– Ах, ребенок… – недобро усмехнулась Марина. – Ну да, как же это я забыла-то, а? Для тебя всегда ребенок – главное.
– Марин, я прошу!
– Да не надо, не проси! Все равно не дам! Не дам больше ничего, ни капли тебе не дам, ни грамма, понял? Ребенок ему главное! Ребенок! Ну да, ты же доктор, ты же ученый, ты же специалист! Диссертацию, наверное, пишешь. Или что ты там пишешь?
– Да ничего я не пишу, – глухо сказал Лева. – Что за чушь.
– А неважно. Неважно, пишешь или нет. Ты головой, головой своей влезаешь в жизнь, понятно? А ты подумал, нужна она там, твоя голова? Ребенок – это не мысль твоя, не идея, это часть матери. Это собственность ее, понял? Не та собственность, которой торгуют. Другая. Собственное ее… Собственное. Свое, блядь. Понятно тебе?
– Не торгуют? Разве? – спросила Катя.
– Да неважно… Неважно это все, – сказала Марина. – Откуда мне знать? Я одно знаю – вы со Стокманом твоим стали мне противны. Почему – не знаю. Вот так. А Даша…
– А Дашу ты полюбила, значит, всей душой, – сказал Лева. – Ну, это от тебя можно было вообще-то ожидать. Ты же у нас такая… непредсказуемая.
– Я непредсказуемая? – недобро усмехнулась Марина. – Ну да… Я непредсказуемая. Для таких, как ты. А что во мне непредсказуемого? Да абсолютно ничего. И в ней, – показала она на Катю, – ничего. Мы все одинаковые. Как матрешки. Понял?
– Нет, – честно сказал Лева.
– Ну конечно. Конечно, нет. Слишком сложно это для тебя. А ты подумай. Представь себе. Вот матрешка, да? Внутри нее еще одна. Такая же, только маленькая. Потом еще. Вынул, поставил, опять вынул, опять поставил. И так бесконечно. Пока матрешки не кончатся.
– Слушай, Марин, ты брось сейчас… Не мучай меня этой своей народной мудростью. Я живой человек тоже. И я хочу понять, – что случилось? Типа все мужики – сволочи? Ну, это как-то… просто. Для тебя.
– Просто… просто хватит мне с тобой играть. Уравновешивать. Склеивать. Плохая это игра. Хватит, Лева, слышишь? Не выходит у тебя ничего! Не умеешь ты в нее играть! Правила не знаешь!
– Понятно. Ну а теперь, значит, какая игра? По каким правилам?
– Да никакая. Теперь все понятно стало. Есть Даша, есть я. И мы друг другу… помогаем. Вот и все.
– Значит, Стокман прав, – сказал Лева. – Значит, война. До победного конца. Зачем же ты пришла? Чтобы все это мне объяснить?
– Чтобы тебя увидеть, – сказала Марина и посмотрела на него. – В последний раз. Вот, увидела.
– Да… – сказала Катя. – А тут я. Но это, честное слово, случайность. Честное слово. Я сама с утра не знала, где вечером буду. Ну правда.
– Да при чем тут это… – Марина посмотрела на Катю и даже слегка улыбнулась ей. – Хорошо, что ты здесь. Это как раз хорошо. Обошлись без глупостей. Поговорили как люди. Молодец, Кать, помогла мне справиться. Даже очень помогла.
– Да не за что! – смутилась Катя. – Я-то тут при чем? Лев Симонович, ну вы чаю-то попейте, а то разволновались так… Вам вредно. Столько пережили всего. Надо силы восстановить.
– Знаешь, Кать, – медленно сказал Лева. – Я тебе вот что хочу сказать… Это, конечно, странно, что здесь в этот момент оказалась ты. Даже очень странно. Но раз уж такое совпадение, значит, это не случайно, да? Значит, ты тоже… Ты тоже должна тут быть…
– Да нет, я не должна тут быть, – сухо ответила Катя. – Я вообще не хотела тут быть. Это случайно вышло. Просто я стояла на улице и не знала, куда мне пойти. Даже номер ваш случайно вспомнила. Понимаете? Меня тут совсем не должно быть, ну по-любому… Тут, скорее всего, должна быть совсем другая женщина. А не я.
– Господи! – закричала вдруг Марина и уронила чашку на стол. – Господи ты мой! Я же про Дашу забыла! Как я могла забыть, а? Вот дура!
– О чем ты забыла? – встревожился Лева. – Что с ней? Что-то с Петькой?
– Да нет! – сказала Марина, встала, и начала быстро одеваться. – В машине она сидит, внизу. Я ее там оставила.
^Что?
– Боялась я, что надолго задержусь, понятно тебе? А она там, бедная, одна… Господи, хоть бы только мотор не выключила, а то замерзнет еще… Сколько времени-то прошло, никто не знает?
– Да не меньше получаса, – сказала Катя. – Или минут сорок.
– Кошмар какой! – сказала Марина и собралась уже выходить, как вдруг у Левы что-то там щелкнуло в мозгу, и в первый раз за этот вечер он действительно поплыл, серьезно так, по-настоящему…
– Постой, слышишь! – сказал он громко. – Ты сюда ее приведи, Марин. А то неудобно. Столько держали человека под дверью. Сюда приводи, ты меня поняла?
– Да? – спросила она, уже открыв входную дверь. – Точно? А ты уверен? Может… не надо? Мне-то все равно, а ты как? Да и она… захочет ли?
– Приводи ее сюда! – твердо сказал Лева, и она низко наклонила голову и тихо вышла.
– Так, Лев Симонович, ну, мне тоже пора! – бодро сказала Катя. – Самый лучший момент, чтобы попрощаться с вами, поблагодарить, так сказать, за все вами сделанное…
– Кать, не надо так.
– А как надо?
– Ну… не так. Не так как-то… Если ты сейчас просто уйдешь навсегда, это будет неправильно. Ты меня понимаешь?
– То есть вы… еще раз хотите? Ну, знаете, Лев Симонович!
– Кать, я очень тебя прошу. Ты можешь шутить надо мной, издеваться, язвить, скандалить. Делай что хочешь. Только не уходи вот так. Ну хоть сейчас, останься. Хоть на полчаса. На час.
– У вас тут своя… Не знаю, как сказать-то? Как вы там это называете? История, да?
– Эта история кончилась, – сказал Лева глухо. – Но это совсем неважно. Просто я не хочу, чтобы ты сейчас уходила. С тобой правда как-то… легче расставаться со всем этим.
– Ах, вот как! – улыбнулась Катя. – Ну ладно. Ну хорошо. Значит, я тоже теперь занимаю важное место в вашей жизни, так?
– Наверное, – сказал Лева. – Наверное, занимаешь. Только я еще не понял, какое.
– А я поняла, – жестко сказала Катя. – Вот такое же. Место человека, который рядом с вами должен страдать.
Молча. Тихо. И, главное, долго. Пока у него есть силы. Только это место не для меня. Я его еще не заслужила. Маленькая еще.
– Мне все равно, – сказал Лева. – Мне все равно, что ты об этом думаешь. Думай что хочешь. Говори что хочешь. Только не уходи. Еще полчаса. Лучше час. Не знаю, сколько. Побудь со мной. Я не знаю, почему это так важно. Но мне страшно. Страшно, Кать, оставаться сейчас одному.
Она надолго замолчала.
– Одному? – тихо сказала Катя. – У вас тут вон, целый спектакль. Две женщины. И еще я. Не многовато?
– Нет.
– Ну ладно, – сказала она и закурила. – Время пошло.
* * *
Время пошло, но Марина и Даша все никак не возвращались. Наверное, сидели в машине и разговаривали.
Интересно было бы знать, о чем?
Они с Катей молча выпили еще по чашке чая, и Лева попытался представить их разговор – там, на улице, в темной машине, где их лица были освещены только огоньками сигарет и фарами проносящихся мимо машин. Попытался, но не смог.
Что-то странное было в этом дне.
По идее, Лева давно должен был скукожиться, выйти за рамки, как-то спастись из всей этой психодрамы, устать, что ли. Ну да, устать… Но усталости не наблюдалось. Он ждал чего-то еще. Чего-то еще, что должно было сегодня случиться.
Наконец раздался звонок в дверь, и он пошел открывать. На пороге стояли Даша с Мариной.
– Здравствуйте, Лев Симонович! – сказала Даша. – Вы еще от нас не устали?
Это странное совпадение их мыслей привело его в какое-то идиотское оживление. Он засмеялся.
– Да нет, Даша, что вы. Проходите. Проходите. Попейте с нами чаю. Я вас очень прошу. Хоть ненадолго…
– Конечно, я ведь уже здесь, – спокойно сказала она. – Хоть посмотрю, как вы живете. Мне даже интересно.
Сначала наблюдалась некоторая суета: Лева приводил в порядок комнату, Марина ему помогала, Лева зажег везде свет, Даша с видом официального гостя заглянула туда и сюда, Катя же в это время тихо сидела на кухне. Потом стали церемонно знакомиться, Даша как-то странно взглянула на Катю, но та покраснела и промолчала, все ее язвительные замечания куда-то вдруг испарились… и наконец медленно, даже лениво возник разговор.
Его начала Марина.
– Лева, мы, наверное, скоро пойдем все-таки, – сказала она. – Поздно, неудобно уже. И я хотела тебе напоследок вот что сказать: ты за ребенка не беспокойся. Вернее, за двух ребенков. Ни за моего, ни за Дашиного. Я знаю, тебя это вроде как сильно волнует, и совершенно не сомневаюсь в твоей искренности на этот счет, но ты не волнуйся. Все теперь будет нормально. Я Даше помогу, если будет надо.
А она мне. Вот так. На этот счет ты можешь быть совершенно спокоен.
– Да, Лев Симонович, – поддержала ее Даша. – Я тоже хотела сказать: не надо больше насчет Петьки волноваться. Все в порядке будет. Мне кажется, Сережа кое-что понял. Мы с ним договоримся. Мы обязательно договоримся. Теперь все изменилось, понимаете? А Миша… Ну, Миша полежит в больнице. Потом Марина его заберет. Я, наверное, некоторое время с ней поживу. Мы так решили. Так что…
– Понятно… – спокойно ответил Лева. – Это я понял. Насчет этого мне дополнительных объяснений уже не требуется. Да и, в конце концов, какое я имею право вмешиваться в вашу жизнь без вашего согласия, правда?
Помолчали.
– Лева, – сказала Марина. – Ты успокойся, главное. Все уже проехало, проскочило, понимаешь? Поздно тут руками размахивать.
– Ну да, – сказал он. – Проехало. Но могу я для себя кое-что выяснить, или нет?
– Выясняйте, Лев Симонович, что вас интересует? – спросила Даша.
– Меня вот что интересует, Даш, – сказал Лева. – Когда возникла вот эта идея… Насчет вмешательства третьих сил. Или высших сил, как их назвать-то? Когда именно?
– А это важно?
– Для меня – да.
– А для меня – нет.
– Ну, так нечестно, – вдруг сказала Катя. – Вроде как правила игры нарушаются. Желтая карточка.
– Вас как зовут? – спросила Даша.
– Катя.
– Кать, а вас пригласили специально, чтобы все было почестному? По правилам? Вы хорошо знаете правила? У вас диплом судьи? Или вы не профессионал, а любитель?
– Любитель.
– Да нет, я не против… – Даша вдруг улыбнулась. – По правилам так по правилам… Любитель так любитель. Теперь уже все равно. Я могу рассказать. Не уверена, правда, что у меня получится.
– Я тебе помогу, – сказала Марина. И тут Лева заметил, что она резко побледнела.
– Марин, тебе нехорошо? – испуганно спросил он. – Тебе дать что-то? Воды? Таблетку какую-нибудь?
Марина отмахнулась досадливо: мол, помолчи.
И Даша начала свой рассказ, который мог и не получиться.
* * *
– Вы, наверное, думаете, что это как-то связано… ну, с нашими отношениями, да, Лев Симонович? Ну вот с этим – с любовью, с нелюбовью, с чувствами и так далее? Не правда ли?
– Неправда, Даш, – мягко сказал Лева. – Я не знаю, с чем это связано. Вот, пытаюсь узнать.
– Ну ладно. Значит, мне так показалось. Мне померещилось. Я ведь и в самом деле подумала, когда мы познакомились, что это самый лучший выход из положения. Спасение для меня. Понимаете? Потому что вы – единственный человек, который может Сереже помешать привести в исполнение его план. Что вы единственный человек, который может на него повлиять, или на ситуацию, я не знаю. И я старалась вам понравиться, ну просто так, чтобы перетащить вас как бы на свою сторону. А потом… Потом, когда я поняла, что вы…
– Говорите, Даш! – сказал Лева. – Говорите, не страшно.
– Потом, когда я поняла, что вы действительно берете меня к себе на работу, что вы приходите, смотрите, разговариваете со мной не просто так, не по обязанности, я испугалась сначала очень. Я не хотела, чтобы это было вот так – прямо. Как бы такой обмен. Ты мне, я тебе. Другая женщина на моем месте, может, и обрадовалась бы, не знаю. А я испугалась. Я не хотела, меня все это так смущало… Что я не могу ответить, что я не могу вас теперь ни о чем попросить, что из-за этого все так усложнилось. Потом прошло время. Я привыкла. Я к вам привыкла, понимаете? Ну вот к тому, как вы ходите, как разговариваете. Я начала вас ждать. И я подумала, что, если что-то будет, ничего страшного, значит, так мне на роду написано, значит, в этом есть какой-то смысл, какая-то логика. Если что-то будет. Но ничего не было. Ничего не прояснялось. Вы простите, что я об этом говорю, может, это вам очень тяжело… Просто мне нужно ничего не пропустить. Иначе я не смогу про главное вам рассказать. А это очень важно. Раз вы спросили, я действительно должна рассказать, тут девушка права. В смысле вот эта девушка, которая судья. Иначе это будет не по правилам.
– Даш, ради бога… – начал Лева.
– Нет, вы молчите. Вы сейчас помолчите, ладно? Я все расскажу сама. Это знаете когда началось? Вот помните, когда я вам все рассказала? Ну про то, как было у меня после родов, как я была в прострации какой-то, как боялась Сережу, как потом он меня выгнал, помните? Ну про медсестру вот эту, добрую… И когда я вам рассказала, я вдруг поняла, что больше не могу с этим ходить. Ну, как бы вам объяснить. Что вот есть план. Сережин план, да? По нему меня не должно быть. Ну, то есть он не против, чтобы я была как физическое тело. Чтобы я находилась в каком-то другом от него мире. Но в его мире меня быть не должно. Он меня исключил. И вот это не давало мне жить. С тех пор. Когда я вам рассказывала все это, я как будто заново все пережила, и мне все стало понятно. Абсолютно все. Я поняла, что по его плану я должна просто умереть. Ну, так бывает, вот, когда несчастная любовь… Наверное, так бывает, я просто не знаю. Вот этот человек, он тебе говорит: уходи. Все, я тебя больше не хочу. И что это значит? Это значит, что тебя больше не может быть в его мире. А у тебя нет своего мира. Весь твой мир – он связан с ним. С улицами, по которым вы ходили, с какими-то словами, да? И вот ты понимаешь, что мир-то единственный. Вот этот. А тебя из него выгоняют. То есть вроде как хотят, чтобы ты умер. И тут то же самое. Может, я неправильно все это… я же сказала, что не сумею все рассказать, как надо… но я поняла, что по этому плану, Сережиному, в принципе, лучше всего будет, если я умру. Всем будет лучше. Даже Петьке. И самое страшное, что и вы вроде как не против, чтобы я умерла. Ну, то есть понятно, что вам будет очень грустно, печально, но все равно вы не против.
– Как это? – спросила Катя.
– Ну как бы вам объяснить… – вдруг задумалась Даша. – Если бы это было не так, Лев Симонович, он, наверное, попытался как-то меня спасти, догадаться о том, что со мной происходит. Ну… он бы что-то сделал. Но он только говорил, чтобы я успокоилась. А я уже не могла успокоиться. Ну, то есть я пыталась. Я очень пыталась. Я даже рисовала. Я читала, гуляла. Но что-то было такое внутри, от чего я никак не могла избавиться.
– А потом? – спросил Лева.
– Потом… Вы знаете, Лев Симонович, я вам говорила об этом. Но вы как-то не поняли меня, что ли, или думали в этот момент о другом. Я говорила, что никогда не чувствовала себя настоящей матерью. Я никогда не могла представить, что я, например, выиграю суд, или как-то по-другому докажу свои права, и Петька останется со мной. Нет. Такого никогда не было. Я не могла представить себя в этой роли – что вот мы вместе живем, гуляем. Едим. Ходим в детский сад. Как они с Сережей. Я просто эту картинку не могла в голове нарисовать. Не знаю, почему. Просто я не могла понять, а как жить дальше-то, если тебя исключили? Если по плану ты должна уже умереть? Ну да, умереть. А что делать? Рожать другого? Так, вроде, уже один раз попробовала. Любить кого-то? Тоже странно – ведь я уже любила, ну или хотела любить, а меня использовали, как какую-то колбу, и все. Получается, моя любовь не нужна? Ну, то есть она такая, моя любовь, что ее всерьез воспринимать невозможно. Она мало стоит. Она низкого качества. Как китайские товары. Я думала, может, вы мне что-то объясните, что-то расскажете. Но вы не объяснили. Ну, мою ценность, так сказать, в этом мире. Мой смысл. Вы как-то прямо мне об этом ни разу не сказали. И я не поняла…
– Простите, Даш, – сказал Лева.
– Нет, ничего, – сказала она. – Главное, все кончилось хорошо. Вот это главное всегда – чтобы все хорошо кончилось, понимаете? И тогда никто ни у кого не должен просить прощения. А вы помните этот разговор, когда я вам сказала, что я никакая не мать? Просто мне жить незачем?
– Помню, – сказал Лева. – Как не помнить…
– А помните, я вам сказала, что не понимаю, что дальше делать – что, может быть, надо убить Сережу?
– Да.
– И вы мне ответили, что это не выход, потому что ребенок все равно не будет со мной. Что меня посадят. То есть вы ответили совершенно серьезно, не стали смеяться, ничего такого… Помните?
– Помню. А надо было смеяться?
– Нет. Не надо было. Не знаю. Просто я действительно много над этим думала и вдруг поняла, что надо сделать.
– И что же? – спросил Лева.
– Украсть. А если не получится, убить. Петьку.
– Кого?
* * *
В этот момент Лева второй раз за вечер отметил, что плывет, плывет неимоверно. Но берега все не было. Как-то он не прощупывался.
– Почему же убить? – медленно спросил он. – В чем же логика?
– Трудно объяснить, – сказала Даша. – Я говорила: у меня может не получиться. Дайте сигарету, пожалуйста. Но я попробую, – сказала она, затянувшись. – Сейчас.
– Даш, а вы ничего… не придумываете? – спросил Лева.
– Придумываю? – засмеялась она. – Я бы хотела, чтобы это была придуманная вещь. Но в том-то и дело, Лев Симонович. Что именно это я и придумала. Придумала, да. И уже все. Уже выбросить из головы не могла. Ну вот, после этих ваших слов, я поняла – да, Сережу убивать я не буду. Не смогу. Себя убивать – не выход. Это будет его план. Это по его плану. Но что-то сделать я должна. Чтобы нарушить план. Чтобы помешать. Тогда можно в тюрьму, куда угодно вообще. И все изменится, все станет на свои места. Я кем-то стану, понимаете? Я не позволю сделать из себя ничто.
– Продолжайте, Даш, – сказал Лева.
– Нет, ну конечно, я понимала, что это какой-то бред. Что это такая болезнь. Ну, бывают мысли о самоубийстве, а это такие же мысли, только в извращенной форме. Что от них надо лечиться. Что это не мои мысли.
– А что же не рассказали?
– Стыдно было.
– Стыдно… Ну хорошо. А дальше?
– А дальше, наверное, вы знаете, как это бывает. Когда вот есть такая странная идея и вдруг ты начинаешь получать от нее удовольствие, смаковать подробности. И чем эта идея страшнее, чем тебе слаще. Чем запретнее, тем больше кайфа. Ну, я начала думать в этом направлении: где, что, в какое время, чем…
– Надумали?
– Ну сначала лез в голову всякий бред, потом все яснее, яснее… Я поняла, что это должна быть прогулка. Вряд ли я смогу вломиться в их дом. Тем более незаметно. Там силы будут неравны. Значит, на воздухе. Это мне очень понравилось. Еще я поняла, что мне не хочется, чтобы были какие-то обычные орудия – ножи, бритвы, какие-то там пакеты, веревки, это очень страшно. Что должно быть что-то такое, мгновенное…
– И что же?
– Ну, например, река. Холодная река. Пустая. С серой ледяной водой.
– А вы бы сами тоже прыгнули? Вместе с ним? – спросила Катя. – Я судья. Мне можно.
– Наверное, – подумав, ответила Даша.
И Лева ясно представил эту картину: мост, воскресенье, полно гуляющих людей, там же и Стокман с Петькой. Подходит Даша, заводит разговор, и вдруг…
… Вдруг.
– Нет, Даша, – сказал Лева спокойно. – Я не верю, что вы могли об этом всерьез думать.
– Да я тоже не верила. Но и не думать об этом я не могла. Понимаете, Лев Симонович? Не могла, и все. И тогда я поняла, что либо мне об этом надо вам рассказать, либо надо… все это как-то прекратить. Любым способом. Ну, оно и прекратилось. Само собой. Мне позвонил этот человек. И я вдруг поняла, что это и есть спасение.
– Какой человек?
– Ну… какой-то. Какой-то человек.
– И что сказал?
– Сказал, долго ли я буду все это терпеть? Что есть люди, которые готовы вступиться за мои материнские права. И я поняла, что это такой ангел… в погонах.
– Почему в погонах? – спросила Катя.
– Ну, не знаю. Мне показалось, что он какой-то… милиционер, что ли. Хотя странно. Или кто-то еще…
– Вот это скорее всего, – сказал Лева. – Кто-то еще. Даш, но я не понимаю, как же вы все-таки это все рассказали? Мне, Марине, Кате? Довольно большое собрание.
– А я очень хотела посмотреть на ваше лицо в этот момент. Не хотела сюда идти, а потом поняла, что больше вас, наверное, не увижу, и не увижу вашего лица. Вот когда все это расскажу… Про мой план.
– Ага, – сказал Лева. – Значит, вся эта история была для меня? Интересный поворот.
– Конечно, для вас, – ответила Даша, отвернувшись. – Для кого же еще? Просто это был такой кошмар. Ну а дальше вы все знаете. Я поехала за вами. И чуть не убила Петьку. Все как в этих снах. Слава богу, я его не убила. И все прошло. Все как рукой сняло. Спасибо ангелу в погонах. Или без погон, не знаю.
– Все равно не понимаю, – сказал Лева. – Как можно было об этом говорить? Вслух. Сейчас.
– Да чего ты не понимаешь, Лева! – возмутилась Марина. – Чего ты не понимаешь?
– Стойте, стойте! – вдруг закричал Лева. – Хватит. Подождите.
* * *
Лева думал, что в этот момент он наконец произнесет речь. Ответит на все вопросы. Расскажет о том, что Даша никогда не была способна на такое, и объяснит, в каких состояниях у человека могут возникнуть такие странные мысли и как это лечится. Успокоит Марину насчет Мишки, объяснит ей, что никогда не претендовал на ее личную жизнь, на ее судьбу, просто очень беспокоился за ребенка и хотел помочь. Объяснит Кате, что то, что она слышала – обычный разговор психолога с клиентом, просто случилось непредвиденное и пришлось говорить всем втроем, как бы вместе.
Но в этот момент он поплыл в третий раз и вдруг понял, что надо бы как-то это закончить. Скорей.
– Хватит! – сказал Лева. – Подождите! Уже полвторого ночи. Метро уже не работает. Понимаете? И всем пора домой. Тебе, Кать, в особенности. Марин, я позвоню насчет Мишки и обязательно заеду в больницу. Даш, держите меня в курсе. Как там у вас со Стокманом. Обязательно. Я очень рад, что мы все сегодня встретились. Очень рад. Очень. Да, если можно, обязательно завезите Катю домой. Это моя большая просьба. Я, конечно, могу посадить ее на такси, но так будет проще.
Возникла пауза.
– Что? – спросила изумленно Марина. – Ты нас выгоняешь? Сейчас?
И вдруг она начала смеяться.
– Красная карточка! – кричала Катя. – Он показал нам красную карточку!
И тогда Даша улыбнулась тоже.
И навстречу ей улыбнулся Лева. А потом засмеялся.
* * *
Лева стоял на улице и махал рукой.
Он продолжал смеяться.
Все еще продолжал. У него было отличное, замечательное настроение.
Потом он вошел в свой двор. И поднялся на лифте.
И вошел в свою квартиру.
Эпилог
В ноябре 2006 года Лева обнаружил в почтовом ящике конверт с ненашими надписями и ненашими марками.
Сначала он решил, что это письмо от Лизы, но, ознакомившись с его содержимым, он понял, что это не так. Больше того, содержимое конверта повергло Леву в такое глубокое возмущение, что он немедленно решил ответить и написал ряд писем, в том числе и на английском языке.
Но поскольку письменным английским Лева никогда не владел (да и устным, если честно, тоже постольку поскольку), перевод его писем, приведение их в порядок, переписка, отправка и другие процедуры заняли немало времени. Ну, наверное, примерно месяц. Реакция на письма тоже последовала не сразу.
Таким образом, для всех последующих событий мы тоже закладываем примерно месяцок-другой, и таким образом поздней зимой уже 2007 года Лева сидел на стуле, привинченном к полу, в кабинете профессора Иткина, а сам профессор внимательно изучал содержимое папки, которая лежала перед ним на столе.
«Газета „Лос-Анджелес Таймс“. 10 декабря 2006 года.
Катя Сказкина – новая царевна Анастасия или новая жертва путинского режима?
Катарина Длугов, Санта-Барбара.
Я встретила эту женщину на одной из скучных благотворительных вечеринок в пользу детей Центральной Африки, страдающих вирусом YGFO – вирусом, поражающим левое полушарие головного мозга. Меня подвели к женщине, державшей на руках маленького ребенка, русской по национальности, которая, тем не менее, выглядела здесь, среди калифорнийских богатых дам, среди их огромных брильянтов и манто из натурального меха, совершенно естественно, держалась с достоинством, хотя и несколько отчужденно. На вид Кате примерно 25 лет. Высокая худая блондинка с серыми глазами. Но мой интерес был продиктован, конечно, не ее эффектной внешностью, а атмосферой тайны, которая окружает ее повсюду, где бы она ни находилась.
Мы познакомились.
– Меня зовут Катя. А ее – Леночка.
– А где отец ребенка? – полюбопытствовала я.
– Далеко, – нахмурилась Катя. – В Москве.
– А кто он? – не отставала я. Честно говоря, в этом благородном собрании Катя была для меня единственным интересным человеком. Отчасти эти была продиктована моя почти неприличная настойчивость. – Скажите мне, Катя… Кто он? Олигарх? Оружейный барон? Торговец наркотиками? Влиятельный журналист? Депутат? Министр? Вы можете назвать его имя?
– Не могу, – сказала Катя. – Так будет лучше. И для меня, и для вас.
Два часа подряд я уговаривала Катю открыться. Чутье подсказывало мне, что игра стоит свеч. В этой девушке и в самом деле есть что-то необычайно привлекательное и загадочное. Ее удивительные русские глаза говорят о перенесенных страданиях больше, чем самый толстый роман.
В том, как она настойчиво уходила от любых деталей, было что-то странное, внушающее подлинную тревогу за ее жизнь и жизнь ее ребенка. Наконец мне удалось узнать правду. Я привожу здесь рассказ Кати без комментариев, которые, как я надеюсь, прольют свет на эту загадочную историю в ближайших номерах газеты.
– Жизнь полна неожиданностей. Мой отец работал и работает в команде президента Путина. Но я никогда не думала, что мне выпадет удача встретиться с этим великим и страшным для многих человеком. Я никогда не интересовалась политикой, но интуитивно понимала, что его справедливость и кажущаяся многим жестокой требовательность к великим мира сего есть проявление его убеждений, его сильного характера и морали, а не каких-то низменных личных интересов. Однако обстоятельства сложились так, что отец познакомил меня с президентом. На одной из закрытых кремлевских вечеринок я попросила отца подвести меня к Владимиру и представить. После этой встречи то, что было глубоко спрятано у меня внутри, стало невыносимой правдой. Я поняла, что давно и глубоко люблю этого человека. Я даже не мечтала о личной встрече с ним и не хотела, чтобы кто-то проник в мою тайну, поскольку слишком хорошо понимала – он женат, а его ум и сердце отданы России. Но боль становилась все невыносимей. Я написала ему письмо, попробовала позвонить по официальному телефону в Кремле. Охрана президента Путина довольно быстро установила за мной слежку. Под видом врачей и психологов каждый мой шаг контролировали специально приставленные ко мне люди, родители посадили меня под домашний арест. Я продолжала писать и звонить, несмотря на скрытые и явные угрозы в мой адрес. Мне грозило заточение в сумасшедший дом, причем не для обычных людей, а в специальную больницу, выйти из которой уже нереально. Однако судьба внезапно повернулась ко мне светлой стороной. Я не знаю, каким образом, но президент Путин узнал обо мне и захотел встретиться. Это произошло в одной из загородных резиденций под Москвой, куда меня отвез отец, безо всякой охраны. Он сам сидел за рулем и всю дорогу молчал. Я была потрясена случившимся и тем, что наяву вижу человека, которому посвящена вся моя жизнь. Отец оставил нас наедине. Я пыталась молчать и не отвечать на его вопросы, чтобы не усугублять своих страданий. Однако это было невозможно. Владимир оказался хорошим психологом. Он был настойчив. И мне пришлось открыться ему. Наступило молчание. Я покорно ждала, что теперь со мной сделают.
Неожиданно Владимир предложил мне пообедать вместе. Он старался шутить, отвлечь меня от мрачных мыслей и предчувствий и вообще был необычайно весел и любезен. Вскоре охрана проводила меня до машины.
Потом в течение двух месяцев было еще несколько таких встреч, о которых я не забуду всю мою жизнь. На последней из них Владимир сказал:
– Катя, даже я, со всей своей силой и влиянием в политике, не могу сохранить твою тайну и уберечь тебя от страшных неприятностей. Тебе надо уехать.
Вот так я оказалась в Америке, в Санта-Барбаре.
А перед вами – его дочь.
На фото:
Катя Сказкина с Еленой, предположительно – дочерью президента Путина».
«Газета „Нью-Йорк Таймс“, 5 августа 2006 года.
Ребенок от Путина: авантюристка из России продолжает эпатировать публику своими заявлениями.
Сэмюэль Л. Шеррингтон.
Скандальная публикация в «Лос-Анжелес Таймс», наделавшая шума в конце прошлого года, о якобы находящейся в Америке внебрачной дочери президента Путина, на поверку оказалась фальшивкой. Многие влиятельные люди в Вашингтоне вздохнули с облегчением, поскольку эта нелепая фантазия могла обернуться серьезными осложнениями в российско-американских отношениях. Кто же такая Катя Сказкина? Ее отец Николай Сказкин – один из банкиров средней руки, имеющий в Москве неплохой, но отнюдь не такой громадный, как у Потанина или Абрамовича, бизнес. Как и многие люди его круга, он ездит по городу с мигалкой и правительственными номерами, но это отнюдь не означает, что он «входит в команду президента». Обычный новый русский, у которого возникли проблемы с дочерью. Дочь сбежала в Америку и объявила себя любовницей президента Путина, матерью его незаконнорожденного ребенка. Таких авантюристок во все времена было немало, и Катя Сказкина – лишь одна из них. Было бы нелепо, как сейчас требуют многие, проводить генетическую проверку или серьезное расследование на основании ее полудетских рассказов. Скорее всего, как это ни прискорбно, ей действительно необходима помощь психиатра. Сейчас Катя живет в Санта-Барбаре на деньги отца, ее квартира охраняется полицией, а у дома день и ночь дежурят репортеры. По сведениям из надежного источника, Катя заключила контракт с издательством «Дабл Дей», и сейчас при ней неотлучно находятся два литературных помощника. Можно не сомневаться поэтому, что через несколько месяцев книга с предположительным названием «Ребенок от Путина» выйдет в свет огромным тиражом. Предполагаемый гонорар за книгу – 3 млн долларов. Но вот вопрос, представляющийся важным: почему банальная история выросла на наших глазах в огромный снежный ком, который грозит перерасти в нечто большее, чем признания великовозрастного подростка, напоминающие дешевые романы? Кто раздувает эту историю и для чего? Остается лишь надеяться, что подлинный отец Елены, дочери Кати Сказкиной, положит конец безумной затее своей неудачливой подруги или жены. Надеемся, в связи с этим обстоятельством, что и в России когда-нибудь прочтут эту публикацию».
«Редакция газеты „Нью-Йорк Таймс“.
Копия: редакция газеты «Лос-Анжелес Таймс».
Уважаемый господин редактор!
В последнее время в американской печати появляются сообщения о судьбе некоей особы, Катерины Сказкиной, и ее дочери Елены. В вашей публикации от 5 января с. г. был задан вопрос: кто является подлинным отцом Елены и кто может опровергнуть ее инсинуации по поводу предполагаемого отцовства президента России? Имею честь сообщить, что подлинным отцом Елены являюсь, с немалой долей вероятности, именно я. Конечно, до проведения генетической экспертизы подобные утверждения нельзя принимать на веру, к тому же мы расстались с Катериной примерно 11 месяцев назад, то есть теоретически отцом Елены может быть и другой мужчина, но тем не менее некоторые обстоятельства нашего знакомства позволяют мне с большой долей уверенности утверждать, что отец – я.
Позвольте посвятить вас в некоторые детали нашего знакомства.
Действительно, отец Кати, довольно известный в Москве человек, пригласил меня примерно в начале 2005 года в качестве семейного психолога для дочери. Наши беседы с Катей всегда носили очень откровенный и доверительный характер. Маниакальное увлечение Кати – говоря грубо и примитивно, синдром некой особой близости к личности президента, старательно культивируемое чувство любви к нему, безусловно, не имеющее ничего общего с ее реальной жизнью, привело к обострению многих форм нервных и психических расстройств, которые в скрытом виде существовали с раннего детства. Как психолог, хочу заверить, что эти расстройства были обычными подростковыми формами становления характера, поисками личностного самовыражения, как это часто бывает у детей с повышенной эмоциональной чувствительностью, в них не было ничего тяжелого или патологического. Также хочу заверить, что я никогда не выполнял задания каких-либо спецслужб, эти фантазии Кати кажутся мне особенно смешными и нелепыми. Таких детей и таких взрослых сейчас в России, боюсь, немало, и если бы каждого из них контролировали спецслужбы, страна бы осталась совсем без присмотра. Не знаю, понятна ли вам эта моя последняя мысль. В конце концов, я полюбил Катю, и наша духовная близость переросла в отношения, которые уже не исчерпывались помощью психолога на дому. Моя жена и мои дети сейчас проживают в Америке, и мне крайне прискорбно при мысли о том, что они могут прочитать эти строки. Однако мой долг по отношению к этому ребенку и по отношению к девушке, его матери, которая продолжает развивать тему своего психического расстройства, а публика и журналисты ей в этом потакают, заставили меня пойти на этот шаг.
С почтением, Лев Левин, психолог».
«Администрация президента РФ, международный отдел. Г-ну Тремандину.
Уважаемый Сергей Юрьевич!
В последнее время в американской печати появились публикации, бросающие тень на честь и достоинство Президента Российской Федерации, г-на Путина Владимира Владимировича. Речь идет о судьбе г-жи Сказкиной Е. Н. и ее дочери Лены, которую г-жа Сказкина объявила публично «ребенком от Путина».
Вся эта история не стоила бы выеденного яйца, как гласит русская пословица, однако определенные круги в США хотели бы раздуть ее в своих корыстных целях. Мне как гражданину своей страны это крайней неприятно. Кроме того, меня затрагивает это и лично, поскольку отцом этого ребенка, по всей видимости, являюсь я.
Однако гораздо более важным мне представляется вопрос о том, как уберечь саму Катю от нежелательных последствий этой истории. Ведь речь идет, в конце концов, о душевном здоровье нашего гражданина, молодой женщины. В течение почти года я, будучи приглашенным Катиным отцом, г-ном Сказкиным, консультировал ее в качестве семейного психолога.
Я не хотел бы отнимать ваше время и посвящать вас в психологические и психиатрические тонкости, к тому же, я надеюсь, что, когда вся эта история прояснится, Кате будет оказана профессиональная помощь наших лучших специалистов. Хочу сказать только одно: я глубоко убежден, что Кате не нужна госпитализация, особенно теперь, когда она стала молодой матерью. Единственное, что ей нужно – чтобы о ней на время все забыли: и журналисты, и родственники, и вообще все. Ей надо пожить отдельно от родителей, возможно, где-то на природе, в тихом месте.
Но главным условием ее окончательного выздоровления, безусловно, является возвращение на Родину.
Я готов помогать нашей, российской стороне в судебном разбирательстве данного вопроса, если таковое потребуется, но мне кажется, что мой личный разговор или хотя бы письмо, ей адресованное, помогут решить этот деликатный для нашей страны вопрос без лишней шумихи и огласки.
С уважением, Лев Левин, психолог».
* * *
– Так все-таки сколько? – спросил Лева, пытаясь разглядеть профессора Иткина сквозь дико слезящиеся глаза. Свет в кабинете был уж очень яркий, даже странно для больницы. Это ж не хирургическое отделение, право слово. Или это от лекарств? Или слишком долго сегодня спал днем?
– Лев Симонович, дорогой, ну поверьте вы мне, наконец. Да хоть сегодня отпустим. Но вы же опять к нам вернетесь. Ну вы же сами специалист, и очень неплохой специалист, должны понимать.
Иткин был очень старым и очень добрым человеком, то есть тот тип, который Лева любил больше всего в психиатрах, пусть обманчивый, но самый приятный тип старого доктора, самый эффективный, редкий теперь, но сейчас его безумно раздражали его ухоженная бородка, чересчур холеные руки, белоснежный халат и какие-то прячущиеся глаза. А Иткин продолжал убеждать:
– Как только ваше физическое состояние придет в норму, мы немедленно с вами встретимся, и просто сами решите, сами оцените свое состояние – какие ваши будут пожелания, так сказать, жизненные планы, так мы и поступим.
Ну что ж мы, враги вам, что ли? Просто понимаете, когда вы к нам сюда попали…
– Что значит «попал»? – остановил его Лева.
– Ну, что значит «попали»? Вот то и значит – «попали»… Попали, и все тут, вот так вот попали. Как сюда все попадают? – засмущался профессор, забормотал и даже заулыбался отчего-то…
– Что значит «попал»? – повторил свой вопрос Лева.
Возникла неловкая пауза.
– Не хотелось вас огорчать, вот так, сразу, – сказал Иткин. – Короче говоря, приступ был, Лев Симонович. Увы. В нехорошем состоянии, к сожалению, вы к нам сюда приехали.
– И где же он случился? – спросил Лева, чувствуя себя в каком-то странном, скользящем состоянии. – И как это все… было?
– Да ничего особенного. Повздорили там с одним милиционером, у Спасских ворот. Наговорили ему всяких дерзостей. Кричали там что-то, не вполне удобоваримое. В общем, неадекватно себя вели, как говорится. Слава богу, он как-то так… без глупостей себя повел. Сей секунд забрали и привезли.
– К вам? – спросил Лева.
– Да нет, не к нам, – нахмурился доктор. – В другое место. Но там посмотрели, что вы как бы свой человек, коллега. Позвонили мне. И вот, слава богу, вы у нас. Вы у друзей, Лев Симонович! Понимаете меня?
– Я вас понимаю, – медленно сказал Лева. – Спасибо. Но раз так, значит, я у вас долго буду?
– Опять вы за свое! – обиженно вскинул руками Иткин. – Да никто тут вас насильно не держит. Хотите, я вот сейчас вас домой отправлю? Вот прямо сейчас позвоню, чтоб вас забрали. Только кому?
– Действительно, – с интересом откликнулся Лева. – Кому?
– Жене вашей?
– Она в Америке, – сказал Лева. – Вы же знаете…
– Знаю, конечно, – смущенно отозвался профессор. – Это я так, иду, как говорится, по списку, – он покопался в бумажках и словно бы задумчиво сказал: – Ну вот есть у нас такая Ниточкина Марина Игоревна. Посещала вас регулярно в тот раз, и сейчас уже дважды была.
– Как «была»? – неприятно поразился Лева. – Я что…
– Ну под капельницей немного вас подержали, неважно, – уклончиво заторопился профессор. – Ну так что, она у нас будет как родственник? Ближайший?
– Пожалуй, нет, – подумав, сказал Лева. – Не надо ей звонить. А вот приходить – пожалуйста, буду очень рад ее видеть.
– Ну вот и славненько, – обрадовался доктор. – Общение вам, голубчик, жизненно необходимо. Оно, на самом деле, очень терапевтическое действие оказывает в вашем случае. Очень даже. Так, ну есть еще Скворцова Дарья Михайловна. Тоже приходила, но не так часто. Телефон ее знаете?
– Нет, – сказал Лева. – Не знаю.
– Нет. Не знаете, – констатировал доктор. – Стокман еще есть. Сергей.
– Я ему сам позвоню, – сказал Лева. – Позже.
– Ну вот видите, – удовлетворенно сказал доктор. – Забрать вас пока некому. Пока. И потом, Лев Симонович, ну вы же сами доктор, пусть не в полном смысле этого слова, но в нашем-то деле понимаете, вам сейчас надо попросту отдохнуть. Никто вас ни в чем не ограничивает, все у вас, слава богу, в порядке, обычный нервный срыв. А у нас клиника нервных болезней, ровно то, что доктор прописал. Попьете успокаивающее, погуляете, все вам можно, звонить можно, в библиотеку можно, курить можно, за территорию выходить можно, сад у нас огромный… Для вашего же блага, для восстановления ваших сил, голубчик, я вас прошу, ну какие между коллегами могут быть подозрения?
– Да я все понимаю, – устало сказал Лева. – Я вам очень благодарен, профессор. Честное слово.
– Ну вот и славно. Гуляйте! Читайте! Не жизнь, а сказка… Если какие-то вопросы, приходите сразу. Я тут каждый день. Питание вот, правда, у нас в последнее время…
– Нет-нет, всё в порядке, – торопливо сказал Лева. – Все в порядке.
И уже хотел осторожно и тихо закрыть за собой дверь.
– Да! – сказал профессор вдруг, как-то невпопад. – Еще какой-то Семен Израилевич к вам приходил. Вы его знаете?
– Да вроде нет, – смутился Лева. – А, знаю! Семен! Ну конечно, это Сема! Да-да-да! Сема…
Он спустился на первый этаж, надел пальто. Вышел.
* * *
Старые больничные деревья вежливо поздоровались с Левой как со старым знакомым.
– Привет-привет! – сказал он. – Не пустили вас еще, значит, под реконструкцию старого корпуса? Вот и славно.
Он шел и повторял про себя: «вот и славно», «вот и славно», чувствуя, как с каждым глотком свежего чистого воздуха Соловьевки (так в народе прозывают эту добрую клинику) движения его становятся все более осмысленны и просты. Уходила сложность, которая так мучила его все последние дни – сложность каждого движения и даже каждого слова.
Он присел на лавочку, закурил.
Было грязно вообще-то, но тут, в больнице, все еще лежал снег, рыхлый, но почти чистый.
Милиционера у Спасской башни он вспоминать не хотел, но вообще-то вспомнилось все теперь довольно ясно, довольно отчетливо.
А конкретно он стал вспоминать слова Иткина, слова довольно резкие, но справедливые, сказанные им во время их прошлой встречи:
– Лев Симонович, дорогой, но вы уж разберитесь с этими бабами, я вас очень прошу. Ну вы уж прямо замучили и себя, и нас этой вашей любовью. Ну разберитесь. Любите, так и любите. Но только кого-то одного… В смысле, одну. В сущности, ведь все они, если разобраться, удивительно похожи. Вы уж мне поверьте. Нельзя так. Вы попроще с ними. Ей-богу. А то доведете себя. А из-за чего, если вдуматься? Ну ведь из-за сущей ерунды…
«Больше не с кем разбираться, – подумал Лева. – Хватит».
Выглянуло солнце. Весеннее раннее солнце, которое всегда что-то там обещает.
Он откинулся спиной, расслабился.
Слушал птиц, ловил ветер…
Отдыхал, короче.
Что-то в этом отдыхе было не так. Что-то мешало раствориться, за эти полчаса, что оставались до приема лекарств, чтобы ощутить каждую секунду, чтобы не осталось ничего, кроме этого сада, чтобы нырнуть во время, чистое время его жизни, сладкое время, без мыслей и почти безо всяких чувств. Что-то не давало покоя, какой-то вопрос. Милиционер? Переписка?
Нет.
Что же тогда?
Ах да, Сема…
Сема, который возник в списке Иткина последним.
Он о чем-то напомнил ему. Но о чем?
О Лизе?
Лева открыл глаза и вдруг увидел Сему.
Это не могла быть иллюзия, хотя он вот только что о нем подумал, попытался представить.
Или все-таки иллюзия?
Стало больно. Он опять ощутил сложность: не знал, надо ли верить этой иллюзии, надо ли вставать навстречу к ней…
Но иллюзия бежала по лужам, смешно бежала, разбрызгивая всю грязь, такая толстая и добрая, в вязаной шапочке и лыжной куртке. С пакетиками в руках.
– Лев Симонович! – закричал Сема. – Как же хорошо, что я вас нашел! Пойдемте со мной! Ни о чем не спрашивайте! Пойдемте со мной! Тут недалеко…
Вместе они дошли почти до ворот.