Десять минут спустя Кармайн был уже в Здании Плюща, оставив Базза в одиночку допрашивать доктора Джима Хантера. Он принес с собой два литра дистиллированной воды, десятимиллиграммовый шприц с короткой, в два сантиметра, иглой, несколько пробирок и почкообразный лоток.

— Хорошо, Пол, принимайся за промывку, — сказал Кармайн. — Если в этом хитроумном устройстве содержится тетродотоксин, оно остается смертельно опасным, пока мы его, как сказал Гус, начисто не промоем, чем и займемся, закачивая в диск воду через резиновую диафрагму и собирая выходящую жидкость в пробирки, в худшем случае — в лоток.

Дело продвигалось чудовищно медленно, пока раз за разом тончайшая иголка, припаянная к диску, опустошалась по капле, но наконец Пол объявил, что удовлетворен результатом, и прополоскал устройство в лотке.

— А знаете что? — Кармайн взял приспособление в руки. Когда никто не ответил, он продолжил: — Думаю, вся проделанная нами работа не стоит и выеденного яйца. Я не верю, что в этой штуке содержалась хоть капля тетродотоксина.

Все в изумлении уставились на Кармайна.

Донни оправился первым.

— Как она работает? — спросил он.

— Думаю, вот так. — Кармайн всунул приспособление иголкой вниз между указательным и средним пальцем правой руки так, чтобы кончик иглы едва виднелся.

Верхняя же часть диска оставалась лежать на пальцах сверху. — Полость в диске заполнена тетродотоксином, преступник держит приспособление как — то так. Потом он кладет руку, ладонью вниз, на заднюю часть шеи жертвы. Иголка входит внутрь. Затем он кладет пальцы другой руки на резиновую диафрагму и нажимает на нее. Яд под давлением выпрыскивается через иглу в шею жертвы. Все занимает буквально секунды, а вторая рука, лежащая сверху, не позволяет увидеть, что находится в первой. Как только дело сделано, он опускает руки. Преступник должен быть абсолютно уверен в себе, ведь ему необходимо закупорить конец иглы, прежде чем опустить устройство себе в карман. Возможно, он постоянно практиковался, чтобы сделать это даже с закрытыми глазами. Думаю, внимание окружающих отвлек какой — то инцидент, поэтому никто не видел, как это произошло. В случае со званым ужином у Танбаллов проделать такое было проще. — Кармайн покачал головой, его лицо выражало недовольство. — На банкете же преступнику пришлось действовать иначе: он прошел позади всех мужчин, сидящих за столом, и сработал так, что никто не заметил движений его рук, кроме сидящих напротив женщин; а те видели, как мужчины постоянно касаются руками плеч сидящих за столом, когда спешат в туалет. Гениально и действенно.

— Думаете, все произошло именно так? — уточнила Делия.

Крошечный квадратик из пробкового дерева поместили в маленький пакетик, а само приспособление — в емкость с крышкой.

— Как он его наполнял? — спросил Донни.

— Так же, как мы промывали — впрыскивал яд в полость с помощью шприца, — ответил Кармайн.

— Тяжелая работенка.

— Кстати о работенке, Донни. Разве ты не должен выполнять задание, связанное с Парсонсами? Ты встречаешься с ними в два.

— Я не забыл, капитан, — поспешно начал оправдываться Донни, прежде чем Делия успела вступить в разговор. — Я прочел ваши заметки по делу Призрака и уговорил библиотекаря сделать мне подборку статей о Парсонсах из сданных в архив газет. Прошу прощения, но в Здании Плюща были нужны любые свободные руки.

Кармайн усмехнулся.

— Прощен, но теперь двигай отсюда.

— Он хороший парень, — сказала Делия, когда Донни ушел.

— Ты не ошиблась, — согласился Кармайн.

— Не знала, что можно что — то припаять к нержавеющей стали, — заметила Делия, возвращаясь к обсуждению устройства.

— С этим дело обстоит так же, как с большинством остальных вещей, Диле. Будь скрупулезным в очистке поверхности, протри ее эфиром — и припаянный предмет продержится достаточно долго.

Пол и его лаборанты паковали снаряжение перед уходом, а Кармайн с Делией спокойно стояли в сторонке.

— Где он мог достать такой диск? — спросила Делия.

— Понятия не имею, но он может быть частью какого — нибудь лабораторного оборудования, — ответил Кармайн.

— О, снова Хантеры.

— Или работающие в цеху, например в типографии.

Только что — то жизненно важное могло оторвать Кармайна от допроса доктора Джима Хантера, и Базз Дженовезе, будучи помощником капитана и потенциальным кандидатом в детективы, не стал отказываться продолжать допрос. Джим Хантер уже обмолвился о хирурге, но Базз решил выведать подробности.

— Это нечто большее, чем простая операция, доктор, — сказал он.

— Простая операция? — Хантер уставился на него. — Только не простая, сержант. Я пробыл в операционной одиннадцать часов, и хирург Циммерман, без моего ведома, привел на операцию пластического хирурга, Фейнберга или Нассбаума — не помню. Когда же я покинул операционную, мне понадобились новые водительские права, так как эти двое полностью изменили мое лицо. Хоть я и не превратился в Сидни Пуатье[25], но и гориллу больше не напоминал. По — прежнему остался страшным, но они подарили мне мое собственное лицо. Оно больше ни на кого и ни на что не походило.

— Вы были довольны? — спросил Базз.

— Это мягко сказано! Я был… я был безумно благодарен. Только за один этот подарок я бы никогда не поднял руку на Джона Холла. Хирурги убеждали меня, что дело не в косметической хирургии, а в полной реконструкции носовых пазух, что, видимо, и изменило черты лица. Если где и присутствовала пластическая хирургия, то только в очертаниях моего носа. Они придали ему форму и изменили ноздри.

— Как ваша жена восприняла эти перемены?

— Она была в восторге, особенно когда у меня практически прекратились лицевые боли. У меня было несколько приступов в день перед операцией, а после стало не больше одного приступа в полгода. Мое лицо стало чувствовать. Я мог нормально дышать, даже во сне.

— Напомните мне, когда вам сделали операцию?

— В июне пятьдесят девятого. Это было настоящее новшество в хирургии, и мой случай даже описали в паре журналов.

Хантер находился в допросной уже два часа, страдая от постоянно повторяемых вопросов, как страдают большинство высокоинтеллектуальных людей, пребывая в некотором изумлении от того, что допрашивающие их могут быть такими недалекими — а подобные чувства всегда неизменно оборачиваются раздражением. Едва ли какой гений способен хладнокровно раз за разом отвечать на глупые вопросы — на это Кармайн с Баззом и рассчитывали. Хотя Джим Хантер и перенес все последствия расового предубеждения, он все же оставался идолом для университетского городка. На своем рабочем месте он стал источником знаний, руководителем целой команды «прислужников», как их называла Милли, и был всеми обожаем. Терпимый, с чувством юмора, незлопамятный и горящий энтузиазмом — все это делало его истинным лидером исследовательской команды. Никто из работающих с ним никогда бы не сказал и не сделал ничего плохого Большому Джиму — так они его нарекли.

Следовательно, вопросы должны быть повторяющимися, безжалостными и, для Хантера в особенности, практически бессмысленными. Его эго и опыт работы приучили к тому, что все его ответы воспринимаются с первого раза; теперь же казалось, вокруг полнейшие идиоты.

Через час после исчезновения Кармайна доктор Хантер уже снял галстук; он весь пропотел, хотя в комнате было прохладно.

Каждую минуту этого бесконечного допроса ему постоянно напоминали о Джоне Холле, не давая сменить тему: он и Милли познакомились с Джоном в Калифорнии, они вместе проводили время, наслаждались замечательными беседами на различные темы — от Биг — Бена и загадок генетики и до жажды человеческой расы разрушить среду своего обитания.

— Бросьте, доктор, — с усмешкой говорил Базз. — Должна быть оборотная сторона медали, потому что она есть всегда. Дружба не может быть идеальной и неизменной! Она переживает подъемы и падения, как взаимоотношения между супругами и несносными братьями или назойливыми сестрами. По мне, так ваша жена кажется третьей лишней в этой идеальной, полной взаимовыручки дружбе двух мужчин.

Срыв произошел для Базза совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба. Часы спокойствия, понятного, но хорошо контролируемого раздражения, и вдруг — бах! — Хантер взорвался.

— Ты — глупец! — рявкнул Джим Хантер. — О боже, вы, полицейские, такие тупые! Я словно оказался в яслях, где еще ползают на четвереньках! Милли не была третьей лишней — она была центром! Джон с ума по ней сходил, и ей он тоже нравился; я почти потерял ее из — за человека, к которому хорошо относился, уважал и перед которым оставался в долгу. Как вы думаете, что я чувствовал?

Он замолчал, но от ужаса ли, что сказал слишком много, или чтобы дать себе время продумать дальнейшие слова — Базз не понял. После пятнадцати лет работы полицейским и невероятного количества проведенных допросов Базз Дженовезе ощущал себя совершеннейшим новичком. Ну почему же с ним нет Кармайна? Будь здесь любой другой человек, Базз принял бы все за чистую монету, но какая — то часть его полицейского инстинкта шептала, что доктор Джим Хантер сейчас столь же владеет своими эмоциями, как и прежде. Как такое возможно?

— Джон был богатым парнем, — продолжил Джим Хантер, уже спокойно. — Если я всю ночь работал и мне не нужна была помощь Милли, он брал ее на ужин в такие места, где я не смог бы себе позволить даже воды из наперстка. Пару раз он вручал ей небольшие подарки: колье из отличного искусственного жемчуга и брошь со стразами. Я позволял подобное, потому что мог отдаться науке, не беспокоясь за Милли. Обычно она работала моим лаборантом, но бывали времена, когда она только путалась под ногами. Я имею в виду в буквальном смысле. Университеты обычно не очень щедры в плане свободного пространства. — Он снова умолк.

— Когда это происходило? — спросил Базз.

— Слава богу, уже в самом конце. Мы покинули Чикаго на следующий день после того, как все раскрылось. Милли сама разобралась с Джоном — я его больше не видел.

— И как все раскрылось, доктор?

— Я пришел домой пораньше и застал их целующимися. Милли клялась, что это произошло впервые и Джон поцеловал против ее воли, но для меня поцелуй выглядел взаимным. Он тогда как раз подарил ей жемчужное ожерелье, я его сорвал, и жемчужины рассыпались по полу. Милли опустилась на четвереньки и с плачем стала их собирать. Она сказала, что жемчуг настоящий, а брошь на самом деле с бриллиантами. Я помню, как взял ее лицо в свои руки — я бы мог сплющить ее череп, если бы захотел. — Джим сделал глубокий вдох. — Но я не мог. Только не Милли! Я знал, что теряю ее.

— И вы потеряли ее, доктор?

— Нет. Она положила жемчужины и брошь в пакетик и сама отнесла ему.

— Он разве в это время не присутствовал?

— Нет. Он выскочил за дверь, когда Милли стала собирать жемчужины.

— Итак, она вернула ему подарки. Что между ними произошло?

— Не знаю. Она мне не рассказывала, а я не спрашивал.

— Как это повлияло на ваш брак? — не унимался Базз.

У Хантера даже верхняя губа приподнялась от злости.

— Это вас не касается. Я только хочу сказать, что мы с Милли — не разлей вода, никто и ничто не может нас разлучить.

— Значит, новую встречу с Джоном Холлом нельзя назвать совсем приятной.

— Я не видел его с июля шестидесятого года. Прошло восемь лет. Естественно, я не считал его появление какой — то угрозой для моего брака, сержант. Я даже планировал в недалеком будущем вернуть ему долг за операцию, и его смерть ничего не изменила, это долг чести. Я выплачу его наследникам, — сказал Джим Хантер.

— И настроение вашей жены не вызывало у вас никаких опасений?

— Точно, нет.

— Тогда давайте вернемся к яду, доктор. Вы его взяли?

— Разумеется, нет.

— Но у вас было искушение?

— Почему? Джон Холл не представлял для меня угрозы.

— Его эмоциональная связь с вашей женой — хороший мотив.

— После Калифорнии прошло восемь лет. Все в прошлом, сержант.

— Кроме Джона Холла, какие — нибудь другие мужчины ухаживали за вашей супругой, доктор?

— Я не замечал, и она ничего подобного мне не рассказывала.

Базз посмотрел на часы. Больше трех. Он жаждал продолжить допрос, но доктор отказался от присутствия адвоката, а Базз понимал, что подошел слишком близко к тому, что адвокат может впоследствии назвать преднамеренным причинением вреда. Неподходящее время для обеда, но придется его организовать.

— Перерыв на обед, — предложил он оживленно. — Я пошлю в «Мальволио» за едой — корейка, рисовый пудинг и хороший кофе, пойдет?

— Отлично. Могу я размять ноги?

— Конечно, но только на территории управления.

Кармайн вернулся и выглядел довольным; после доклада Базза его настроение немного ухудшилось.

— Я просто не могу поверить этому парню, — говорил Базз, когда они перекусывали в «Мальволио». — Даже когда он сболтнул про Милли, я удивился. Полицейский во мне кричал, что он играет с нами, что все сказанное им — как он говорил, как выглядел во время признания — все просчитано. Хотя в его словах есть определенный смыл.

— Тогда, если он просчитал заранее, зачем было добавлять измену Милли в это уравнение? — спросил Кармайн. — У него появляется мотив, о котором мы прежде не знали. Зачем же?

— Возможно, когда он понял, что мы собираемся задержать его на допросе всерьез и надолго, то подумал о Милли, которую ожидает подобная участь. Он не глуп и прекрасно знает, что они — главные подозреваемые. Джим Хантер не сорвется, а вот Милли может. И он подготовил почву, — предположил Базз.

— Очень, очень здорово! — сказал Кармайн, широко улыбаясь. — Именно это он и сделал. Подготовил почву, чтобы Милли потом развеяла все подозрения.

— Мне вызвать Милли?

— Обязательно, и чем скорее, тем лучше. Предложи ей тоже перекусить. Я отправляюсь наверх к комиссару.

— У меня предчувствие, что это еще не все. — Кармайн пояснял Сильвестри происходящее.

— И у меня тоже. Например, безгрешен ли сам доктор Джим Хантер? А ведь он — настоящий идол для научного городка, — заметил Сильвестри.

— Если его книга хотя бы вполовину так хороша, как говорит Эм — Эм, то она сделает его идолом любого научного городка Америки. Не говоря уж о домах и институтах. После смерти Тинкермана и ослабления власти Парсонсов ничто не сможет помешать «Богу спирали» войти в список бестселлеров и оставаться в нем многие месяцы.

— Кармайн, он писал ее целенаправленно на продажу?

— Наверняка, хотя эту идею ему мог подкинуть кто — то другой. Как говорят родственники, он был всегда погружен исключительно в работу: мужчина, который не читает обычные книги и не смотрит новости. Его изоляция от научно — популярной литературы — хорошая темя для изучения, Джон. Полагаю, Джим написал «Бога спирали» очень быстро, легко и не так давно. Откуда он мог взять идею?

— Милли? — спросил Сильвестри.

— Да, наиболее вероятно. — Кармайн пожал плечами. — Но есть проблема: к этой паре трудно подступиться. К тому же Милли не так хорошо знакома с издательским миром, как Джим. Тем не менее мы займемся ею.

— Я знаю, еще рано делать такие заключения, но ты думаешь, что за обоими убийствами стоят Хантеры? — бесстрастно спросил Сильвестри.

— Если только мы не раскопаем что — то действительно неожиданное, то все указывает именно на них. Но вот кто именно? Неужели оба? Нам необходимо понять, что движет Хантерами, как бы сказала Дездемона. — Он выглядел задумчивым. — Против самой идеи о замешанности Милли восстает вся огромная семья, и я, зная Милли с самого рождения, склонен с этим согласиться. Несмотря на произошедшее с ней, она — не паршивая овца.

— Неудачная метафора, — сухо заметил Сильвестри, — но я понял, к чему ты клонишь. Продолжай копать, Кармайн, и не беспокойся за Патси. Я забочусь о нем, так что он и Несси не чувствуют себя одинокими в своих проблемах. Да предаст нам Всевышний сил!

Милли приехала, пребывая в некотором замешательстве, но все же была очень рада увидеть Джима, хоть и вскользь — поговорить они не смогли.

Одетая в простые джинсы и толстовку, свой пуховик она оставила перед входом в комнату для допроса. Ни макияжа, ни стильно уложенных волос; ее внешний вид не бросался в глаза, причем никогда. Ее худощавое телосложение стало не результатом строжайшей диеты, а скорее следствием попытки питаться правильной, а следовательно, дорогой пищей, львиную долю которой она отдавала Джиму; сыграла роль и простая забывчивость, чрезмерная увлеченность работой. Но двигалась Милли с грацией и достоинством, держа голову высоко поднятой на хрупкой лебединой шее, и не была обделена женскими прелестями: маленькой симпатичной грудью, тончайшей талией и плавным изгибом бедер. Посади ее рядом с Давиной Танбалл, и увидишь настоящую красоту рядом с подобием. Даже в одежде из дешевого универмага Милли притягивала взгляды; одевайся она на Пятой авеню[26] — ей бы предложили сниматься в кино.

— Зачем я здесь? — спросила она Кармайна.

— Выяснились некоторые факты о Джоне Холле, Милли. Ты никогда не говорила нам, что он за тобой ухаживал в Калифорнии, дарил дорогие украшения и… поцеловал тебя, если не больше.

Она побледнела так сильно, что Кармайн едва не встал с кресла, чтобы подойти к ней, но Милли быстро пришла в себя и вздернула подбородок.

— Это мое личное дело, капитан, и ничье больше.

— При расследовании убийства? Когда тот, кто ухаживал за тобой, стал жертвой? Не убедительно, доктор Хантер, и ты это знаешь. У тебя была связь с Джоном Холлом?

— Нет, — уверенно ответила она. — Он поцеловал меня один раз и против моей воли. Он тогда как раз сказал мне, что жемчуг настоящий, а брошь — с бриллиантами. Я, естественно, думала, что это все искусственное, но когда он меня поцеловал и признался в любви, тогда и назвал их истинную стоимость. Я ответила, что не могу ответить ему взаимностью, и вернула подарки. — Милли вздрогнула. — Один из худших дней в моей жизни.

— Насколько я понимаю, вы с мистером Холлом во время поцелуя были замечены твоим мужем и он сорвал у тебя с шеи жемчуг. Он обвинил тебя в измене, — закончил Кармайн.

— Нет, я не верю, будто в глубине души Джим счел меня способной на измену, — проговорила Милли хриплым голосом. — Он заревновал и потому пришел в ярость. Но Джим не настолько темпераментен, он скорее хладнокровен. В итоге, когда к нему вернулась способность рассуждать здраво, он тотчас понял, что я невиновна.

«Объяснение в духе женской драмы, со словами „измена“ и „невиновность“, — подумал Кармайн. — Странно, но они сглаживают по — настоящему взрывоопасную ситуацию, один из худших дней в ее жизни. Она возненавидела Джона Холла за то, что из — за него на нее, идеальную жену, обрушились ярость и разочарование Джима?»

— Когда это случилось, если брать за точку отсчета пребывание в Лос — Анджелесе? — спросил Кармайн. — Мы знаем об операции, которую перенес твой муж, и о средствах, одолженных Джоном Холлом. Операция прошла в июне пятьдесят девятого.

— Мы уехали из Калифорнии в августе шестидесятого, — медленно начала говорить Милли. — А Джон признался мне за шесть месяцев до этого — получается, где — то в конце февраля.

«Ух ты! — Кармайн был изумлен. — Он сказал, что все произошло за день до их отъезда в Чикаго, она говорит — за шесть месяцев. Врет Хантер, не Милли. Но почему?»

— Значит, последние полгода в Лос — Анджелесе вы провели без Джона Холла?

Теперь она изумилась.

— Все осталось так же, как и прежде, — ответила она. — Почему бы и нет? Это было временное помрачение, капитан. Джон извинился перед Джимом, на том и закончилось. — Милли наморщилась. — Минутное ослепление.

— И как ты себя чувствовала после случившегося?

— Я? Обрадовалось, что все утихло. Я не была столь жизненно важна для Джона, как Джим. — Руки Милли ни на миг не замирали, словно силились передать то, чего не могли передать слова. — Понимаете, Джон был одним из тех, кто преклоняется перед гениями, и каждый раз, видя Джима, он ему поражался. В их отношениях не было ничего гомосексуального, но все же они крепко привязались друг к другу, очень крепко. Согласно моей теории, Джон мог соперничать с Джимом только в одном — в своей привлекательности для женщин, и потому поставил себе такую цель: украсть что — нибудь у гения, хотя бы его жену.

— Звучит так, словно жена для гения совершенно не важна.

— Нет — нет! Я не говорю, что не важна для Джима! Но жена для гения — нечто отдаленное, по крайней мере, так думал Джон Холл. Он полагал, что я в жизни Джима для того, чтобы тот носил не только фиговый листок, регулярно питался и чувствовал мое женское тело рядом в кровати. Именно в Калифорнии Джим испытывал сильнейшие проблемы со здоровьем, и потому там я не могла в полной мере проявить себя как его коллега. Джон упустил из виду тот факт, что я тоже биохимик и это позволяет мне помогать гению так, как другие жены не способны. Пока мы не вернулись в Чабб, я была главным лаборантом Джима, хотя никогда не упоминалась в его работах. Сейчас у него так много прислужников, что в моей помощи он больше не нуждается. — Она улыбнулась. — Тем не менее иногда я прихожу к нему после одиннадцати ночи, когда он совершенно один, и работаю его лучшим лаборантом. Со мной никто не сравнится. — Милли остановилась, и неожиданно ее глаза наполнились слезами. — Джон никогда этого не понимал. А Джим, когда успокоился, осознал причину произошедшего — украсть у гения.

— Но Джим простил его.

— Да, конечно.

— А тебя простил, Милли?

— Ему меня не за что было прощать.

— Твой муж сказал, что инцидент с Джоном Холлом произошел за день до вашего отъезда в Чикаго.

Она рассмеялась.

— Наверняка! На самом деле, он действительно может так думать. Джим плохо ориентируется в датах и временных интервалах. Наука — его все; боюсь, он не восприимчивая и не поэтическая натура.

— Однако мне сказали, что «Бог спирали» достаточно поэтичен. Как такое возможно?

— Работа, капитан, это — его работа! Та область, что совершенно не связана с обычной жизнью. Когда дело касается работы, в нем начинает фонтанировать гений, поднимаясь из глубин мозга, и вы видите совершенно другого человека. Джим как бы раздваивается.

— Был ли он когда — нибудь неверен?

Милли выглядела озадаченной.

— Джим? Неверен? — Ее глаза забегали. — Если бы это пришло ему в голову, он мог бы, но у женщин иная, неправильная суть. Она не спиралевидна. Физически Джим — самый сильный мужчина из всех, кого я видела, но он не станет тратить свою силу на неспиралевидные вещи.

— Чья была идея написать «Бога спирали»? — спросил Кармайн.

На какое — то время Милли выглядела совершенно ошарашенной, потом сделала глубокий вдох, словно прежде забыла, что дышать нужно.

— Какой замечательный вопрос, Кармайн! Знаешь, я не могу на него ответить. Он мне ничего не говорил, только однажды ночью достал нашу старую печатную машинку и начал стучать по клавишам. Я даже не представляла, что он знает о существовании бестселлеров, пока он не рассказал мне, когда мы улеглись в кровать в четыре часа утра. Его мозг! Джим выдал текст уже синтаксически и грамматически правильным, продуманным и отредактированным — так сказал доктор Картер. Каждая глава на своем месте, язык упрощен до необходимой степени. Его проза — восхитительна! Так поэтична! Я была потрясена, Кармайн, просто потрясена.

— Когда он начал ее писать, Милли?

— М-м… — Она замолчала, раздумывая. — Насколько я помню, в сентябре шестьдесят седьмого, потому что он ее закончил и имел на руках завершенную рукопись к концу того же года. И, кроме меня, тогда его творение еще никто не видел. Я настаивала, чтобы он отнес рукопись в коммерческое издательство, которое точно знает, как ее нужно подать. — Милли сжала кулаки от досады. — Но Джим даже не думал о коммерческом издательстве. Он хотел выпустить бестселлер, да, но еще он хотел, чтобы книга получила хвалу и одобрение Издательства Чабба, как и два его учебных пособия. Я не смогла его переубедить, и видите, к чему это привело! Идиотизм главы издательства и его представление о всеобщем благе перевесили возможность хорошего дохода от издания отличного бестселлера. Когда мы услышали о вступлении Тинкермана на должность вместо доктора Картера, я подумала, что Джим сделает все возможное для разрыва контракта с ИЧ. Но он не мог. Его страстное желание снискать лавры ученого намертво привязало его к ИЧ.

Кармайн улыбнулся.

— Ты сказала: «Я же тебе говорила!»?

Милли рассмеялась.

— Нет, не сказала. Иначе бы произошло смертоубийство, а жертвой стала бы я. Банальный случай.

Освежив память, Базз снова принялся за Джима Хантера, но безрезультатно — тот больше не собирался терять хладнокровия.

Вскоре Базз получил записку от Кармайна.

— Кто подсказал вам идею «Бога спирали»? — спросил он.

Хантер удивленно моргнул.

— Идею?

— Да, идею. Чья была идея написать книгу?

— Моя, — ответил Джим Хантер.

— И коровы летают… — поддел его Базз. — Доктор Хантер, настоящих ученых не посещает нежданное вдохновение на написание художественного произведения. Их воодушевляют люди с коммерческой жилкой, способствующие дальнейшему продвижению книги. Кто помогал вам?

— Я, и только я, сам.

— И даже никто не нашептал вам идею? Она не привиделась вам во сне?

— Абсолютно никто, даже во сне.

— Вы готовы поклясться?

— Что за глупый вопрос? — воскликнул Хантер, правда без злости. — Моя книга не подозревается в убийстве, сержант, и я не понимаю, к чему вы ведете.

Вошел Кармайн.

— Доктор Хантер, рад снова видеть, — сказал он.

— Хотел бы ответить то же.

Опустив руку в карман, Кармайн извлек оттуда небольшую стеклянную емкость.

— Не против поучаствовать в эксперименте, доктор?

— С какой целью?

— Чтобы снять с вас подозрение в убийстве или, напротив, сделать вас главным обвиняемым.

— Капитан Дельмонико, я с радостью приму участие в любом эксперименте, который поможет доказать мою невиновность. Действуйте.

— Это не страшно, — улыбнулся Кармайн, снимая крышку. — Дайте мне вашу правую руку ладонью вниз, пожалуйста, пальцы плотно не сжимайте.

Хантер сделал, как ему было сказано; глядя на размер его руки, в Кармайне затеплилась надежда. Он вытащил приспособление для инъекций.

— Мне нужно, чтобы вы чуть — чуть раздвинули пальцы, доктор, но держите руку ровно.

Кармайн расположил диск над просветом между указательным и средним пальцами, потом аккуратно, удостоверившись, что не зацепил кожу, просунул иглу в просвет, пока диск не лег на пальцы.

— Теперь сожмите пальцы, чтобы зажать иглу, которую я между ними вставил, — попросил Кармайн и повернул руку ладонью вверх. Конца иглы не было видно. — Держите пальцы крепко сжатыми, пока я смотрю, — продолжил он, проверяя щель между пальцами.

Вот! Кончик иглы был на три миллиметра короче, чем нужно, чтобы показаться снаружи.

— Хорошо, — сказал Кармайн. — Теперь мы проделаем то же самое с другой рукой.

В итоге кончик иглы едва показался между безымянным и мизинцем. «Недостаточно надежно», — подумал Кармайн.

— Спасибо вам, доктор. Можете идти домой. Милли еще здесь, и с ней мы тоже закончили. Отправляйтесь вместе.

Джим и Милли посмотрели друг на друга, но не стали говорить, пока не отъехали от управления на собственной машине.

— Какой ужасный день! — сказала она, не зная, с чего начать.

— Как давно ты приехала?

— В двенадцать.

Он усмехнулся, стараясь перевести все в шутку.

— На три часа позже — я выиграл, малыш.

— Мы — главные подозреваемые, Джим.

— Что ж, это было неизбежно, едва они узнали о нашем знакомстве с Джоном в Калифорнии. Мы — недостающее звено.

— Зная, что это не мы, тогда кто? — спросила она.

— Хотел бы знать. Кто бы ни был, полиция его еще не нашла, — спокойно ответил Джим. Его взгляд скользнул по Милли и вернулся к дороге. — Что ты им рассказала о влюбленности в тебя Джона тогда, в Калифорнии?

— Я попыталась объяснить им, как незначительно все это было, но так трудно что — то доказывать тем, кто не видел, как все обстояло на самом деле. — Она ласково сжала бедро мужа. — Хуже всего, что ты неправильно сказал время происходящего. Я буквально видела, как они навострили уши.

— О господи, разве? Насколько ошибся?

— Ничего страшного! — беззаботно ответила Милли. — Всего на шесть месяцев. Я постаралась объяснить, что для тебя это в порядке вещей, но они мне вряд ли поверили. Честно, Джим! За день до отъезда в Чикаго?

— Разве не так? Я думал, именно тогда, но с тех пор столько всего произошло.

— Как мы можем убедить их, что та ситуация не стала для нас концом света? — спросила она.

— Не позволяй сомнениям терзать себя, дорогая. Рано или поздно все прояснится и их подозрения развеются. Есть большая разница между подозрениями и доказательствами, а мы — непричастны.

— Это Давина Танбалл! — воскликнула Милли.

— Может быть, — согласился Джим. — Джон Холл представлял угрозу для ее драгоценного Алексиса, а Тинкерман — для дальнейшего процветания. Даже когда Джон сказал ей и Максу, что не претендует на наследство Танбаллов, он мог соврать. К тому же у Давины сомнительное прошлое.

— Откуда ты знаешь? — с любопытством спросила Милли.

— Однажды, когда книга была еще в рукописном варианте, она выпила слишком много шампанского и сказала некоторые вещи, которые говорить не следовало.

Среда, 8 января 1969 года

Уже почти светало, когда Лиам Коннор припарковался вторым рядом на улице в Квинсе, недалеко от аэропорта имени Джона Кеннеди. Преодолев пять ступенек, ведущих к бледно — голубой двери, он нашел табличку с именем К. В. Престон и нажал на звонок. Все шло по плану; замок щелкнул, дверь открылась, но Лиаму не пришлось заходить внутрь. Его источник информации сам вышел на улицу, одевшись потеплее для зимней поездки в Коннектикут.

— Так холодно, что уши можно отморозить, — пожаловался мистер К. В. Престон и сел на пассажирское сиденье, нащупывая ремень безопасности. Это подсказало Лиаму, что тот редко ездит на машинах; защитники использования ремня безопасности переживали непростые времена, пытаясь убедить население пристегиваться, а полицейские были самыми злостными нарушителями — своим ограничивающим действием ремень им напоминал наручники.

— В машине тепло, мистер Престон.

— Мы можем остановиться на завтрак в одной маленькой замечательной закусочной в Кооп — сити?[27]

— Конечно, — ответил Лиам, которому рекомендовали быть обходительным.

Трехчасовой путь, включая остановку на завтрак, прошел прекрасно; мистер К. В. Престон оказался кладезем интересных историй, а еда в Кооп — сити была на высшем уровне — Лиам взял это на заметку для будущих прогулок по «Большому яблоку».

Мистер К. В. Престон наслаждался поездкой, вырвавшей его из повседневной рутины. Для разговора его проводили в кабинет Делии, где стояли более удобные стулья, да и в обстановке чувствовалась женская рука — например, здесь имелись вазы с высушенными цветами. Кармайн сам планировал вести допрос, но члены его команды и команды Эйба могли спокойно расположиться здесь же, словно для приятной беседы.

Когда Лиам начал терроризировать управление по вопросам иммиграции и натурализации запросами о двух югославских беженках, детективам невероятно повезло: мужчина, прежде занимавшийся делами Давины Савович и Уды Неизвестной, еще работал в управлении, по — прежнему находился в Нью — Йорке и хорошо помнил этих женщин. Его полное имя, как он надиктовал на пленку, было Куин Виктор Престон, и одиннадцать лет назад он работал непосредственно с прибывающими в порт Нью — Йорка.

— Обе девушки прибыли нелегально на итальянском грузовом судне из Триеста и, когда попали ко мне, были очень плохи. Давина немного говорила на ломаном английском, но вполне достаточно, чтобы я смог ее понять. По собственному опыту скажу — они всегда коверкают значения слов. Вина и Уда — словенки, как и большинство коренных жителей Балканского полуострова, которых маршал Тито объединил под управлением правительства Югославии. Между бывшими королевствами так и не зародилось большой любви, особенно там, где мусульман и христиан имелось практически поровну. Но только не в Словении, где мусульман практически не было… Давина поразила меня своим умом, — продолжил Престон, входя во вкус. — Ее английский улучшался с каждой произнесенной фразой; я наблюдал, как она отшлифовывает грамматику — самый сложный аспект английского языка для жителей Восточной Европы. Давина была так же худа, как жертва нацистского концентрационного лагеря: кожа да кости, весила не больше тридцати шести килограммов. И Уда не лучше. У них не имелось никаких документов, они буквально вручили свою судьбу в мои руки — тогда я возглавлял управление. Это сейчас я работаю с авиалиниями, совсем другой мир.

Он откинулся назад и сделал глоток кофе, даже не поморщившись. «По — видимому, кофе в управлении по вопросам иммиграции еще хуже, — думал Кармайн, не желая торопить Престона. — Мужчина предпенсионного возраста, явно живущий один и не представляющий желанную цель для вдовушек: слишком много жирка на животе, слишком мало волос, слишком скучное лицо и слишком потрепанная одежда. У него наверняка накоплены немалые сбережения, он просто не тратит их на попытку стать желанным мужчиной, когда по телевизору крутится спортивный канал, а в холодильнике стоит пиво. И все же юная Давина Савович произвела на него впечатление».

Престон поставил кружку на стол.

— Они пешком прошли через горы — через Альпы! — в Триест, скрываясь днем и передвигаясь по ночам. Когда получалось, воровали еду. Они выяснили, что «Кейвор» плывет в Нью — Йорк, и каким — то образом пробрались на борт. Я сразу проверил, не расплатилась ли Давина за это телом, но нет. По прошествии некоторого времени я понял, что она предпочитает добиваться желаемого никак не с помощью секса. Подозреваю, она где — то подверглась насилию, и это отвратило ее от секса, даже в качестве инструмента воздействия.

— Так обычно и бывает, — заметил Кармайн, доливая себе кофе.

— Они попросили убежища в Соединенных Штатах Америки, — продолжил Престон. — В ответ я спросил, чем она собирается зарабатывать на жизнь, если ей его предоставят. Работой, ответила она, какую только удастся получить. Что бы она ни делала, Уда сможет то же. Вина планировала отправиться в большой отель — конечно, она слышал про «Плазу» — и предложить свои услуги в качестве горничной. Я знал управляющего менее популярного отеля — «Гранд Лайн» и попросил его поискать для девушек рабочие места. Он за них ухватился, полагая, что их легче приучить к порядку, чем пуэрториканцев.

— Не похоже ли это на коррупцию, сэр? — спросил Тони Черутти, получив в ответ гневные взгляды от многих присутствующих — глупо, Тони, глупо!

Однако его слова нисколько не обидели мистера К. В. Престона.

— Так можно было бы сказать, сэр, если бы я получил в ответ взятку, а я не получал, — спокойно ответил он. — Честно говоря, в наши обязанности не входит превращаться в агентство по трудоустройству, но иногда подобное происходит из чистого совпадения. У меня был друг. У моего друга имелся отель. Мне нужно было удостовериться, что те, кому я планирую выдать визу, станут честно работать, а у моего друга из отеля как раз открылись вакансии. Вот так Престон! — Он посмеялся над собственной шуткой.

— Но девочки были еще слишком молодыми, — возразил Тони. Эх, Тони, Тони!

— Я знал! Но у них не нашлось вообще никаких бумаг, а Давина клялась мне, что им с Удой уже исполнился двадцать один. — Престон пожал плечами. — У меня оставалось два пути. Отказать в предоставлении убежища, а значит, отослать их обратно в нужду и царящий хаос, которые могли бы в итоге привести к смерти. Приходится делать подобное каждый день, джентльмены, но это не доставляет мне удовольствия. Другим же вариантом стало отправить Давину и Уду на честную работу в отель к моему другу. — Он прищурился. — К тому же относительно Давины у меня было предчувствие, что она справится и однажды будет полезна этой стране. Подобного я не могу сказать о большинстве беженцев, с которыми столкнулся.

— В результате они получили документы и отправились работать в отель? — спросил Тони, беспечно забыв, что это не допрос подозреваемого.

— Да. Я провел серьезную беседу с Давиной, предостерег, что в любой момент могу лишить ее статуса эмигранта, если уличу в несоблюдении условий соглашения. Никакой проституции и краж. Давина пообещала, что они будут стараться изо всех сил, и они не подвели.

— Как вы можете быть в этом уверены, мистер Престон? — вежливо поинтересовался Эйб.

— Я обязал их отчитываться передо мной по окончании каждого полугодия. И конечно же, я поддерживал связь с моим приятелем из «Гранд Лайн». — Воспоминания вызвали у Престона улыбку. — Когда я увидел их по истечении первых шести месяцев, изменения произошли грандиозные. Они набрали вес, а Давина нашла время посетить салон красоты — она была великолепна! Уда? Ну, Уда осталось Удой, только немного пополнела. Они работали на кухне и настолько посрамили пуэрториканцев, что те стали их бояться. Давина не была затюканным ребенком. Она их высмеяла и сказала, что если они попытаются хоть что — то с ней сделать, то она их кастрирует. «Ведь всем нужен сон», — добавила она шепотом. Любую другую женщину нашли бы с перерезанным горлом, но Давине поверили. Они сочли ее ведьмой.

— Могу представить, — улыбнулся Кармайн.

— Когда я высказал свое одобрение, мой друг перевел ее на работу в ресторан в качестве старшей официантки — ее английский стремительно улучшался. Уда стала ее личным помощником. — Престон довольно вздохнул. — Она проработала там полгода, когда в ресторан на ужин пожаловал владелец модельного агентства и предложил ей работу. Я посоветовал принять предложение.

— Так просто? — заметил Кармайн.

— Да, действительно просто, но не забывайте, капитан, о перенесенных ими страданиях. — Куин Престон помрачнел. — Я видел их потом только один раз, когда Давина уже красовалась на рекламных плакатах и стояла в очередях на телевизионную рекламу. Были модели и красивее, но у Вины имелся исключительный дар: глядя на рекламу с ней, невольно веришь, что рекламируемый ею продукт действительно лучше остальных. Я закрыл их дело, сделав пометку, что им следует дать гражданство в ближайшее время, вот и конец. Или… почти конец. — Он умолк.

— Что, мистер Престон? — спросил Кармайн.

— Я слышал, что после получения гражданства Давина спуталась с подозрительным парнем по имени Чез Держински — по — моему, дело было связано с мошенничеством. Есть один лейтенант полиции из Бруклина, который тогда работал в одном полицейском участке Манхэттена, он может рассказать больше. Мильтон О’Фленнери.

Лиам тотчас записал имя.

— Но лично вы ее больше не видели, сэр? — уточнил Кармайн.

— Нет. Да я и не ожидал ностальгического визита. Эта девочка никогда не оглядывается назад. Но я бы хотел услышать о ее жизни в Коннектикуте.

— Я приглашаю вас на обед в «Мальволио», прежде чем вы тронетесь обратно домой, и там вы все услышите. Но для начала, что еще вы нам можете рассказать об Уде? — спросил Кармайн.

К. В. Престон выглядел удивленным.

— Я всегда считал, что их отношения характеризуют Давину с самой лучшей стороны, — сказал он. — Она никогда и ни при каких условиях не бросала свою ущербную сестру.

— Сестру?

— Да, разве вы не знали? Как удивительно! Они двойняшки. Родом из очень старинной семьи, где в ходу явно были родственные браки. Давина рассказывала, что в попытке нейтрализовать последствия таких союзов ее прародители, а также родители родителей и их ближайшие родственники заключали необычные союзы — с китайцами и даже чернокожими.

— Ничего этого никто в Коннектикуте не знал, даже, подозреваю, муж и его родственники, — заметил Эйб.

— Кто знает, когда дело касается Давины? — усмехнулся Престон и добавил: — Она родилась первой и стала красавицей. Уда с рождения выглядела странно, но это только внешняя сторона. Ее голова работает так же хорошо, как и у Вины, смею вас заверить.

Тони Черутти был делегирован доставить сотрудника службы иммиграции домой, но вместо обеда в «Мальволио» ему пришлось поразмышлять над сердитыми замечаниями Кармайна.

— Глупо, Тони, откровенно и невероятно глупо! Человек занимает серьезный пост в крупной организации, гораздо большей, чем департамент полиции Холломена, и бросает все дела, чтобы приехать сюда и поделиться столь необходимой для нас информацией по поводу двух подозреваемых в убийстве. А ты что делаешь? Заставляешь его почувствовать себя обвиняемым своими бестактными вопросами? Клянусь, у меня есть сильное искушение вернуть тебя обратно в обычные полицейские, Тони, если за год работы детективом ты ничему лучшему не научился! Ты везешь его домой, но не дай бог в дороге ты ляпнешь что — нибудь подобное! А теперь иди и не попадайся мне на глаза!

После чего ему, естественно, пришлось выслушать почти то же самое и от Эйба Голдберга.

…Кармайн выгнул бровь и посмотрел на Лиама с Эйбом.

— Какая сестра будет повиноваться по щелчку пальцев? — спросил он.

Лиам усмехнулся.

— В моей семье о таком и не слышали. Если Шейла щелкнет пальцами перед Полин, то звуки сражения будут слышны и в Стамфорде, и в Хартфорде, и в Нью — Лондоне.

— У моих сестер так же. Думаю, внешний вид, конечно, может повлиять на сестринские взаимоотношения, но Давина действительно обращается с Удой с презрением. Или… — продолжил Кармайн, задумавшись, — они играют перед нами.

— И перед Танбаллами; те действительно верят, что Уда своего рода рабыня, — добавил Эйб и тоже погрузился в размышления. — Мы должны присмотреться к этой парочке и их взаимоотношениям, Кармайн.

— Кого отправим?

— Делию, — тотчас ответил Лиам.

— Делию, — хором с ним произнес Эйб.

— Полностью согласен. Делию, завтра утром. Жаль, что она не присутствовала при разговоре с мистером Престоном.

Позже днем Кармайн созвал всех на совещание в свой кабинет, на котором не присутствовал только один, кроме Ника, человек — опозорившийся Тони, в тот момент доставляющий К. В. Престона домой в Квинс. Новость о его впадении в немилость уже распространилась по полицейскому управлению, департаменту градостроительства, департаменту социальной политики и еще по дюжине различных служб, располагающихся в здании городского управления. Никто не знал, как это происходит, просто миг — и все знают.

— Мы попали в полный штиль, — начал Кармайн, — в деле, расследование которого должно строиться на косвенных доказательствах. К счастью для нас, другие дела, требующие нашего участия, оказались простыми, с прямыми явными доказательствами и свидетелями. Но здесь — настоящее болото, без малейшего течения. Круг подозреваемых небольшой, и мотивы их очевидны. Джон Холл был убит, потому что знал что — то, связанное с публикацией книг Издательством Чабба, вероятно, с книгой «Бог спирали». Доктора Тинкермана убили, чтобы убрать с поста главы издательства. Опять же, на ум приходит книга «Бог спирали». Однако не стоит фокусировать свое внимание на данной книге как на непреложном факте. Вероятно, это ложный след. Мотив может оказаться в личностных отношениях, не имеющих ничего общего с книгами как таковыми. — Он прошелся по кабинету, слегка хмурясь. — Наш ключ — Танбаллы. Согласно показаниям присутствующих на званом ужине Давины, которые и являются нашими подозреваемыми, убийство не могло быть совершенно кем — то со стороны. И все те же подозреваемые присутствовали на банкете, где умер Тинкерман.

Кармайн написал на доске: «Джеймс и Миллисента Хантер. Макс и Давина Танбалл. Вэл Танбалл».

— Эван Танбалл. И давайте не забудем: Уда Савович. Которая не была на банкете. — Кармайн положил мел. — Вот так. Один из этих людей совершил двойное убийство. Поначалу я готов был убрать доктора Джеймса Хантера из списка, так как найденное нами устройство оказалось слишком маленьким для его рук. Однако это устройство могло быть намеренно создано Хантером для отвода глаз, а воспользоваться он мог и другим, нужного размера. — Он помолчал и снова подошел к доске. — Поступил отчет Пола. Найденное Донни устройство не содержало ни капли тетродотоксина. И это ставит нас в отчаянное положение — воспользовался ли убийца чем — то еще? Чего мы можем никогда не узнать. Эйб, что у тебя?

Эйб встал с бесстрастным выражением лица.

— Влияние Давины на семейство Танбаллов широко известно, — начал он. — Принятые решения никогда бы не нашли отклика без ее давления. В общих чертах: было напечатано двадцать тысяч экземпляров «Бога спирали» до окончательного утверждения Издательством Чабба. Чем это решение обосновала Давина? Что их печать закрепит выбранное Джимом Хантером название, против которого выступал Тинкерман. Он ратовал за «Нуклеиновые кислоты» — название, мало способствующее привлечению покупателя. Если слухи верны, Тинкерман считал книгу Хантера вызовом Богу и был решительно настроен сменить название, чтобы в нем не упоминалось имя Создателя. Его политика и политика ИЧ под его руководством состояла в открытом порицании данной книги с точки зрения учебной литературы и ее провале с точки зрения популярной художественной.

Делия раздраженно фыркнула.

— По словам Давины, преждевременная печать экземпляров не несла никакого риска. Уда предсказала будущее Тинкермана — смерть на банкете. Давина безоговорочно верит видениям Уды — Тинкерман точно умрет. Но это не то же самое, что сказать, будто Давина или Уда убили его. Хотя должна признать, босс, уникальное решение напечатать еще не одобренную книгу поставило меня в тупик.

— Меня тоже, — согласился Базз. — Макс ведь работает с ИЧ больше двадцати лет. Он в равной степени опытный и проницательный бизнесмен. Почему он так поступил?

— Подозреваю, что ответы есть, но мы еще не нашли нужного оракула, — ответил Кармайн с улыбкой. — Человек, который может дать нам ответы, — это бывший глава издательства, доктор Картер, и он находится в моем списке допрашиваемых. Тем не менее предлагаю вам всем воспринимать данную преждевременную печать как действие более логичное, чем кажется на первый взгляд.

— Ладно, — сказал Базз с лукавой усмешкой. — У меня еще один вопрос, Кармайн: покровители Тинкермана, Парсонсы, достаточно влиятельны, и он мог заставить Эм — Эм прислушаться к его словам. Почему же Эм — Эм не внесен в список подозреваемых?

— Согласен, ему следует быть в списке, Базз, — с иронией ответил Кармайн, — но лично я не настолько храбр, чтобы написать на этой доске Моусон Макинтош. Эм — Эм способен на убийство ради защиты своего любимого университета, но его специализация состоит в убийстве сперва репутации, а если не сработало, то в убийстве самой сущности. К счастью, он на стороне ангелов, а его жертвы всегда прямиком из ада.

Базз откинулся и поднял руки, словно сдаваясь.

— Я, может быть, не в тему, ребята, — спросил Эйб, — но кто — нибудь видел ребенка Макса и Давины? Этого знаменитого Алексиса?

Вопрос заставил всех замолчать, пока Делия не ответила:

— Я не видела и предполагаю, что остальные тоже. Ты что — то подозреваешь, Эйб? Я заинтригована.

— Я стал задумываться: может, с ребенком что — то не так. Потом я подумал: а есть ли ребенок вообще? Я пару раз говорил с Эмили Танбалл — мерзкая дамочка! — и ее слова насторожили меня. Даже она не видела Алексиса, а только какой — то сверток, в котором могла бы быть и кукла, — рассказал Эйб. — Согласно ее теории, Алексис — плод воображения Давины и на самом деле он не существует. Эмили верит, что Давина обманывает всю семью с молчаливого согласия Макса. Единственным смыслом жизни для Эмили является ее сын, Эван, чье право на наследство отобрал родившийся Алексис.

— Разве семьи не интересны? — спросила Делия. — Любой сторонний наблюдатель видит только то, что семья намеревается ему показать.

— Рад, что ты так все воспринимаешь, Делия, — сказал Кармайн. — Потому что тебе предстоит проинспектировать численность семьи Танбаллов, вооруженной нашими знаниями о Давине и Уде. Поговори с Эмили. И потребуй знакомства с не укутанным в пеленки младенцем. — Он откинул голову и рассмеялся. — Я с удовольствием схожу к Его Чести, судье Твайтесу, и попрошу ордер на показ незапеленатого младенца!

— Он настолько въедлив, что может дать, — заметил Эйб.

Прунелла еще гостила у родителей и взяла Джулиана с Алексом на сутки к себе, чтобы предоставить Дездемоне столь редкий шанс провести вечер наедине с мужем. Весь предыдущий опыт Кармайна говорил, что среда — самый легкий день недели, и, согласно теории, если все пойдет как обычно, он должен прийти домой довольно рано. И оказался прав — расследование тетродотоксиновых убийств действительно зашло в тупик и он вошел в дом уже в пять.

— Как мило, — сказала Дездемона с улыбкой, когда увидела мужа в своем кресле, без детей, но с Уинстоном — большим, толстым рыжим котом. — Готова признать, что животные пристают к тебе сильнее, они так мечтают посидеть у тебя на коленях. Правда, из Фрэнки получилась замечательная подставка для ног.

Она погладила бок собаки голой стопой, вызвав у той блаженное поскуливание.

— Жизнь семейной пары всегда отличается от жизни любовников. — Кармайн сделал глоток, зная, что сейчас у него есть время допить этот бокал и выпить до ужина еще. — Что у нас на ужин?

— Одно из твоих любимых блюд. Сальтимбокка[28] из телятины по — римски, паста зити с простым томатным соусом на гарнир и зеленый салат, заправленный уксусом и ореховым маслом. После — ароматный растопленный сыр, который стоит кучу денег.

— Я умер и попал на небеса.

— Расскажи мне, как идет расследование.

Он поделился с ней ходом дела, пока допивал первый аперитив и принялся за второй; Дездемона внимательно слушала, время от времени хмурилась. Под конец рассказа она налила мужу третий бокал и вздохнула.

— Бедная Милли, — непонятно к чему сказала Дездемона.

— Почему только она, моя любимая леди?

— Она была невероятно молода, когда приняла решение, и слишком упряма, чтобы переменить его. Пятнадцать! К двадцати пяти годам все иллюзии развеялись, ее школьные подруги уже хотя бы по разу побывали замужем, нарожали по паре детишек и проводят время, жалуясь на мебель, которую Милли сочла бы роскошной. А что было у Милли к ее двадцатипятилетию? Гениальный и эгоистичный муж, чей цвет кожи приносил ей бесконечные мучения; дешевые апартаменты, заполненные бог знает какой мебелью; одна старенькая машина на двоих, скудная мелочь в кошельке и ни малейшего намека на детский смех или детские слезы.

— Какую ужасную картину ты нарисовала, Дездемона.

— Подумай, как Милли себя чувствовала в Калифорнии! Она ведь человек и мечтала о лучшей жизни, а Калифорния стала как раз тем местом, где все могло наладиться. Джон Холл и выбрал для достижения своих целей лучший момент, выпавший ему волей случая, — печальная и разочаровавшаяся Милли, готовая принять его внимание. Знала ли она, что жемчуг настоящий, а брошь — с бриллиантами? Не имеет значения. Гораздо важнее, что именно этот очаровательный мужчина заметил ее, сделал подарки ей. Милли чрезвычайно умна, но биохимия стала для нее средством связать себя с Джимом, гарантией того, что у них всегда будет темя для разговоров за столом или в кровати, когда финансовое положение улучшится. Она думала, жизнь пойдет на лад еще до получения Хантером докторской степени. В Калифорнии Милли наконец поняла, что обеспеченными им не быть никогда.

Кармайн перестал гладить Уинстона по голове.