберта Селби — в первых рядах американских писателей, а в его работе видны сила, глубокое страдание, честность и моральный напор Достоевского… Понимать книгу Селби — значит, понимать муку Америки».

— Черт, черт! — Я качаю головой. — Не знаю, но я…

— Мой отец говорил, что да.

— Когда у тебя были месячные?

— Тем не менее он не отказался от членства в Озерном клубе?

— Не помню. Давно. Не помню! Потому что если бы они были, не могли же мы с Миком, я бы помнила…

— Нет.

Бескомпромиссный роман об униженных и оскорбленных, живущих в мире насилия, безумия и ярости, мог считаться разрушительным при выходе — как удар молнии в сетчатку. Им вдохновлялись та-кие известные рок-бунтари, как Лу Рид, Генри Роллинс, Боб Моулд и Курт Кобейн. Они утверждали, что книга изменила их жизнь. Известный сатирик 60-70-х годов Ричард Прайс говорил так: «Мне кажется, самой большой данью уважения или комплиментом произведению искусства, в любой форме — это сказать, не как сильно ты ее ценишь, а как быстро тебе хочется из него выбраться, вернуться домой и заняться своими делами. Потому что он этой работы ты сходишь с ума, и тебе не терпится начать писать или рисовать самому. Книги Хьюберта Селби — первое, что вызвало у меня такое чувство».

Я изо всех сил пытаюсь вспомнить. Кажется, месячных не было больше месяца. Иначе мы с Миком не занимались бы любовью.

— И не перестал спать с девушками?

— Об этом мне ничего не известно.

— Господи, как я могла не заметить? Как я могла быть такой дурой?

— Знала ли миссис Брэдфорд о ночных развлечениях в клубе и о том, что Патрик О\'Мэлли участвовал в них?

В 1989 году немецкий режиссер Уди Эдель снял по роману «Последний поворот на Бруклин» фильм с Дженнифер Джейсон Ли в одной из главных ролей. В отличие от многих других авторов экранизируемых произведений, Селби работать над фильмом понравилось настолько, что он сам снялся в небольшой роли.

— Да.

Филиппа притягивает меня к себе и крепко обнимает.

— Откуда вы это знаете?

— Не волнуйся. Все будет хорошо. Вполне может быть, что ты не беременна, может, это ложная тревога. Может, ты нервничаешь, и потому нет месячных. Так бывает, я читала.

— У нее были фотографии моего отца по крайней мере с двумя девушками.

Второй — самый любимый у автора — роман называется «Комната» (1971), и многие считают его шедевром. Он вырос из раннего рассказа «Звук», вошедшего впоследствии в сборник «Песня молчащего снега», — о заключенном, переживающем белую горячку. Сам Селби в период детоксикации провел месяц в одиночном заключении. «Правда, — рассказывал он впоследствии, — это не была такая дыра, как в рассказе: из-за моего туберкулеза меня поместили просто в „комнату одиночного пользования“. Наверное, это можно назвать изолятором. Там я и написал этот рассказ — в камере одиночного пользования».

— Но я не нервничаю.

— Вот как? У нее были фотографии?

— А из-за Элис?

— Я нашел их в ее спальне. В их спальне. Уже после смерти отца. Помогал собирать его бумаги. На этих фотографиях…

— Дай бог, чтобы это было так. Но мне кажется, нет, я ведь не нервничала, я была такой счастливой. И потом, у меня сейчас столько всяких странностей со здоровьем, все тряпки стали мне малы, даже джинсы трудно застегивать.

Этот роман получил, как считает автор, «самые лучшие рецензии в моей жизни» и не оставил ни малейшего следа на американском книжном рынке. Однако, история «Последнего поворота» повторилась: через много лет, особенно в Европе, книгу стали рассматривать так же, какой ее видел сам автор — самым тревожным произведением в истории литературы. Двадцать лет после окончания книги Хьюберт Селби не мог ее перечитывать сам.

— Спасибо, но нам не нужны подробности. По крайней мере сейчас. Что думала миссис Брэдфорд по поводу этих снимков?

— Может, ты просто поправилась?

— Не знаю. Она мне не говорила.

— Нет. — Я качаю головой. — Господи, и что мне теперь делать? Филиппа, бедный Мик, что он подумает?

— А что вы о них думали?

— Мик бедный? Не глупи. Он ведь не ребенок, про птичек и пчелок читал. Ну, какая ты стала, груди — как арбузы. — Она пристально смотрит на мою грудь и закрывает рот рукой, чтобы скрыть усмешку. — Огромные просто. И как я раньше не замечала?

Дальше писательская карьера Селби развивалась успешнее, но ненамного. Тему третьего романа «Демон» (1976) задавал очень простой эпиграф: «Человек, одержимый идеей, одержим демоном». Как и «Комнату», его лучше поняли и восприняли за рубежом, чем в Штатах. Потом последовал роман «Реквием по мечте» (1978) — наверное, самый честный и полный рассказ о героиновой зависимости — открывается фразой, которую сам автор до сих пор считает лучшим началом для романа: «Гарри запер мать в чулане». В 2000 году книга была экранизирована Дэрреном Аронофски. В сборник «Песня молчащего снега» (1986) вошли 15 рассказов, написанных за 20 лет.

— Для сына всегда шок, когда он видит отца в такой ситуации.

Я приподнимаю руками груди. И впрямь, тяжелые и большие, больше, чем раньше.

— Разумеется. Однако вы не удивились?

— Господи, а как я этого не замечала?

Весной 1998 года в лондонском издательстве был опубликован давно ожидавшаяся и, пожалуй, самая жизнеутверждающая книга

— Слишком была занята учебой.

— Нет.

— Наверное.

Я наклоняюсь к зеркалу. Неужели внутри меня поселилась новая жизнь? А я о ней даже не знала?

Селби — «Ива». Автор вспоминает о работе над ней: «Каждая работа проходит период размышлений, созревания, но „Ива“ пала жертвой моего физического состояния — мне подолгу приходилось ждать, пока у меня появится энергия, чтобы писать. В результате, работа растянулась на столько лет. Поскольку не писать приходилось долго, возвращаясь к работе, я вынужден был заново входить в ритм книги и много переписывать, поэтому чтобы не повторяться, сразу приходилось и много редактировать».

— А теперь скажите, мистер О\'Мэлли, как умер ваш отец?

— Ребенок, — медленно произношу я и качаю головой. — Филиппа! Но как же так… мне даже восемнадцати нет.

Она кивает.

— Не знаю.

— Ты сама еще ребенок.

— Не знаете? Разве такое возможно?

Но «Последний поворот на Бруклин» остается самым известным и скандальным произведением писателя. В 1997 году Селби начитал его целиком на пленку и выпустил отдельным изданием на компакт-дисках на звукозаписывающем лейбле Генри Роллинса «2. 13. 61 Publications». До этого в сотрудничестве с Роллинсом Селби записал литературный альбом «Наши отцы, не попавшие в рай» (1990), а в 1997-м — сборник своих выступлений в Европе в 1989 году.

— Что же мне делать?

— Он умер на яхте. Причина, как предполагают, сердечный приступ.

— Я не знаю. — Филиппа пожимает плечами. — Не знаю, Кэтрин.

— Как предполагают? Он находился на яхте один?

В последние десятилетия работы писателя публиковались во множестве литературных журналов культурного авангарда и подполья. Годами писатель с семьей существовал на одно социальное пособие. Сейчас Селби живет в Лос-Анжелесе, преподает, пишет мемуары под рабочим названием «Семя боли, семя любви» и роман «Период ожидания», начавшийся с анекдота о человеке, которому хочется покончить с собой, но бюрократическая система не дает ему такой возможности, и он становится изощренным и коварным убийцей.

Я смотрю на свой живот. Как трудно смириться с тем, что внутри меня теперь новая жизнь.

— Нет. С ним была миссис Брэдфорд.

Внезапно Филиппа хватает меня за руку.

— И больше никого?

Главным образом, Хьюберт Селби пишет, чтобы остаться в живых. Печатает на машинке, потому что писать от руки слишком трудно. Компьютера, судя по всему, у него нет до сих пор.

— Как ты думаешь, может, оставить его? Что скажешь? Мик был бы папой, а я — теткой. Я бы и с ребеночком сидела, честно. Я бы помогала столько, сколько нужно! Я была бы лучшей теткой во Вселенной! И мама с папой помогли бы, они детей любят. Да и твои помогут, да?

— Больше никого. Яхту нашла береговая охрана. Миссис Брэдфорд рассказала им, как он умер.

— И ей поверили?

При мысли о родителях у меня вырывается стон, я закрываю лицо руками.

Соавтор Селби по последней аудио-записи «Голубые глаза и пулевые отверстия» и сам очень интересный писатель Ник Тош так говорит о нем: «Чтобы определить, в чем сила и блистательность Селби, придется вернуться к повествовательным ритмам Гомера, Гесиода и Сафо; вернуться к тьме, свету и красоте Данте; зайти за дорожный знак, ставший названием его первого романа. Все, чем в пантеоне американской литературы считается Герман Мелвилл, другой великий бывший моряк и далеко не чужой человек в Бруклине, в нашем веке является Хьюберт Селби-мл. „Последний поворот на Бруклин“ — это „Моби Дик“ нашего столетия, только лучше. И если это кажется ересью, то такой ее сочтут мертвые умы, позволившие Мелвиллу умереть в неизвестности. В один ряд с Селби можно поставить лишь очень немногих американских писателей: Питера Матгиссена с его лучшими книгами, наверное — Филипа Рота, если снимет свою ермолку. А если говорить, блядь, о живых легендах среди писателей, то Селби — и вообще единственный. Лавровый, блядь, венок на него надеть и начислять по миллиону в год».

— Очевидно.

— Филиппа! Пожалуйста, прекрати. Не говори об этом. К тому же я еще ни в чем не уверена. И вообще, сначала я должна все сказать Мику. Я не могу принимать подобные решения одна.

— Скажите, мистер О\'Мэлли, вы были знакомы с Уиллом Шеппардом?

— Конечно. Извини. — Она минутку молчит. — Пойдем? Тебе надо купить тест.

— Да.

Но Хьюберт Селби жив и нам кажется интересным послушать его самого.

Я киваю и отворачиваюсь. Филиппа права, по дороге домой мне непременно надо купить тест, надо все выяснить, поговорить с Миком. Но сейчас я хочу остаться одна.

— Можете ли вы сказать, что состояли с ним в дружеских отношениях?

Филиппа, кажется, понимает меня.

— Мы общались.

РОЖДЕНИЕ

— Послушай, — серьезно говорит она. — А почему бы нам не сделать так: я немножко задержу Мика, а ты пока купи тест и иди домой. Когда он придет, ты уже будешь все знать. — Она улыбается.

— Вы вели с ним какие-то дела?

— Отлично. — Я благодарно улыбаюсь в ответ. — Так и сделаю.

— Да.

— Ага. Уилл Шеппард был членом Озерного клуба?

… Не верю я в чистый лист. Никак не верю. То есть, нас этому учат, по крайней мере, — в западном мире: что мы рождаемся чистыми листами, а потом учимся брать, брать и брать. А иначе нам пиздец. В этом, кажется, и заключается весь смысл — по крайней мере, в этой стране. Но никто не учит нас, какими методами отыскивать в себе то ценное, что у нас уже есть, сокровища. Мы осознаем, что имеем что-то, только отдавая это другим. Ну, не знаю, не знаю я, где у меня это все хранится, откуда берутся мои обсессии. Я их помню с самого раннего детства. Понятия не имею. Но я благодарен, что осознал их и становлюсь от них все свободнее и свободнее. Про карму и реинкарнацию я тоже, на самом деле, ничего не знаю. Поэтому и происхождения их объяснить не могу.

— Но ты ведь скажешь мне, да? — спрашивает она. — Завтра скажешь?

— Да.

Мы возвращаемся к столику и говорим Мику, что я устала и ухожу домой. Он беспокоится и хочет идти со мной, но мы с Филиппой убеждаем его остаться.

Просто что-то там есть. Опять же, все дело в этой случайности рождения, которой я не понимаю. Наверное, это можно в себе воспитать. Понимаете, нельзя же решить стать художником — ты потом принимаешь тот факт, что ты художник, но стать им ты не решаешь. Разве можно быть настолько тупым, чтобы пожелать себе такой жизни?

— Тут идти-то всего три минуты, — смеюсь я. — Не бойся, со мной все будет в порядке.

— И участвовал в развлечениях?

Он взволнован, но я улыбаюсь и успокаиваю его. Наконец я выскальзываю на улицу. На свежем воздухе мне куда лучше. В кафе слишком сильно пахло кофе и беконом. Обычно эти запахи пробуждали во мне чувство голода, теперь — совсем наоборот.

ДЕТСТВО

Я почти не сомневаюсь, что беременна. Все указывает именно на это — тошнота, усталость, набухшие груди. Да, мы старались быть осторожными, но, видимо, где-то проглядели.

— Да. Определенно.

Я захожу в аптеку и ищу тест. Я никогда не покупала их прежде и даже примерно не представляю, где они могут быть. Аптекарша подходит ко мне и спрашивает, не может ли она чем-то помочь.

— Знала ли об этом Мэгги Брэдфорд?

— Да, мне нужен… — мямлю я. — Тест на беременность.

… По происхождению я англичанин, моя семья по обеим линиям жила в Штатах больше 350 лет. Поэтому я принадлежу к самому маленькому национальному меньшинству этой страны — и требую своих прав, Господи, благослови всех нас. Кроме того, меня зовут Хьюберт, и вырос я в Бруклине, где у всех имена вроде Мики, Винни, Тони. Это все равно что быть евреем в ирландском квартале. Все надо мной смеялись. И я с этим так никогда и не смирился. Никогда. Кроме того — не знаю, но мне всегда казалось, что я внутри — какой-то не такой. Все какими-то делами занимаются, а у меня в голове постоянный бардак. Увижу, как кошка в мусорном баке роется, найти себе чего-нибудь пожрать — и уже реву, помираю просто. Ну не могу я просто так на нее смотреть, понимаете?.. Подбитых птичек постоянно домой притаскивал.

Питер О\'Мэлли ответил не сразу. Он помялся, переменил позу, потом посмотрел на меня. В упор.

Подспудно я жду, что она прочитает мне лекцию о контрацепции и безопасном сексе, но она совершенно спокойно подводит меня к нужной полке.

— Да, знала. Возможно, именно поэтому она его и убила.

— Вот, пожалуйста, они тут.

Как я уже сказала, моя защита выдвинула сотню возражений, но я услышала то, что услышала. Несомненно, это услышали и присяжные. Вот так проходил суд, на котором я проигрывала, теряя все, что любила, все, что было мне дорого.

Оба — и мать, и отец — на меня невероятно сильно повлияли. Мама у меня — очень сильная, мощная женщина. А отец был алкашом. И умер от пьянства в 78 лет — вовсе не преждевременно. А я себя клонировал по папочке в очень многих смыслах. Неистовый пьяный маньяк. Удрал из дома и пошел в море. Да и вообще… Но мама моя, в то же время, много читала. Только непристойностей терпеть не могла. Кусок мыла мне в рот сразу совала, если я произносил слова вроде «паршивый». Но время от времени и в музеи меня водила — по крайней мере, пару раз в год мы ходили в музеи, в другие места. Отец в 42-м снова в море ушел, а у меня после или до школы всегда была какая-нибудь работа. А это значит, что полсубботы я работал, а потом мы встречались с ней, ходили в кино. Однажды посмотрели «Отелло» с Полем Робсоном. Ох, это было нечто! Поэтому… баланс такой был. Понимаете, абсолюта ведь все равно не бывает. Было много конфликтов. Мне хотелось и матери угодить, и отцу. А обоим сразу угодить было довольно трудно, такими противоположными они были личностями. Поэтому я попадал под огонь с обеих сторон.

Она подробно объясняет мне разницу между множеством тестов и рассказывает, как ими пользоваться. Но я все равно никак не могу отделаться от мысли: что же она обо мне думает? Мы примерно одного возраста, и я представляю себе, как она довольна тем, что ее эта проблема не касается. Она такая уверенная и спокойная в своей белой униформе.

Глава 98

Я выхожу из аптеки, но тут кто-то хватает меня за плечо.

В тот же вечер, после обеда, ко мне пришла Норма Брин. Она приходила часто, и я радовалась ее посещениям, вносившим некоторое разнообразие в мою тюремную жизнь. Мы были примерно одного возраста, выросли в примерно одинаковых условиях и хорошо понимали друг друга.

— Бип-бип, Кэтрин, — слышу я и понимаю, что это Элис. — Ну и покупки у тебя. Интересно, что сказала бы Элен?

Любил ли меня отец? Ну, не открыто, по крайней мере. Я теперь понимаю — он был настолько невероятно неадекватен, что вообще не понимал, что, к чертовой матери, со мной делать. Точно про него я одно знаю: в двенадцать лет он остался совершенно один на белом свете и работал в шахте. Понимаете, да, как с такой биографией потом жениться? Его мать умерла, когда он был совсем маленький — сам он из Айлэнда, Кентукки. А потом, уже лет в двенадцать, наверное, умер отец, а мачеха просто собрала вещи и отвалила. Поэтому он отправился жить к тетке в Индиану и устроился там работать на шахту. Совсем молодым мальчишкой.

— Мэгги, мне неприятно это говорить, но я не в восторге от твоих песен, — заявила она с порога вместо того, чтобы сказать «привет».

Я прижимаю пакет к груди. Я чувствую себя странно испуганной. Она говорит так зло, и мне трудно поверить, что мы когда-то были подругами.

— Ну ты и дрянь, — улыбнувшись, ответила я. Норма стала моей подругой, и только ей удавалось меня рассмешить.

— Плохая девочка, да? — Глаза Элис так и буравят меня.

— Нет, дрянь ты. Не хочешь помогать мне в работе, которая, между прочим, состоит в том, чтобы вытащить тебя из этого зверинца.

А мама — наоборот, нежничала. Кроме того, она 60 лет в одном и том же хоре пела. И до сих пор бы туда ходила, просто сейчас уже не встает. Ей 892. Могу сказать одно: ее реакция на «Последний поворот» была величайшим для меня комплиментом — я же говорил, как она к плохим словам относилась. Она прочла книгу и сказала только одно: ох, какие бедные люди! Во как. И я понял, что мне, наверное, действительно удалось добиться того, чего хотелось — провести читателя через сильный эмоциональный опыт. Сам опыт чтения этой книги поднял ее над предубеждениями, идеями, верованиями, и она просто отозвалась на людскую боль. Потом я дарил ей все выходившие книги, но не знаю, читала она их или нет. Смогла ли, например, прочесть «Комнату». Некоторые люди не могут.

Сначала я хочу оправдаться, но потом решаю не делать этого. Я ничего не должна Элис. Моя личная жизнь ее не касается. Я лишь пожимаю плечами и делаю шаг вперед, но она преграждает мне дорогу и наклоняется к моему лицу.

Я продолжала улыбаться, хотя тема была не из веселых. Но ведь нельзя же хмуриться и оставаться серьезным несколько недель кряду.

— Ты думала, что никогда не попадешь в такую ситуацию, — говорит она. — А еще ты, как вижу, просто мечтаешь от меня избавиться? Но у тебя ничего не выйдет, и не надейся!

— Не хотелось бы тебя огорчать, но мне не нравится, как ты делаешь свою работу, — сказала я.

— Избавиться от тебя? — Я пытаюсь усмехнуться, но выходит очень неубедительно. — Ты что, мне угрожаешь? Ты меня преследуешь?

— А что? По-твоему, слишком круто, да? Надо сбавить обороты?

НАЧАЛО

Она просто улыбается.

Я протянула руку к ее руке. Норма была одинока и свободна, но, возможно, из-за двадцати фунтов лишнего веса мужчины пропускали ее мимо своего внимания. Что ж, это их ошибка. Большая ошибка.

— Оставь меня в покое, — говорю я, глядя прямо ей в глаза. — Оставь меня, или…

— Что у тебя сегодня? — спросила я, потому что она каждый раз приносила что-то новенькое.

Ну, что… Знаете, как начнешь оглядываться назад, так видишь, что с самого начала все к одному подводило. Но самое главное у меня… самое главное — то, что я 30 лет назад бросил пить. И от этого получил возможность соприкоснуться, скажем так, с собственной реальностью — хотя бы в том, что касается этого мира. Это было очень неуютно. Но это, разумеется, — самое главное.

— Или что? — Она поднимает брови, изображая крайнее удивление. — Ты позвонишь в полицию? Или что? Ну, что ты будешь делать?

— Хочу попытаться убедить тебя прекратить дурацкую игру в мученицу. Лично мне мать Тереза никогда не нравилась. Послушай, Мэгги, перестань изображать из себя страдалицу.

— Да, позвоню! Если ты будешь так себя вести, то я позвоню.

— Да я не сомневаюсь, что позвонишь. Но я же ничего плохого тебе не делала, и что ты скажешь полиции? На этот раз ты никого не обманешь. — И она улыбается, покачивая головой. — Ведь мы с тобой подруги, да? Подруги навсегда?

— Я и есть страдалица. Всегда ею была, с самого детства. Иначе за что бы меня любили? Тут уж ничего не поделаешь.

Я могу вспомнить и какие-то другие замечательные вещи. У нас тут была такая штуковина — «Поэзия в движении» называется. Каждую неделю года четыре подряд проводились поэтические чтения. Самое веселое — что у каждой недели была своя тема, а не просто от балды. Ну, вроде: мода, страсть, предельная крутизна, в общем, тут надо много знать — героев спорта, к примеру, в таком духе. И на эту тему следовало что-то писать. И я написал однажды о том, что произошло со мной в больнице, когда мне было 18 лет. Там был один мужик, старик-эстонец, его звали Фокус-Покус. Мы над ним всегда посмеивались, слишком набожный был. И как-то сильно он проникся к одному пареньку, греку из Египта. Тому, наверное, тоже еще двадцати не было. Пареньку постоянно операции делали — каждую неделю три новых ребра вырезали. Такая вот фигня. И с одной операции он не вернулся… в общем, выяснилось, что он умер.

Я качаю головой и пытаюсь пройти мимо нее.

Норма похлопала меня по руке. Довольно сильно.

— Уходи, Элис, — твердо говорю я. — Уходи. Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Тебе явно нужна помощь, пойди к доктору.

— Может, и нужна. — Она смеется мне вслед. — А может, и тебе нужна. Ты никогда об этом не задумывалась, Кэтрин?

— Я люблю тебя, Мэгги. Сама не знаю, как это получилось. И я не одинока в этом чувстве — тебя любят многие. Невероятно, но факт, такой уж ты человек, что не любить тебя невозможно.

И этот старик, Фокус-Покус, просто безутешен был. Однажды подошел к моей кровати и попросил написать за него письмо. А я в жизни никогда писем не писал — вообще без понятия. Ну, я и ответил: давай. Наверное, меня он просто тронул горем своим. Он говорит: я хочу написать письмо родителям Алекса — а паренька Алексом звали, — и сказать, какой хороший он был мальчик, и что нам всем очень жаль. И вот, я не знаю, но я написал ему такое письмо, как он хотел. И мы его отправили. И получили ответ. Родители написали, что они очень рады получить от нас весточку и все в таком духе. И потом еще какое-то время мы переписывались.

Я быстро ухожу, и перед тем, как повернуть на улицу, оглядываюсь. Но Элис не идет за мной, она разговаривает с высоким, красивым парнем и явно с ним флиртует.

Я горько усмехнулась:

— Все меня любят, кроме мужей.

Может, это смешная предосторожность, но я не хочу, чтобы она знала, куда я иду, и поэтому в квартиру Мика я просто вбегаю, захлопываю дверь и поворачиваю в замке ключ. Мне страшно так, как бывало в детстве. Когда я оказывалась в темной комнате, я сразу же плакала и бежала к родителям. Как и темнота, Элис никак не сможет мне навредить. Не сможет, если я не позволю ей. Она не имеет никакой власти.

— Ну да, встретились тебе два мерзавца, так что теперь, всю жизнь изображать мученицу? Ты говоришь, ничего не поделаешь? А я скажу иначе: ты, Мэгги, только ты сама можешь себе помочь.

И когда я записывал эту историю — через сорок лет после того случая, — я понял две вещи. Во-первых, в самой истории я задаю такой вопрос: почему этот старик обратился именно ко мне? В палате же куча народу лежала, пограмотнее меня — да все вокруг были грамотнее меня. А кроме того, там были «серые дамы» 3, социальная помощь, кто угодно… А попросил он меня. И вывод, к которому я пришел, пока писал (и только благодаря тому, что писал это — я ведь говорил, что никогда не знаешь, что можешь дать, пока не начнешь отдавать), вывод на бумаге был такой: потому что мне то чудо, которое он предлагал, было нужнее, чем прочим.

Я вздохнула. Мне было понятно, куда она клонит. О том же постоянно твердили Барри и Натан, но в исполнении Нормы это звучало по-другому.

Иду в ванную и останавливаюсь перед зеркалом. Мне надо отдышаться. Я бледная и выгляжу ужасно. Вспоминаю, что мне есть о чем поволноваться и помимо Элис. О том, что может изменить наши с Миком жизни. И Элис это никак не касается.

— Не могу. Пойми, не могу. Может быть, стоило бы попробовать, но… Не хочу, чтобы Дженни давала показания.

Открываю упаковку и мочусь на палочку, как написано в инструкции. Выхожу из ванной, жду положенное время и возвращаюсь обратно. Две розовые полоски. Я снова читаю инструкцию. Две полоски — положительный результат. Я беременна.

— Можешь, — убежденно сказала Норма и вдруг совершенно неожиданно расплакалась.

И оттого, что я сказал жизни «да», я понял, что внутри у меня всегда были такие неисчерпаемые ресурсы, которых хватит, чтобы выполнить в тот момент свой долг. Он мне предлагал дар любви. Дар — в том, что любить мог я сам. И уже потом я понял, опять же, 42 года спустя: именно тогда я и решил стать писателем. Теперь я это точно знаю. Можно, конечно, и о каком-то духовном решении говорить. Но началось все именно тогда. Я согласился написать письмо.

Я впервые видела, чтобы она давала волю чувствам, — раньше такое казалось невероятным. Я впервые увидела ее слезы и сама, потянувшись к ней, зашмыгала носом.

Отбрасываю палочку прочь, как будто она раскалена. Я и не сомневалась, что беременна, но подтверждение пугает меня. Сердце колотится в груди, во рту появляется мерзкий привкус. Ноги меня не держат, и я опускаюсь прямо на пол и сижу совершенно неподвижно, думая о погубленном будущем, пока не слышу наконец поворот ключа в замке и шаги Мика. Вскоре он появляется в ванной и испуганно спрашивает, что со мной случилось.

Какое-то время мы просто сидели, давясь рыданиями, как две старые дуры.

Не могу сказать ни слова, просто протягиваю ему тест.

СЛОВО

— У меня был разговор с Дженни. Она сказала, что вам надо поговорить. Сказала, что это будет продолжение Паунд-Риджа и что за тобой должок.

— Что это? — говорит он, присаживаясь рядом со мной. — Ты беременна?

Его голос звучит удивленно и потрясенно, но он не расстроен.

Глава 99

Я молча киваю.

Норма Брин приехала в дом Мэгги в последний раз. Она по-прежнему была убеждена, что упустила нечто важное, как упустили, впрочем, и все остальные. Но что? Что?

— Ничего себе! — Он проводит рукой по лбу. — Я просто не знаю, что сказать.

Он некоторое время молчит, глядя на тест, потом переводит глаза на меня.

Милдред Лей встретила гостью у порога и предложила ей чашечку кофе. Алли играл в гостиной, и Норма с удовольствием воспользовалась возможностью поговорить. Прежде они с Милдред едва успевали перекинуться парой слов; может быть, на этот раз удастся раздобыть какую-то ценную информацию.

— Скажи, это очень плохо?

— Конечно! Мне только семнадцать, Мик, и я беременна. — Я встаю. — Мне семнадцать! Мне всего семнадцать!

— Знаю, вы уже рассказывали обо всем много раз, но мне бы хотелось услышать, как все же прошел тот день. Вы ведь были в доме?

… Когда его спрашивали о стиле, Селин, чья бабушка была кружевницей, и чье имя он выбрал себе псевдонимом, отвечал: «Мне хочется, чтобы мои страницы были такими же изящными, как кружева… » Я же не уверен вообще, как можно определить стиль. Я беру и пользуюсь различными методами для того, чтобы совершить то, что, насколько я чувствую, требуется в каждой конкретной работе. В сущности, я хочу провести читателя через какой-то эмоциональный опыт, поэтому должен писать изнутри наружу, иначе мне не добиться этой цели. Я должен хранить верность тем людям, которых создаю: пусть они живут своей жизнью, — поэтому манера моего рассказа должна отражать ритм их жизни, то, как они говорят… В идеале, поверхность строки должна быть для меня настолько выпуклой, чтобы читателю даже не нужно было ее читать. То есть, она просто сходит со страницы, и ты ее схватываешь — вот чего мне надо.

— Да, но только до половины седьмого, а потом ушла. У меня был выходной. — Миссис Лей покраснела. — Мы встречались с мистером Фрэзером. В общем, я вернулась только на следующее утро, когда здесь уже были полиция и пресса и Мэгги обвинили в том, чего она не делала и никогда бы не сделала.

Он кладет руку мне на колено и говорит, тщательно выбирая слова.

«Похоже, она довольна собой, — размышляла Норма. — Имеет право. Ее звездный час. Пятнадцать минут славы».

— Что ж. Это ужасно, да. Но это же не конец света. То есть мы можем как-то решить эту проблему. Если ты хочешь…

— До того как уйти, заметили ли вы что-нибудь необычное? Что-то такое, что могло бы помочь Мэгги. Говорите все, что только придет в голову.

Я пишу музыкально, поэтому пришлось разработать такую типографику, которая, в сущности, не что иное, как система нотной записи. Мне хочется, чтобы все оставалось как можно проще и очевиднее. В простоте — глубина. Вот такие вещи меня заботят, а все вместе они помогают сформироваться моему «стилю». Понятно, что присутствуют и многие другие элементы, причем, многих я не осознаю. Мой «стиль» образует все мое естество — как и у кого угодно.

— Аборт. Я понимаю. Не бойся произносить это слово, я не дурочка.

Миссис Лей пожала плечами:

— День был самый обычный, как и все другие. Нет, ничего необычного я не заметила. Не помню. Да ведь я уже все рассказала полиции.

— Хорошо. Аборт. Мы можем сделать аборт, если хочешь.

— Они не ссорились? Не ругались? Ничего такого?

Я пишу наглядно. Понимаете, то, что я пишу… я это ощущаю. А потом слышу. На сознательном уровне я следую, прежде всего, Бетховену. То есть, я все представляю себе наглядно. А потом, сев и начав писать, я стараюсь подыскать слово, которое бы совершенным образом отобразило все, что я ощутил, увидел и услышал. Так что тут все основано на изображении. В том смысле, что я все очень четко вижу. Ведь мы все обладаем тем совершенством, которое нам необходимо. Мне главное тронуться, сойти с места. Завести мотор. И, в общем-то, это — моя работа. Свернуть свое «я» с привычной дороги. Так что приходится искать наилучшее отражение, наилучшую ноту, верное слово, фразу, слог, пунктуацию, которая бы совершенным образом отображала — а если не добиваешься совершенства в том, чем я занимаюсь, ты предстаешь полным идиотом. Меня все еще называют варваром и невеждой в этой стране.

Я киваю и пожимаю плечами, беспомощно обводя взглядом стены.

— Да они, по-моему, и не видели друг друга. Мистер Шеппард почти весь день провел в Нью-Йорке. Ездил туда по делам. Нет, я не слышала, чтобы они ругались.

— Но ты не должна, — продолжает Мик, наклоняясь так, что я вынуждена смотреть на него. — Ты не должна этого делать.

— Расскажите, что они делали. Все, что вспомните, миссис Лей.

— И какая альтернатива, Мик? Родить ребенка? В семнадцать-то лет? Ты шутишь?

Не думаю, чтобы на мой язык или на меня как на стилиста вообще повлияли наркотики. Наркотиками я начал увлекаться лишь после публикации «Последнего поворота». А стиль, язык и все прочее, наверное, к тому времени у меня уже установились. Селин-то мескалин принимал, говорят, я же никогда не увлекался галлюциногенами. Траву курил, это да — в сущности, тоже галлюциноген.

— Ну, Мэгги сидела у себя в кабинете. Наверное, сочиняла песни. Несколько раз выходила, разговаривала с детьми. Они с Алли любят играть.

— А что особенного? Это вполне возможно.

— А мистер Шеппард?

— Я знаю, что такое бывает, я не полная идиотка. Я беременная, Мик, а не чокнутая.

— Он вернулся из города только вечером. Не знаю, когда именно. А уже потом, поздно вечером, я видела его возле клуба. Он шел к дому.

По реакции я понял, что когда публика начинает читать мои книги, люди как-то ассоциируют себя с ними и получают удовольствие. Это академическое сообщество подвергает меня какому-то остракизму. На самом деле, после выхода «Последнего поворота» мне кто-то сказал, что против романа существовал некий заговор: крупные книжные магазины в Нью-Йорке отказывались выставлять ее на витрины. Продавать-то продавали, но не показывали.

Он вздыхает.

Норма потерла лоб.

— Ну не сердись. Я же тебе не враг.

Но после этой книги писать мне было уже гораздо легче. На «Последний поворот» я потратил шесть лет, но все это время просто учился писать. Это была пытка. Например, Траляля — там про нее, кажется, страниц двадцать или около того. Не помню. Не очень много. У меня на это ушло два с половиной года. Знаете, я ведь не способен сидеть и целенаправленно думать. Я могу думать вслух, даже разговаривая с кем-нибудь, или на бумаге. А время тогда уходило в основном на понимание сюжетов.

— Так вы были в клубе, миссис Лей? А почему вы там были?

— Извини. — Я беру его за руку. — Я просто никак не могу поверить, что такое случилось.

Уже в процессе появлялись необходимые инструменты. Но иногда мне трудно писать физически, поэтому когда у меня есть энергия — я работаю. «Ива» в этом смысле оказалась книгой очень трудной. Я писал ее, может быть, пару недель, а потом, скажем, год не мог к ней притронуться. Адский труд потом — избавляться от повторений. А сама работа занимает от силы несколько месяцев, само по себе писать стало легче, поскольку есть инструменты и знаешь, как их применять. Поэтому приходится постоянно бросать себе вызов, чтобы было интереснее. Мне нравится заниматься тем, что я не делал раньше. Иногда получается, иногда — нет.

— У мистера Фрэзера там домик, на территории клуба. С той стороны, где парковочная стоянка, напротив главного здания.

— Я тоже не могу.

— А вы не знаете, что делал там мистер Шеппард в ту ночь?

Если говорить о действительном количестве, то рассказов я написал больше, чем романов. Не знаю, какую форму я предпочитаю. Просто в какой-то момент что-то происходит, иногда оно приходит как рассказ, поэтому так и пишешь. Еще я написал кучу стихов в прозе — для лос-анжелесской программы «Поэзия в движении» — очень личных, написал несколько псалмов. Я никогда не знаю, что, к чертовой матери, буду делать дальше. Наверное, этого никто не знает, наверное, мы просто обманываем себя, когда думаем, что знаем.

— Черт! — Я сильно сжимаю его руку. — Ты понимаешь, у таких девочек, как я, не должно быть ребенка. Такие девочки идут в университет, делают карьеру. Да мои родители просто умрут, когда узнают.

— Нет, мэм. Я только видела, как он прошел мимо.

— Но и ты сможешь пойти в университет. Многие учатся, имея детей. — Он сжимает мою руку и улыбается. — Просто забудь на минутку про своих родителей. Не бойся того, что подумают другие люди. Нельзя ориентироваться на других. Это неправильно.

— И во сколько это было?

Свои ритуалы у меня тоже есть, и немало — я никогда не знаю, какой из них поможет. Собственно, неважно, как начинаешь писать, главное — качать помпу дальше. Иногда я пишу письмо, иногда, если не знаю, что делать, — перепечатываю старые рукописи. Среди прочего мне нравится какое-то время смотреть живопись. Я иду в музей и брожу рядом с картинами, которые мне нравятся. Иногда ору, визжу, плачу. Никогда не знаю, как получится. А иногда — например, сейчас — просто сажусь и записываю всякую дребедень. Написал вот одну штуку об обычной простуде, написал «белки их глаз», чтобы войти в ритм. Я просто никогда заранее не знаю.

И он прав. Узнав о своей беременности, больше всего я испугалась того, что скажут люди. Мои родители, одноклассники, учителя. Я представляла себе, как хожу с огромным животом, а потом — с орущим младенцем, а люди вокруг смотрят на меня и перешептываются, жалеют меня или смеются.

— Около десяти. Может быть, чуть позже, в половине одиннадцатого. Примерно в это время.

— Я заварю чай, — говорит Мик. — А ты не хочешь пока пойти полежать?

— Вы недолго его видели?

Ритм приходит в зависимости от того, что мне требуется. Понимаете, я всегда пытаюсь выполнить свой долг перед тем, что пишу. Я пишу на слух, и ритм истории, ритм повествования очень важен. Например, пишу я что-то о каком-то определенном человеке, и ритм, синтаксис и так далее должны отражать его личность.

Оказавшись в кровати, я сразу же засыпаю. Когда я просыпаюсь, Мик сидит около меня и смотрит какой-то музыкальный журнал.

— Совсем недолго, мэм. Нам ведь было не до него. Вы и сами понимаете.

— Привет.

— Да уж, конечно.

— Привет.

Я не считаю своих героев персонажами. Я считаю их людьми. То есть, была девушка по имени Траляля. Но это все, что я о ней знаю. Однажды ночью я слышал о ней в двух разных местах, и помню ночь, когда Траляля оголила грудь в баре. А где-то еще кто-то сказал — возможно, это было несколько месяцев спустя, — что Траляля нашли голую… И это все, что я знаю о Траляля. А имя, такое имя как Траляля, оно застревает в голове. И то же самое с «Забастовкой». Это фантазия, но это мой пережитый опыт, пропущенный сквозь фантазию. Единственный более или менее реальный персонаж — Жоржи. Жоржетта. Был молодой гей по имени Жоржи. Так что этот момент правдивый. В Жоржи я изобразил самого себя. То есть, понимаете, мои фантазии… всё такое.

Что делал Уилл Шеппард в ту ночь в клубе? Мэгги, похоже, ничего об этом не знала.

— Как себя чувствуешь? — Он кладет руку на мой лоб, и я смеюсь.

— Но он же не ходил на вечеринку? Я имею в виду те вечеринки, которые устраиваются там иногда поздно ночью.

— У меня же нет температуры, глупый.

Миссис Лей бросила на Норму заговорщический взгляд.

Ну, в некотором смысле я пишу спонтанно, хотя это, конечно, заблуждение. То есть, иногда слова попадают в мое сознание казалось бы из пустоты, но чаще всего, они проходят период вызревания; я даже как бы чувствую, что они рвутся наружу, я как бы слышу их, и они выходят и как бы предстают перед моим сознанием. И тогда я сажусь. А иногда ничего не осознаю, пока не услышу какую-нибудь строчку, сяду и запишу ее, а потом продолжу.

— Знаю-знаю. Но разве твоя мама не делала так, когда ты уставала?

— Так мистер Фрэзер вам рассказал, да? — почему-то шепотом спросила она. — Вы знаете, чем они там занимаются?

— Но я же не устала. Я беременна.

— Конечно, знаю. Кстати, вы, случайно, не заметили, как мистер Шеппард был одет?

— Ага. И поэтому грустишь.

Это далось мне с очень, очень большим трудом. Я ведь считаю, что наше внутреннее «я» отражается в нашем словаре, в том, как мы пользуемся словарем, в ритме речи, в расположении слов, слогов. Знаете, я же вырос на радио. Но все же самое большое влияние, я думаю, на меня шло с улиц. Эти чертовы нью-йоркские улицы.

— А ты?

— Нет, мэм. Было уже темно, да я и не присматривалась. Одно знаю точно: он нес из клуба свое ружье.

— Я не знаю.

Норма напряглась. Вот это что-то новенькое!

— Ружье? Вы уверены?