– Ну так и есть, – задумчиво сказал Лева. – Семейный скелет в шкафу.

– Это я, в смысле? – засмеялась Катя. – Я скелет в шкафу?

– Ну да, – подтвердил Лева. И даже кивнул в знак согласия. – Ты. Ты и есть этот скелет. И больше ни мама, ни папа с тобой об этом не говорили?

– Нет, – сказала Катя. – А вы думаете, мама узнала?

– Думаю, что в тот же вечер. Или на следующий день. Не позже.

– Вот как интересно. А мне казалось, он ей решил об этом не говорить…

– Вряд ли. Ребенок – это мамина проблема. Так принято. У нас. А может, везде. Но так принято.

– Понятно.

* * *

Лева решил не думать о том, что сейчас произошло. Не думать сразу. Не пытаться лихорадочно расставлять все по полкам. Он даже не пытался понять, насколько тут все адекватно и правдиво, в этой байке. Главное, что она рассказала. Захотела.

Ему захотелось двинуться чуть дальше. Потому что вполне могло так быть, что сейчас весь путь свободен. Вообще. До самого конца.

– Кать, – сказал он осторожно. – Ты большая молодец, что мне рассказала. Или большой молодец. Короче, умница. Теперь и умирать не страшно. Шучу.

– Я поняла, что вы шутите, – сухо сказала Катя. – Ох, как курить хочется.

– Нельзя.

– Ну затяжку! Вы форточку только откройте, ладно?

– Но только один вопрос, ладно?

– Один?

– Да.

– Ну какой? Даже интересно.

– Вот ты сказала давеча, чтобы я уходил и больше не смел появляться в твоем доме. Согласись, довольно тяжелое для меня заявление. Для моего мужского и профессионального достоинства.

– А в чем вопрос-то?

– Ну… хотелось бы, чтобы ты мне как-то толком это объяснила. Почему?

– Объяснила или утешила?

– В общем, я вопрос задал. Затяжка за мной.

– Ах да, затяжка. Ну хорошо. Я же уже вам сказала – я считаю, что я выздоровела. И что вам незачем ко мне больше ходить. Ну ни к чему. Да и меня это как-то… стесняет.

– Не ответ, Кать.

– Не будет затяжки?

– Ну если по честному – нет.

– Черт с вами. Врачи-убийцы. В белых халатах.

– А почему во множественном числе?

– А потому что вас много!

– Ты кого имеешь в виду?

– Всех!

– Ну кого конкретно?

– Ну этого, со «скорой». Пал Иваныча. Блевать меня заставил, целый час. Изблевалась вся. Вас.

– Это все?

– Да откуда я знаю? Может, вас там целый батальон… дежурит.

– Кать, кого ты имеешь в виду?

– Ну что вы притворяетесь, а? – тихо и устало сказала Катя. – Ну вы же все знаете, Лев Симонович. Нехорошо. Дайте затянуться.

… Лева раскурил сигарету, открыл форточку. Затянулся один раз сам и дал ей. Потом отобрал и выбросил сигарету туда же – в форточку. Помахал в воздухе рукой, разгоняя дым.

– Понимаете, Лев Симонович, – сказала Катя, закрыв глаза. – Понимаете, я уже много раз вам об этом говорила.

Но вы как-то странно реагируете, как-то пропускаете мимо ушей. И это наводит на размышления.

– На какие, Кать?

– Ну… что вы один из них.

– Из кого из них? Да, я знаю, ты считаешь, что за тобой следят. Посылает спам, вирусы. Но ты ведь еще что-то еще имеешь в виду, да, Кать?

– Имею.

– А что?

– Ваше время вышло, Лев Симонович, – сказала Катя. – Извините. Я устала. Плохо себя чувствую. Кроме того, больше мне вам рассказать нечего. А вы мне тоже ничего рассказывать не хотите.

– Нет, почему же, – сказал Лева. – Могу кое-что рассказать. Если хочешь.

– Ого! – сказала Катя. – Это что-то новенькое. Да. Я вас слушаю, Лев Симонович.

– В истории, которую ты мне рассказала, есть один интересный момент. То есть вся история интересная. Но этот момент особенный. Ты ведь его так и не простила. Да? Ты очень хотела, чтобы он тебя простил. Но он испугался. И тогда ты его приговорила опять. Только к другому. Ты еще не знала, к чему. Но приговорила. Что в этих письмах, которые посылаешь на его имя? – Лева кивнул на портрет. – Угрозы? Оскорбления? Что-то про отца? Почему ты считаешь, что за тобой следят? Кому ты отсюда звонила? Расскажи мне, Кать. Твои родители это от меня скрыли. Они очень усложнили мою задачу. Но я должен ее решить. Иначе я не смогу помочь. Вот так.

– Вот так, – повторила Катя. – Вот так… Да ничего вы не поняли. Психолог. Я же говорю – вы не настоящий психолог. Просто раньше я думала, что вы липовый, что у вас легенда, а прислали вас оттуда… – она тоже кивнула на портрет. – А на самом деле вы просто плохо учились. Вы троечник. Вот так.

– Какая разница, как я учился? – обиделся Лева.

– А такая. Не поняли взаимосвязи.

– А какая должна быть взаимосвязь?

– Ну не знаю. Какая-то другая. Я же преступник, понимаете? С самого детства… Меня все подозревают. Я сама себя подозреваю. Я – маньяк. Маньячка. Ненормальная. Только теперь вместо отца – он. Опять не поняли?

– Опять.

– Ну я просто пишу ему! Пишу письма, и все! Пишу, что я обязательно должна выйти за него замуж, что хочу от него ребенка, что нам надо встретиться. И больше ничего. Больше ничего!

– Все, Кать! Все! – сказал Лева. – Не надо больше! Хочешь курить?

– Давайте, – хрипло сказала Катя. – И уходите. Пожалуйста. Я поняла, что вы ни при чем. Поняла. Для меня это было главное. Честное слово, я не прикидываюсь. Что вы в этом не участвуете.

– В чем?

– Вот в этом.

Катя потянулась, не без труда, к книжной полке, вынула оттуда томик Коэльо и достала конверт.

Такой же конверт лежал у Левы дома…

В нем была записка, где незнакомым почерком были написаны несколько слов. Лева прочитал два раза и выучил наизусть. Да и что там было учить?

«Катенька, доченька. Если ты не прекратишь это делать, у меня будут большие неприятности. Прости, что говорю тебе об этом, но вся наша жизнь может рухнуть. Посоветуйся с врачом».

* * *

И он вышел на улицу, достал мобильный и набрал номер Асланяна А. П.

– Алло? Александр Петрович? – крикнул Лева, пытаясь пробиться сквозь глухой шум Кутузовского проспекта, и какая-то женщина в ужасе отшатнулась от него, как от прокаженного. – Это Левин, ну который психолог. Простите, мы бы не могли с вами встретиться сегодня или завтра? Можно сегодня? Ну отлично. В котором часу? Прямо сейчас? Тогда до встречи.

На сей раз Леву не напугали ни бюро пропусков, ни ковровая дорожка, ни суровые таблички на дверях, он летел к прокуратору как на крыльях, искренне считая, что ему повезло.

– Здравствуйте! – Лева снял в дверях кепку, обнажив голову. «Какой же я лысый», – подумал он, посмотрев на себя в зеркало.

– Садитесь, Лев Симонович. Здравствуйте. Ну, что вас ко мне привело? Вы, насколько я понимаю, чуть ли не с поезда?

Лева пытливо посмотрел в улыбающиеся добрые глаза прокуратора и спросил:

– А вы, я вижу, уже в курсе наших дел?

– Ну не совсем. Вы же, так сказать, первоисточник. У вас информация из первых рук. А я, так сказать, только собираю крупицы, – скромно сказал Асланян и приступил к чайной церемонии. – Чай будете?

– Конечно, – сказал Лева. – С лимоном, если можно.

– А вот лимончика-то и нет! – огорченно сказал Асланян. – Весь вышел… Какая жалость!

– Ну, ничего-ничего, – успокоил его Лева. – Я и так попью. Александр Петрович, я теперь даже не знаю, что рассказывать. Вы же и так все знаете.

– Ну, что случилось, то случилось… – голос Асланяна стал на полтона строже и тише. – Значит, что я вам скажу… Во-первых, очень хорошо, что за рулем сидел не ваш друг, а ваша, так сказать, подруга. Это раз.

– Да он вообще водить не умеет, – вставил Лева. Но Асланян совершенно не обратил внимания на его идиотскую реплику.

– Плохо, что это была машина Марины. Правда, хорошо, что была доверенность. Успели оформить, понимаете ли! А могли же и не успеть! И она вообще бы оказалась без документов, эта ваша Даша! Это уже три. Прекрасно, что дело не завели, уголовное, я имею в виду, это четыре. И самое главное, что этот несчастный парень остался жив, и даже без переломов! Это пять! Вообще, я вам так скажу, Лев Симонович – вам крупно повезло. Ну просто ангел-хранитель пролетел. Вы хоть это понимаете?

– Да, я тоже так считаю, – сказал Лева осторожно. – А что же дальше? Я ведь ничего, по сути, не знаю… Все это так обрушилось, я только теперь вспомнил, зачем мы вообще туда ездили.

– Вы знаете, Лев Симонович, нет, так сказать, худа без добра. Мы с вами, конечно, не планировали, так сказать, шоковую терапию. А она случилась. Это верно. И в этом смысле я скорблю вместе с вами. Неприятная история. И мальчика жалко. С ним, кстати, все в порядке? Головка не пострадала?

– Легкое сотрясение, – сухо сказал Лева.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Асланян. – Вот это и есть главное. То есть, что этот сумасшедший, господи прости, жив остался, и что мальчик цел, жив-здоров, и что никто больше не пострадал – вот это и есть главное в этой истории. И я хочу, чтобы вы тоже здесь четко расставили приоритеты. Маленькие неприятности вместо больших. Закон компенсации. Вы меня понимаете?

– Ну и что же они компенсировали?

– Лев Симонович, вы давайте со мной начистоту, – нахмурился Асланян. – Ладно? Мы вроде с вами так договаривались: карты на стол, и все такое. Вы и сами прекрасно все понимаете, не хуже меня. Мальчик сейчас у этой… как ее? Даша? Да, мальчик у Даши. Ну не будет она ничего теперь предпринимать, наверное. Или будет? Вы же ее лучше знаете. Ну какой теперь у нее повод? Другое дело – как там ваш друг? Он что будет делать?

– Не знаю, – устало сказал Лева. – Просто очень необычная ситуация. Даже не знаю.

– Ну… он будет бороться? За возвращение, так сказать, блудного Петьки?

– В ближайшее время – вроде бы нет. Все там у них было… ну как бы вам сказать… по обоюдному, что ли, согласию. В форс-мажорных обстоятельствах. Самое главное, без участия ваших органов.

– Не наших органов! А правоохранительных! Мы орган надзора! – наставительно поднял палец прокуратор.

– Ну да. В общем, они сами решили. По крайней мере, на ближайшие… не знаю, месяцы… Александр Петрович, скажите, а… с вашей, так сказать, стороны, не будет какихто… не знаю, как лучше выразиться… неожиданностей, что ли? Не будет? Вы уверены?

– А что вы имеете в виду? – неприятно удивился прокуратор. – С какой «нашей стороны»?

Лева крепко задумался. Неприятно играть, когда не знаешь правил. Но и терять было, в общем, тоже нечего.

– Александр Петрович, – сказал он по возможности тихо. – Ну вы же сами говорили… Тут не в одной только Даше дело. Карты так карты…

– А, вы об этом… – скучно сказал Асланян и отвел глаза. Ровно на секунду. – Ну, что ж тут у нас, изверги работают, что ли? Можно сказать, такая трагедия… Зачем напрягать человеку психику? Пусть отдыхает. Никто его уже не тронет, не бойтесь. Ситуация разрешилась, я же вам сказал. Сама собой. Я думал, вы просто это уже поняли.

– Ну простите, – торопливо сказал Лева. – Просто хотел уточнить.

Сделал паузу, допил чай и выдохнул:

– Александр Петрович, но вообще я к вам по другому поводу. Как ни странно.

– Да? – изумился Асланян. И его рыжие глаза округлились. – Неужели? У вас что-то случилось? Я могу помочь?

– Не знаю, – осторожно сказал Лева. – Я вообще не знаю, кому и как тут можно помочь… И случилось это не со мной. С моими знакомыми.

– Выкладывайте, – с любопытством сказал прокуратор.

… И Леве пришлось рассказать ему все. Буквально все.

Это было мучительно, но в конце пути он, совершенно неожиданно, почувствовал некое облегчение. Асланян слушал внимательно, задавал правильные вопросы, а потом удивленно спросил:

– Стоп-стоп-стоп… Ну а я-то тут при чем? Это, извините, по вашей части.

– Понимаете, Александр Петрович, – медленно сказал Лева, стараясь очень точно подобрать каждое слово. – Это, конечно, по моей части. Но, во-первых, я не психиатр, а психолог. И у меня есть такое ощущение, довольно навязчивое, что я чего-то могу не знать… относительно таких больных. С таким поведением. И во-вторых… Я просто сопоставил в уме две этих истории. И решил с вами посоветоваться. Ведь есть больные и есть больные. Как есть семейные драмы и есть семейные драмы. Вы понимаете?

– Не совсем, – сухо сказал Асланян.

– Дело в том, что помимо мамы у Кати ведь есть еще и папа.

– А как фамилия нашего папы? – оживился прокуратор.

И Лева назвал фамилию. После чего внимательно пронаблюдал за поведением своего боевого соратника.

Поведение изменилось разительно.

Асланян встал и пробежался по кабинету.

Потом он нагнулся к Леве и спросил:



– Вы ничего не путаете?

Лева молча покачал головой.

Тогда Асланян сказал:

– Лев Симонович, вам большое спасибо. Вы только, ради бога, не пугайтесь и не думайте, что я вас к чему-то склоняю, как там это говорится, к сотрудничеству, что ли, или там хочу от вас что-то поиметь… Ничего подобного. Просто я рад, что вы со мной откровенны. Это важно. Просто важно для меня как для человека. Что касается самой этой истории… Вы знаете, ваши страхи, как всегда, очень преувеличены. Я не специалист, ничего в этом не понимаю, но уверяю вас, время карательной психиатрии давно закончилось. Ну поставят на учет вашу Катю. Это в крайнем случае. Может, и до справки не дойдет. Так что вы поступайте сообразно вашему долгу. А теперь простите меня, пожалуйста, но мне сейчас очень нужно идти. Вы не обидитесь? Проводить вас?

– Спасибо, – сказал Лева. – Я дорогу знаю. Александр Петрович, но у меня большая просьба: если что-то узнаете, позвоните, пожалуйста. Я все-таки очень волнуюсь. Или мне вам самому позвонить?

– Я сам, сам позвоню! Все узнаю и вам позвоню.

И Лева вышел, закрыв за собой дверь.

Такого эффекта он, конечно, не ожидал. Как и в прошлый раз, его трясло. Но пива на бульваре он теперь покупать не стал.

Просто побрел к метро.

* * *

На следующее утро Лева поехал класть Мишку в больницу – вместе с Мариной.

Мероприятие было тяжелое. У всех троих настроение было хуже некуда: Мишка всю дорогу молчал, смотрел в сторону, отводил глаза, Марина пыталась его отвлечь, развлечь, но ничего у нее не выходило, только хуже делала, а Лева все никак не мог заставить себя хоть что-то сказать.

Больница была та самая, шестая. Его больница. Они вышли из метро «Ленинский проспект», и Марина остановилась, вдруг задумавшись, не надо ли еще чего прикупить с собой.

– Может, ты печенья хочешь? Или зефира? – ласково спросила она у Мишки. – А хочешь, колбасы копченой или буженинки?

Было серое холодное утро. Мишка стоял, отвернувшись в сторону, и смотрел на машины, проносящиеся по Ленинскому проспекту.

– Сынок, ну что с тобой? – вдруг всхлипнула Марина и села на корточки, не обращая внимания на подол пальто, волочившийся по грязному асфальту. – Почему ты молчишь? Почему ты со мной не хочешь разговаривать?

Лева знал, что нельзя вмешиваться в этот нелепый разговор, будет еще хуже. Хотя, конечно, про себя очень злился на Марину. Сколько раз он объяснял, что так поступать нельзя: решили, значит, решили, хуже нет рубить хвост по частям, уговаривать, лебезить в тех случаях, когда надо просто выполнять принятое решение… Бесполезно.

– Слушайте, – наконец, нашелся он. – Я знаю. Надо купить нянечке коробку конфет. Там и Мишке что-нибудь присмотрим. Пошли.

Мишка посмотрел в его сторону с недоверием, а Марина даже не взглянула. Тем не менее встала, отряхнула пальто и взяла Мишку за руку.

– Ладно, – сказала она. – Тебе виднее, ты же у нас доктор.

– А зачем нянечке конфеты? – вдруг спросил Мишка.

– Да как тебе сказать… – сказал Лева задумчиво. – Женщины любят подарки, понимаешь?

Мишка кивнул. А Марина улыбнулась.

– Знаток! – сказала она со значением и вошла в какой-то торговый павильон, оставив их на улице.

Они с Мишкой остались вдвоем.

– Старик, все правильно, – сказал Лева солидно. – Там очень хорошие врачи, будешь заниматься с логопедом два раза в день. Ну а больница… Что больница? Через три дня уже привыкнешь, будешь там как дома. Просто привыкнуть надо, понял? Мать не огорчай, не ной. Договорились?

Мишка молча кивнул.

Марина купила коробку конфет «Восьмое Марта», Мишке пастилы и козинаков, и они пошли.

… Вот здесь, в районе Донских проездов, Лева в последний раз видел Нину Коваленко. Ну, если не считать той идиотской встречи на Арбате. Тридцать лет назад. Вполне вероятно, что здесь, в районе Донских проездов, он в последний раз видит Марину. Тридцать лет, такой невероятно огромный срок, а он все такой же дебил. В отношениях с женщинами. Во всех остальных отношениях его дебилизм тоже заметен, но как-то совершенно не волнует. Но почему не удалось ни на сантиметр продвинуться в этом, самом простом и ясном на свете занятии? Просто кошмар.

Впрочем, сейчас надо думать не о себе, а о Марине и о Мишке. Надо. Но никак не получается.

… Тридцать лет назад они вот здесь попрощались. Ну не точно вот здесь, где-то ближе к больнице. Нина что-то сказала – не надо со мной идти, или как-то даже без слов дала понять, что все, хватит, отстань, – и убежала вперед, догонять подружку или подружек, кажется, их было три девчонки.

Он долго топтался на месте, не зная, что делать, потом пошел другой длинной дорогой, кажется, вон туда, боялся, что встретит их в метро, и будет очередной идиотизм.

Но в метро их уже не встретил…

Ну вот и приемный покой.

Они вошли, вдохнули больничный запах, Лева сжал Маринину руку, боялся, что опять будут слезы, она отдала сестре направление, та созвонилась с отделением, Мишку увели на осмотр, сестра села заполнять карту.

Заполняла долго и нудно, они сидели и молчали первое время. Первые минуты две. Но молчание было невыносимо.

– Не знаешь, как часто можно навещать? – спросила она сухо. – Не помнишь? Ты же здесь, кажется, сам лежал?

– Не помню, – сказал он. – Часто не надо. Ему только хуже будет от этого. Приезжай раз в неделю. Потом договоришься, чтоб на выходные домой отпускали.

– А можно? – обрадовалась она.

– Конечно. По крайней мере, раньше было можно.

– Сейчас небось нельзя… – задумалась Марина.

– Договоришься, – сказал Лева. – Ты, самое главное, врача постарайся обаять. Ты можешь, я знаю…

– А если врачиха?

– Врачиху обаяй. Женщины тоже люди.

– А ты-то откуда знаешь? – засмеялась Марина.

– Слушай… – сказал он, и сам удивился тому, как участилось сердцебиение. – Слушай, это твое решение, про Мишку, я надеюсь, это не из-за наших с тобой отношений? Мне бы очень не хотелось… так думать…

– А ты не думай, – сказала она. – Да и вообще, при чем тут ты? Ты свою функцию уже выполнил. Но лечение мальчику необходимо, сам знаешь.

– Да, да… – торопливо согласился он. – Я знаю. Ты правильно все решила. Ты должна поступать так, как считаешь нужным, как чувствуешь, ты лучше знаешь Мишку…

– Да ничего я не знаю, – вдруг сказала она и отняла руку. – Просто надоела вся эта безысходность. Изо дня в день одно и то же. И никакого просвета. Знаешь, доктор, ты меня больше не трогай, ладно? Не хочу. И вообще…

Она замолчала.

– Что вообще? Договаривай.

– Устала я от тебя, – сказала она и подняла на него глаза. – Прости, не могу больше.

– Мальчику сколько полных лет? – громко спросила сестра.

– Одиннадцать! – громко сказала Марина. И шепнула ему:

– Давай не здесь, а? Положим Мишку, и там, на улице поговорим…

– Я на улице плохо умею разговаривать, – сказал Лева. – Давай лучше здесь.

– Ну как хочешь… – пожала плечами она. – Да, собственно, я уже все сказала.

– Это из-за Даши? – глухо спросил он.

– Из-за нее тоже… Понимаешь… Если бы я ее не знала, совсем, ну какая разница, подумаешь, сходил налево, да и потом, налево, направо, я к тебе никаких претензий никогда не имела, в смысле, на тебя… Но теперь она мне ближе, чем ты. Вот так. Вот такие странные у нас с тобой отношения, доктор, – засмеялась она своим хриплым голосом. – Не расстраивайся. Я тебе не пара. Я это давно поняла. Я так… временная остановка в пути.

– А путь куда?

– Это уж тебе виднее. В Америку, наверное. Или еще куда. Давай прекратим, а? Сейчас Мишку приведут. Прощаться надо. Нехорошо…

– У нас с ней ничего нет. И не было, – зачем-то сказал Лева и тут же понял, что сморозил глупость.

– А ты думаешь, я не в курсе? – спросила Марина. – Да у тебя все на лице написано. Всегда. И потом, зачем сейчасто врать? Все у вас было. Просто вести ты себя не умеешь. Не научили тебя в детстве. Ну ладно, все, – сказала Марина и встала.

– Домашний адрес продиктуйте, пожалуйста! – сказала сестра, как будто ждала этого момента.

Марина подошла к столу и начала диктовать адрес, в этот момент привели Мишку, со свертком под локтем, притихшего и настороженного, как мышь.

Это была пижама. Лева представил Мишку в застиранной пижаме, и ему сало плохо, так плохо, что захотелось выть.

– Книжку взял? – спросил он Мишку строго.

– Взял.

– Какую?

– «Три мушкетера», – сказал Мишка. – Я ее уже два раза читал.

– В третий будешь?

– Ну да. А потом в четвертый.

– Ну ладно, – сказал Лева.

Ему ужасно захотелось сказать какую-нибудь глупость, типа «один за всех, и все за одного», но он не стал, прижал Мишку к себе и поцеловал в обе щеки.

– На месяц всего, – сказал он ему тихо. – Это хорошая больница, я в ней лежал. Здесь больно не делают. Ну разве что кровь из пальца возьмут. Пока…

Марина долго шепталась с Мишкой, потом, когда его увели, все-таки заплакала, а когда Лева попытался ее обнять, резко его оттолкнула и выскочила из приемного покоя. Лева подумал, что она побежит от него, попрощался с нянечкой, медленно вышел, надеясь, что она уже скрылась из виду, потом вышел на крыльцо и увидел Марину. Она спокойно курила.

– Спасибо тебе, доктор, – сказала она. – Забыла сказать. Большое тебе наше с кисточкой, серьезно. За все твои бесплатные консультации.

Лева внимательно посмотрел ей в глаза. Это была не издевка, не шутка, не пародия. Она смотрела грустно и прямо.

– Марин, – попросил он. – Можно, я тебе не буду тоже говорить спасибо за борщ, за твою заботу и за… бесплатные консультации. Я не хочу… вот так. Я не могу Мишку бросить. Ну ты пойми меня. Сделай какое-то усилие, я не знаю. Ладно? Звони хоть иногда, рассказывай. Я буду звонить, если можно. Ну, будем как-то дальше жить… Ведь не чужие люди. Может, зайдешь еще?

– Не знаю, – сказала она. Бросила сигарету и растоптала. – Обещать не могу. Ты сейчас за мной не ходи. Погуляй тут, по родным местам.

– Понятно, – сказал Лева. – Значит, устала. Только как-то вдруг. Не уставала, не уставала – и вдруг устала… Не находишь?

– Не нахожу. Слушай, доктор, я тебя прошу, ну не надо сейчас. Мне и без этого плохо. Переживаю я из-за Мишки, неужели не понятно?

– По дурацки как-то все… – сказал Лева. – Слушай, я виноват перед тобой, я знаю. И перед Мишкой виноват. И вообще перед всеми. Перед всеми вами. Но ты дай мне время, хоть чуть-чуть. Просто полоса сейчас такая… муторная. Дай разобраться, передохнуть, очухаться, не руби сплеча.

– Ну вот видишь, доктор, – сказала Марина глухо. – Вот видишь, как получается… Ты перед всеми виноват. У тебя проблемы. У тебя полоса там какая-то… Все про тебя. Ну а мы-то с Мишкой своей жизнью жить должны. Отдельной.

– Ну почему отдельной? – завелся Лева. – Почему отдельной? Я думал, наша с тобой жизнь…

И вдруг он осекся и замолчал. Как-то поплыл, что ли. Объяснить ничего было невозможно, и изменить ничего нельзя.

– Ну что ж ты молчишь? – сказала Марина. – Что ж ты молчишь, психолог? Говори, объясняй, доказывай. Куда твое красноречие девалось? Ты же обычно так все по полочкам раскладываешь, любо-дорого слушать. А тут заткнулся на самом интересном месте. Что – наша жизнь? Ну что?

– Значит, бросаешь, – сказал Лева. – Забираешь свои игрушки, да? Ну что ж, может, тебе так будет лучше, не знаю. Но мне лучше не будет, это точно. Я к вам привык. Я без вас своей жизни не представляю.

– Ну вот, ты опять! – Марина отвернулась. – Господи. Ты к нам привык. Ты без нас своей жизни не представляешь. Господи, доктор, ну спасибо, что ты к Мишке хорошо относишься, правда вот толку нет, но это ладно, об этом потом, но ты пойми, что мне не это важно. Мне важно, как ты ко мне относишься, ну хоть сейчас ты можешь это понять?

Они замолчали, теперь уже надолго.

– Могу.

– Ну раз можешь, тогда пойми. И не мучай меня больше, ладно?

– Слушай, забыл спросить! – крикнул он ей вдогонку. – А ты почему без машины-то?

Она махнула рукой, и он понял, что опять сглупил.

Машина по-прежнему была в ремонте, и он это прекрасно знал.

Усилием воли он заставил себя не смотреть ей вслед…

* * *

Вечером ему позвонил Асланян.

– Лев Симонович? – спросил он осторожно. Голос по телефону был неожиданно бархатистый, с переливами. – Это Асланян беспокоит. Я тут разузнал кое-что. Вы ко мне завтра не сможете подойти? Часа в три. Я думаю, это для вас будет небезынтересно. Но вы не пугайтесь заранее, я вас прошу. Все будет хорошо. А то я знаю, вы слишком много переживаете… За других. А надо больше о себе подумать. В наши с вами годы уже пора. Проходили в школе теорию разумного эгоизма у Чернышевского? Вот-вот…

– Спасибо, Александр Петрович, – ответил Лева, с трудом прорвавшись сквозь этот бешеной силы позитивизм. – Спасибо, что позвонили. Я завтра буду у вас. До свиданья.

К изумлению Левы, Александр Петрович совершенно поновому организовал мизансцену во время их третьей встречи. Он сидел за столом, когда Лева вошел, встал, поздоровался за руку и снова сел за стол, пригласив Леву (указующий жест рукой) – на стул для посетителей, по другую сторону кристально чистого, гладкого, без единой бумажки стола, на котором лишь гордо возвышался выключенный компьютер.

Лева от неожиданности даже как-то не успел раздеться, только куртку расстегнул и сидел, положив кепку на колени. И на эту деликатную подробность Александр Петрович тоже гордо не обратил внимания.

– Знаете, Лев Симонович, – сказал прокуратор Асланян, проницательно взглянув Леве в глаза, – все как-то странно у нас с вами получается.

Лева похолодел.

– Нет-нет, я не в том смысле, что я вас в чем-то упрекаю или обвиняю, упаси бог… Просто странно: вы к нам не имеете никакого отношения, мы к вам не имеем никакого отношения, а связь у нас с вами, извините, получается самая тесная. Вы тут меня в такой переплет взяли, в такую, так сказать, интригу втравили, что я уж даже и не знаю, как все это расценивать…

– Извините, Александр Петрович, засранца, – только и мог сказать Лева, пытаясь сохранить равновесие перед лицом такой неожиданной психической атаки.

– Да ладно, чего уж там, – неожиданно улыбнулся Асланян. – Друг Марины – это мой друг, я вам уже имел честь это говорить… Да и потом, я же вас вижу – вы интеллигентный человек, душа нараспашку. Сейчас это большая редкость. И самое главное, – вдруг перешел он почти на шепот, – самое главное, знаете что? Что вы меня не боитесь. И не потому, что вы такой смелый. Совсем по другой причине. Потому что у вас тут нет своего интереса. В этом смысле мы с вами, Лев Симонович, практически родственные души. Вы кому-то помогаете, я кому-то помогаю… Просто так. Как честный человек. Ну вот как вы. Вот это мне важно. Вы меня понимаете?

Лева сидел ни жив ни мертв, пытаясь исторгнуть из себя хоть какой-то приличествующей положению звук.

– Александр Петрович, высоко ценю ваше доверие, – нашелся наконец Лева.

– Да, ну так вот, Лев Симонович. По существу вопроса, – сказал Асланян нервно, поглядывая в окно. – С этой вашей Катей история такая. Девочка, конечно, не в себе, но это, как говорится, чисто семейная проблема, и никого, кроме родителей, она не касается. Но… – Тут Асланян глубоко задумался, минуты на полторы, и Лева решил ему не мешать. – Но дело в том, что проблемы начались у Катиного папы, известного вам, ну как бы сказать, только с одной стороны. Со стороны личной. То есть вы знаете кое-что о его частной жизни. А мы знаем кое-что с другой стороны. Со стороны, так сказать, жизни общества и даже в какой-то степени государства. И тут у него, увы, нашлись в последнее время, как бы это поточнее выразиться, некие оппоненты. Недоброжелатели, так сказать. Эти, прямо скажем, недоброжелатели накопили на Катиного папу большой, так сказать, материал. Провели, так сказать, большую исследовательскую работу, надо отдать им должное. Да…

Пауза опять грозила затянуться.

– И что же? – спросил Лева.

– А вот что, – сказал Асланян суховато. – Материал этот, прямо скажем, гниловатый. Но дело не в этом. Дело в том, что материал этот, так сказать, появился не ко времени. Понимаете меня?

– Не совсем.

– Ну, если вы читаете газеты, то знаете, наверное, что деятельность нашего ведомства в последнее время обросла, так сказать, зловещей аурой. Не прокуратура, а какое-то, так сказать, гнездо вампиров. И что бы мы ни делали, все воспринимается в штыки. А это неправильно. Хотя для нашего, так сказать, общества это тоже явление естественное. Кто-то раскрывает пороки, кто-то закрывает… Выставляет, так сказать, кулачки. Кричит «караул». Это все понятно. Но ведь в нашем ведомстве тоже работают живые люди. Им эти статьи в газетах тоже не сахарный сироп. Начинаются истерики, срывы, нежелательные эксцессы. Кроме того, есть тут такая деталь, – наверху концепция изменилась. Экономические дела должны разбирать органы арбитража.

Как в цивилизованных странах. Если речь не идет, конечно, о каких-то особо крупных хищениях, нанесении ущерба, и, конечно, если речь не идет о политике. Вот.

– Ну а Катя-то при чем? – спросил Лева, пытаясь справиться с головокружением от обилия полученной информации.

– А Катя вот при чем. Когда вышеупомянутые недоброжелатели просекли ситуацию, так сказать, и поняли, что все их исследования и полученные результаты пропадают, так сказать, втуне, они пошли с другого конца. Стали изучать биографию, связи, личные контакты… Стали искать, короче говоря. А кто ищет, тот всегда найдет. Сейчас это, конечно, уже не принято, не те времена, но вот вдруг появилась зацепка. И зацепка такого свойства, что безо всяких, так сказать, усилий наших бдительных органов Катин папа оказался, мягко говоря, в неприятном положении. И готов пойти на все условия. Сдать, так сказать, свой честно нажитый капитал в благодарные руки своих товарищей. А это очень плохо.

– Почему? – напрямик спросил Лева.

– Лев Симонович, давайте не будем вникать во все детали, – мягко попросил Асланян. – Это очень деликатная тема, и, кроме того, как я понимаю, вас ведь волнует судьба Кати? Если отвечать на ваш вопрос коротко – плохо, и все. Плохо для нас, плохо для Катиного папы, для самой Кати, для вас, плохо, осмелюсь заметить, для всей страны. Если мы решили вопрос закрыть, то обратного хода это решение иметь не должно. Ни при каких обстоятельствах. Теперь вам ясна моя позиция?

– Теперь да, – сказал Лева. – Так при чем тут Катя?

– А вот тут-то и начинается самое интересное! – весело воскликнул Асланян. – Кстати, чаю не хотите?

Он явно был рад, что ему удалось быстро и мягко миновать спорную и опасную территорию, и даже слегка развеселился.

– Потом… – уклончиво ответил Лева.

– Ну потом так потом… Да, вот тут-то и начинается самое интересное. Я, честно говоря, сам был слегка поражен, когда узнал некоторые детали. Суть в следующем: таких безумцев и безумии на свете, как говорится, пруд пруди. Никакой общественной опасности они, разумеется, не представляют. На каждый роток не накинешь платок. На каждый чих не наздравствуешься. Все подобные письма, в том числе по интернету, всякие звонки, личные обращения во время встреч главы государства с избирателями, во время прямых линий, ну, так сказать, вся обратная связь, как говорится, идет в общем порядке. Никто там специально не отслеживает, кто нормальный, кто ненормальный, если нет прямых угроз и призывов к насильственной смене общественного строя. Но… Как только человек попадает в больницу или ставится на учет нашей медициной… улавливаете? Как только это происходит, должностные лица обязаны, по старой инструкции, которую никто еще не отменял, сообщать обо всех таких персонажах, которые, так сказать, заявляют о своих родственных или каких-то особых связях с главой государства. Сестры, братья, племянники, мамы, папы там, я не знаю, сводные, троюродные, седьмая вода на киселе, или же, напротив, смертельные враги, лично им обиженные, – это тоже учитывается.

– Сообщать… А куда? – спросил Лева.

Асланян чуть помолчал. Для важности момента.

– Ну, собственно говоря, никаких государственных тайн я тут не раскрываю, – неохотно сказал он. – Есть у нас такая Федеральная служба охраны, слышали? Это, собственно говоря, подразделение Комитета. Ну, то есть ФСБ. Это мы по старой памяти так называем. Почему туда? Ну, вы знаете, наверное, что было в свое время покушение на Брежнева, покушение на Горбачева, были попытки и на Хрущева, и на Сталина, между прочим, просто у нас об этом почемуто не пишут, закрытый пока материалец, было убийство Кирова в тридцать четвертом году, с которого начались все эти репрессии, печально, так сказать, известные. Ну и зарубежный опыт туда же: Кеннеди, Улоф Пальме, министр иностранных дел Швеции, женщина, фамилию не помню, к сожалению, может, слышали?… И вот прослеживается закономерность такая печальная, что до последней, так сказать, черты, до огневого, так сказать, рубежа успевают дойти кто? Правильно, ненормальные люди. Ваши, так сказать, клиенты. Вот те самые, у которых личный, так сказать, особый счет… А вовсе не профессионалы, как обычно пишут в детективных романах. Просто у психов, так сказать, вы уж меня извините за столь вульгарное выражение, у них другая логика. В этом все дело. Их труднее, так сказать, обезвредить.

– Ну а Катя-то тут при чем? – спросил Лева, уже довольно громко.

– А вы не торопитесь, не горячитесь… – сказал Асланян вдумчиво. – Вы меня послушайте. И я вам сейчас все расскажу, ничего от вас не утаю. Дело в том, что все это мне рассказал один мой товарищ, старый товарищ, да. Он уже не работает. Но все равно пришлось долго, очень долго его убеждать, что эта информация мне необходима. Немало сил, так сказать, пришлось приложить. Дело в том, что есть в этой, так сказать, группе риска такая категория: невесты. Маленькая категория, редкая, но есть. То есть обычно это вообще… никого, так сказать, не волнует, девушки, понятное дело, фантазии, любовная лихорадка, он мне снится по ночам, я от него без ума, скучно, заурядно, неинтересно, и как правило, да, как правило… Но тем не менее такая категория у них там есть. Я уж не знаю, зачем она там появилась. Братья, сестры липовые, это понятно. В свое время у Брежнева было немало проблем с семьей его брата, это исторически так сложилось. Вообще братья, сестры для великих людей – всегда проблема. Слышали, например, о брате Петра Ильича Чайковского? Большой был оригинал. Строил железную дорогу, прогорел… Ну, это так, к слову. Но невесты тоже интересуют. На всякий случай. Если есть симптомы, конечно, и с чисто медицинской точки зрения все обосновано.

– Стоп-стоп, – сказал Лева. – Вы меня извините, Александр Петрович, но я к этой епархии тоже имею некоторое отношение. Вы сказали: о них сообщают. Кто сообщает-то? Главврачи? Заместители главврачей? Я что-то об этом никогда не слышал.

– Ничего подобного, – строго сказал прокуратор. – Ничего подобного я вам не говорил. Вы, пожалуйста, не передергивайте. Я сказал, что о таких больных сообщают, но я не сказал, что врачи или кто-то из персонала имеют такое предписание, дают подписку, что-то еще. Ничего подобного. Сообщают совершенно другие люди. Это не ваши коллеги. Это наши коллеги.

– Ваши? – напрямик спросил Лева.

– Так! – сказал Асланян, широко улыбаясь. – Приехали! Вы уже меня в агенты записали. Ну чистое кино. Агент Скалли. Агент Малдер.

– Агент Скалли – это женщина, – уточнил Лева.

– Ах, ну да, ну да, – поднял руки Асланян, продолжая ухмыляться. – Виноват. Нет, Лев Симонович, я не агент. Вернее, агент, но совершенно, так сказать, бескорыстный. Ваш агент. Агент вашей Кати, вашей Марины… Я поэтому, собственно, и начал наш разговор с того, чтобы вы меня правильно поняли: мы с вами выполняем, что ли, гуманитарную миссию. Благородную, по-русски говоря. Безо всякого профита. А она, как вы знаете, именно она сопряжена с особыми усилиями. И требует особой конфиденциальности.

– Это я уяснил, Александр Петрович, – сказал Лева и положил кепку на соседнее кресло. Вернее, даже кинул. Асланян проводил кепку взглядом, но никак это не прокомментировал. – Развивайте, пожалуйста, дальше.

– А дальше вот что, Лев Симонович… Если Катя действительно больна… А она, кстати, больна или здорова, с вашей точки зрения? – вдруг спросил он жестко, и как-то очень правильно построив интонацию. Увильнуть было невозможно, это Асланян умел, прокуратор чертов…

– Здорова, – сказал Лева. Больше всего на свете ему не хотелось сейчас говорить о суициде, и он мучительно ждал встречного вопроса. Но его не последовало, Асланян, видимо, о суициде не знал. – Она в целом здорова, хотя нервы расшатаны. Но я глубоко убежден, что в больнице ей делать нечего.

– Именно это я и хотел от вас услышать! – сказал Асланян и глубоко, с облегчением вздохнул. – Мне рекомендовали вас как замечательного специалиста, по детям, по женщинам, и я вам всецело в этом вопросе доверяю. Ну что ж… В таком случае, все лучше, чем мне казалось. Теперь задача одна – чтобы Катя туда не попала. Тогда…

Асланян задумался.

– Александр Петрович, еще вопрос можно? – спросил Лева. – Все-таки это не простое дело – женская психика. Давайте все-таки рассмотрим плохой вариант тоже. Что же будет, если она туда попадет? Что с ними там делают, с этими якобы родственниками? Или невестами?

– Ну вот, вы опять за свое, – разочарованно протянул прокуратор. – Ну что вы, я не знаю, весь в каких-то химерах прошлого. Очнитесь! Сейчас другое время на дворе, слава богу. И это не пустые слова, вы уж мне поверьте. Карательная психиатрия давно канула в лету, вместе с другими пережитками тоталитарного строя. Никто их там не травит, не бьет, за решетку не сажает. О чем вы говорите!

Лечат, как и всех остальных. Чем лечат, как – это уже другой, медицинский вопрос. Тут я низко склоняю голову перед вашим авторитетом. Но лечат, так сказать, абсолютно на общих основаниях. Я вообще не уверен, что эта инструкция до сих пор работает. Ну максимум, что может быть, эти люди попадают в компьютер. И все. На всякий, так сказать, случай. Да и то… не знаю. Не уверен, что даже это есть. Другое дело, что старую инструкцию в нужном случае можно взять и применить. Откопать, так сказать, со дна времени. Отряхнуть пыль и пустить в дело. Вот это возможно.

– Так и что же будет с Катей, если она туда попадет? – упрямо спросил Лева.

– При чем тут Катя! – воскликнул Асланян. – Вы никак не хотите меня понять, Лев Симонович! Да ничего с ней не будет. Полежит пару недель, может, это ей на пользу пойдет, если, тем более, вы говорите, что она в принципе здорова. Может, одумается, перестанет родителей мучить. Я бы ее не в больницу, конечно, но в колхоз бы послал с удовольствием. Помните, как раньше студентов посылали на картошку?

– Помню-помню, – сказал Лева.

– Да! В колхоз! Вот только я не уверен, есть сейчас колхозы или нет… Мне кажется, нет. А вам?

– Мне тоже кажется, что нет, – терпеливо ответил Лева.

– Короче говоря, Кате ничего не будет. Будет – ее папе. Вот ему – будет. И очень сильно будет. Понимаете меня?

– Пытаюсь, – сказал Лева. – Но что-то никак в голове не связывается. Кате не будет, а папе будет. Почему, Александр Петрович?

– Да потому что… – Асланян встал и прошел по кабинету, жадно поглядывая на чайник. – Да потому что отследили вашу Катю. Вычислили. Охотники за привидениями, твою мать. Агенты Скалли и агенты Малдеры. Вычислили, достали инструкцию, теперь осталось ее только внести в базу. И все!

– Что «все»?

– А то, Лев Симонович, что такие люди, как Катин папа, обладающие такими ресурсами, просвечены насквозь. И у них пробелов, так сказать, по нашей части быть не может. Просто по определению. И Катин папа это знает. Но избавиться-то от нее он не может, так?

– Так, – сказал Лева, глубоко не уверенный в своем ответе.

– Так. Он любящий отец, как и все мы. Дочь – его слабое место. Чтобы дочь не таскали, не марали ее имя, он готов на все. Готов сдаться, отказаться, я не знаю, как еще вам объяснить, готов уступить если не все, то львиную долю, чего ни в коем случае мы допустить не можем… Ибо это незаконно!