Дюпри покачала головой:

— Нет, сэр. Этого бы я ни за что не сделала.

Мейерс шутливо погрозил ей пальцем:

— Вы ставите меня в безвыходное положение. Вы нашли путь к моему сердцу через желудок, превратили меня в наркомана, который не может жить без ваших яблочных пирогов, так же как не мог без них жить мой отец. Но я не отступлюсь. Я человек упрямый, я выведаю рецепт, определю все специи и все, что вы туда кладете. Без этого рецепта я в Белый дом не перееду!

Дюпри вытащила из переднего кармана пальто пару белых перчаток.

— Спокойной ночи, мистер Мейерс!

Он кивнул ей:

— Спокойной ночи, Кармен.

Ступив на главную лестницу, Мейерс остановился полюбоваться своим недавно законченным портретом. Он решил, что на портрете должен улыбаться, чтобы чувствовались его молодость и энергия. В наше время президентская должность помолодела, что отражает современные требования. Рабочий день президента теперь начинается рано и оканчивается поздно. Его-то это вполне устраивает. Чтобы выспаться, ему много времени не надо. Если удается поспать часа четыре без перерыва, ему этого хватает с лихвой. День у него напряженный, требующий постоянной концентрации и неослабного внимания. Вот почему все эти недавние эскапады Элизабет так его раздражали. Ведь знала же она, как напряженно он работает. И когда выходила за него, уже должна была это предвидеть. Он очень ясно дал ей тогда понять, что политика — это его призвание, его судьба.

На верхней площадке стоял охранник. Вид его напомнил Мейерсу, что Бутер еще не объявился. Нехорошо. Дана Хилл повела себя смело. Чересчур смело. Приехала на вечер, подошла к нему, пожала ему руку. Мейерс отдает должное ее смелости, хоть и не видит в этом поступке большого ума. Впрочем, может быть, это и неважно. Все равно Элизабет теперь знает правду, и никто не может с этим ничего поделать. Он хорошо все спланировал. Джеймс Хилл мертв, как мертвы и те двое, которых Бутер подослал в дом Хилла. Серьга осталась у Даны Хилл. Пусть. Может любоваться ею сколько влезет. И все-таки женщина эта его раздражает. Совершенно очевидно, что она занеслась — места своего не знает. В этом смысле Бутер задание провалил. Он должен был ее убить, но еще не поздно поставить на место эту Дану Хилл. Он в силах это сделать.

Мейерс шел по устланному ковром полу в холле, мечтая о том, каково было бы разгуливать по Белому дому в банном халате и тапочках. Он бы ни капельки не стеснялся. Ведь это был бы его дом, в конце концов. А дома можно, черт побери, гулять в чем вздумается. Он где-то читал, что Линдон Джонсон имел обыкновение проводить совещание со своей администрацией, сидя на унитазе. Газетчики и биографы утверждали, что в этом отражались дьявольское самомнение и гордыня Джонсона, которому требовалось всячески унижать подчиненных. Мейерс же считал иначе. У Джонсона попросту не было времени в течение дня всласть посидеть в сортире, а к тому же не лишне было продемонстрировать подчиненным, что они не чета президенту. Это помогало держать их в узде. По сходным причинам Мейерс настаивал, чтобы яблочный пирог, который ставили ему на стол каждый день, был свежим, только что из печи. Кто угодно может есть вчерашний пирог, только не будущий президент!

Сегодня вечером пирог Кармен особенно удался и был что надо. Волны тепла из ублаженного желудка распространялись по телу, перемещались, достигая промежности, сплетаясь с приятным предвкушением, мыслью, что Элизабет ждет его, ждет, благоухая цветочным ароматом, одетая в белый кружевной пеньюар, купленный для нее помощником Мейерса по его просьбе. Мейерс улыбнулся. Его жена по-прежнему очень красива. Он сделал правильный выбор. Ее всегда окружали поклонники, но заполучил ее он. Мейерс убыстрил шаг. Секс с нею по-прежнему оставался для него приятнейшей из обязанностей. В колледже он извинял ей ее молодость и живость, и все же уследить за ней, удерживать ее при себе бывало нелегко. Она то и дело позволяла себе испытывать его любовь и напрашивалась на наказания, чтобы вновь в этой любви увериться И вот теперь она в ней может не сомневаться. Она совершила ошибку, ошибку страшную, но он полностью ее простил. А что ему оставалось? Развод? В его теперешнем положении это исключалось.

Мейерс вошел в гостиную и направился к спальне. Свет из-под двери ложился полосами на ковер. Она не спала, ждала его, как он и просил. Он открыл дверь под негромкие звуки музыки. Настенные бра отбрасывали неяркие конусы света на постель. Как он и предпочитал. Но постель была пуста. Простыни скомканы посередине. Он прошел к двери в ванную, намереваясь постучать, но услышал медленное журчание воды. Жена любит наполнять ванну чуть ли не до плеч и даже потом не выключает ее — нежится в горячей воде иной раз чуть ли не по часу. Он взглянул на часы. Поздновато. Но он решил ее не тревожить. Хотел было позвать прислугу сменить постельное белье, но вместо этого сам натянул простыни и подоткнул их под раму кровати. Он взбил подушки и положил их в изголовье. Потом сел на диван возле окна, взял номер «Ньюсуик» и нацепил очки для чтения.

По прошествии десяти минут он отшвырнул журнал на столик, встал и окинул взглядом комнату. Он устал и чувствовал, что возбуждение его постепенно гаснет. Он взял аппарат, напрямую соединенный с помещением охранников.

— С кем я говорю?

— Это Гарт Шлемлейн, сенатор.

— Что, Питер Бутер еще не объявился?

— Нет, сенатор, пока что нет.

Мейерс потер подбородок. Прошло более двух суток, а от Бутера ни слуху ни духу. Бывало, что Бутер на некоторое время исчезал, но лишь для того, чтобы завершить то или иное дело. В данном случае, как думал Мейерс, причиной его отсутствия это быть не могло.

— Я просил наведаться к нему домой. Это выполнено?

— Да, сенатор. Управляющий сказал, что уже некоторое время Бутера он там не видел. Соседей у него почти нет.

Мейерс глубоко вздохнул.

— Еще он сказал, что в квартиру Бутера под вечер приезжала его сестра с детективом.

— Сестра?

— Да, сэр.

— Но у него… — Мейерс осекся.

— Сэр?

Внимание Мейерса переключилось на дверь в ванную комнату.

— Постарайтесь связаться с ним. И как только приедет, пусть докладывает мне. В любое время дня и ночи. — Он повесил трубку, подошел к двери в ванную и постучал: — Элизабет? — Ответа не было. Он приник ухом к двери. — Элизабет? — Слышалось лишь журчание воды. Он подергал дверную ручку. Дверь была заперта. — Элизабет?

Пройдя к шкафу, он потянулся за запасным ключом, но ключа не нащупал. Встав на цыпочки, он пошарил на верху шкафа. Ключа не было. Она его забрала. Он забарабанил в дверь.

— Элизабет!

Он почувствовал, что подошвы его войлочных тапочек намокли. Отступая от двери, увидел, что край ковра возле щели потемнел от сырости.

— Открой дверь, Элизабет! Открой!

Он отошел еще на несколько шагов и с силой надавил на дверь плечом. Но тяжелая дверь не поддалась. Он ударял по ней еще и еще, все больше распаляясь гневом, продолжая выкрикивать ее имя. Потом схватил с тумбочки телефон и крикнул:

— Кто-нибудь! Сюда! Немедленно!

Через считанные секунды дом пришел в движение. В спальню вбежали два охранника. Мейерс указал на дверь:

— Откройте-ка!

Охранники недоуменно озирались.

— Вы хотите туда…

— Откройте дверь, черт возьми!

Тот, что был покрепче, бросился к двери и дернул за ручку.

— Заперто, ты, кретин!

Охранник отступил и изо всех сил нажал плечом на дверь. Дверь даже не дрогнула. Опять отступив, мужчина качнулся назад, потом вперед и, вкладывая всю тяжесть тела в этот удар, постарался вышибить дверь ногой. На этот раз тяжелая дубовая дверь чуть дрогнула, но устояла. Второй такой же удар не принес успеха.

— Не получается.

— Тащи какой-нибудь инструмент! — крикнул Мейерс второму охраннику.

Прошло несколько минут, пока Мейерс метался по комнате, попеременно то барабаня в дверь, то выкликая имя жены; затем явились охранники, в руках одного из них была кувалда.

— Давай! — сказал Мейерс, когда тот было заколебался.

Охранник ударил кувалдой по ручке. Дверная рама треснула. Второй удар расщепил дерево. От третьего удара дверь проломилась внутрь, и спальня наполнилась горячим влажным паром. Мейерс оттолкнул охранников и, обмахиваясь, ринулся вперед. Зеркала в ванной запотели, по ним каплями стекала вода. В ванне никого не было, но вода, перелившись через край, покрывала кафельный пол на целый дюйм.

Мейерс бегом бросился в холл, за ним еле поспевали охранники. Возле закрытой двери кабинета Элизабет Адамс стоял третий охранник.

— Она просила не беспокоить…

Мейерс отпихнул его от двери и попробовал открыть ее. Заперта.

— Когда она вошла сюда? — спросил Мейерс.

— С полчаса назад, сэр.

Мейерс постучал:

— Элизабет, открой дверь!

Ответа не было.

Мейерс постучал в дверь сильнее и крикнул уже раздраженно:

— Да открой же, Элизабет, черт возьми!

И, отойдя, кивнул охраннику:

— Ломайте!

Охранник взмахнул кувалдой и взмахивал ею до тех пор, пока дверь не распахнулась. Как и ванная, комната была пуста. Мейерс резко обернулся к стоявшему возле двери охраннику:

— Куда она, черт возьми, делась?

— Не могу по…

— Ты видел, как она выходила?

— Нет, сэр, дверь не открывалась.

— И ты не отлучался?

Охранник замотал головой:

— Нет, сэр. Я спросил миссис Мейерс, почему она так поздно не ложится. Она сказала, что не может уснуть. Сказала, что поработает попозже, и приказала ее не беспокоить. Велела мне охранять дверь снаружи.

Мейерс провел рукой по лицу и закрыл глаза.

— Тогда каким образом, черт возьми, могла она исчезнуть? Что она, фокусник, что ли?

Охранник не ответил.

— Отвечай! — взревел Мейерс. — Я тебя спрашиваю! Как она смогла отсюда выйти?

Он уставился в пустоту комнаты. Это был вопрос, интриговавший его на протяжении всего ее романа с Джеймсом Хиллом. Как она выбиралась из дома? Если верить Питеру Бутеру, выходило, что Элизабет отлучалась из усадьбы, когда Мейерс бывал в разъездах. Свидания ее с Джеймсом Хиллом происходили в его хижине в горах и раз-другой в его городском доме на Грин-Лейк. Однажды они даже останавливались в придорожной гостинице — точно парочка студентов, которым невтерпеж от бушующих в крови гормонов. Мейерс не сомневался, что, выйдя из дому, нацепив парик и переодевшись, его жена могла без труда слиться с толпой. Те, кто случайно узнал бы ее, решили бы, что их просто обмануло сходство. Однако каким образом Элизабет выходила из особняка — этого не мог понять и Бутер.

— Ведь есть и другой выход, — сказал охранник.

— Что? — Мейерс резко повернулся к нему.

— Из кабинета есть другой выход. — Охранник показал пальцем: — Здесь в стене есть потайная дверь, как раз под портретом миссис Мейерс.

Секунду Мейерс молча глядел на охранника. Не имевшее окон помещение первоначально предназначалось для слуг, чтобы те не тревожили хозяев, однако Элизабет устроила тут свой кабинет. Предпочтение, которое она оказала этой комнате перед другими, гораздо более удобными, всегда удивляло. Под ее портретом он обнаружил утопленную в красный обивочный шелк дверную ручку. Он нажал ее, и дверная панель, отодвинувшись, открыла ход на темноватую лесенку.

— Я думал, вы знаете, — сказал охранник.

— Конечно, знаю, — сквозь зубы прошипел Мейерс.

Но он не знал этого. Даже в детстве он не водил дружбы со слугами. По лесенке он спустился к двери и, открыв ее, очутился в буфетной при кухне. С противоположной стороны дверь скрывали полки с провизией. Мейерс вошел в кухню, где всего несколько минут назад ел яблочный пирог. Раздевалка и вход-выход в кухню для прислуги были справа от него.

— Звоните охране передних ворот. Мне надо знать, выезжала ли миссис Мейерс со двора. — Мейерс проговорил это сквозь стиснутые зубы, на одном дыхании. Ребячество. Что за несносное ребячество.

— Машина миссис Мейерс еще здесь, сенатор, — доложил охранник. — Двор никто не покидал, кроме горничной.

— Обыщите верхний этаж. Проверьте, нет ли миссис Мейерс в какой-либо из комнат.

Двое охранников опять поднялись наверх. Мейерс уже направился вон из кухни, но внезапно остановился. В раковине так и стояли его стакан с остатками молока и тарелка с крошками. Оставлять немытую посуду было не в привычках Кармен. Видно, она очень уж спешила. Он поковырял пальцами засохшие крошки и повернулся к потайной лесенке.

— Сволочь!

57

Она стояла в окне, глядя в сад, — темный силуэт на фоне заливавшего окно лунного света. Было в ее фигуре что-то призрачное. Густые черные волосы падали на спину, достигая лопаток, почти сливаясь с черной кожей длинной, в три четверти, куртки. Высокая, стройная фигура в темных джинсах и кожаных туфлях на плоской подошве.

Когда Дана вошла, темная тень у окна не обернулась.

— Джеймс любил этот вид, — сказала, словно обращаясь к окну, Элизабет Адамс. — Весной, когда цвели тюльпаны и расцветали вишни, он любил сидеть здесь вечерами, не зажигая лампы, и любоваться освещенными луной цветами. Мы сидели на диване, и минуты текли одна за другой. Даже когда время поджимало, мы не торопились. Он не давал мне почувствовать спешки. Говорил, что работа адвоката научила его считать время, но ценить его он научился сам.

Мебель и ковры еще не убраны, но коврики и африканские маски со стен исчезли. Без них комната выглядела пустой. Поле, оставшееся под паром.

Адамс обернулась. Луч света упал на мокрую щеку.

— Ваш брат умел ценить время, Дана. Умел наслаждаться жизнью.

Без украшений и роскошной одежды Адамс выглядела очень молодо, что было странно, учитывая ее почти сорокалетний возраст. Она ничем не отличалась от женщин, с которыми Дана сталкивалась в супермаркете или в детском саду, когда они забирали оттуда детей. Ей вспомнилось, как поразился Майкл Логан, услышав о романе Джеймса с Элизабет Адамс. Логан видел в ней жену миллиардера, жену сенатора, метившего в президенты. В его глазах она не была той восемнадцатилетней первокурсницей, в которую влюбился ее брат.

— Интересно, почему он решил поставить кушетку напротив этого окна. Насколько я знаю брата, он предпочел бы вид на стадион.

Адамс опустила голову и расплакалась.

— Простите. Это моя вина. — Голос ее упал. — Как и все, что случилось.

Дана подошла к ней, вновь ощутив их близость, — две женщины, некогда лишь мельком знавшие друг друга, но связанные теперь общим несчастьем и общей скорбью. Она обняла Адамс за плечи и не разжимала рук, давая ей выплакаться.

— Нет, в том, что произошло, вы не виноваты. Не вы это сделали.

Адамс слегка попятилась, вытерла глаза, стерла ладонями слезы со щек. Темное пятно под правым ее глазом Дана поначалу приняла за тушь, но сейчас заметила и безобразные синяки на шее. У нее распухла губа. Дана вспомнила слова о ней Уильяма

Уэллеса — он назвал ее заключенной. Теперь Дана поняла почему.

— Нет, я, — сказала Адамс. — Нельзя было это продолжать. Мне нельзя было подставлять Джеймса под удар. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Знала, и все же… — Она всхлипнула.

Дана понимала, что их сближает и то, что обе они не могут целиком отдаться скорби по любимому человеку, но как бы сильно она ни любила Джеймса, любила она его как сестра. Для Адамс же он был другом сердца. Она имела право знать, как это все с ним произошло.

— Его нашли за кушеткой, — сказала она. — Оба его убийцы сейчас мертвы. Мы полагаем, что их нанял и подослал к Джеймсу охранник вашего мужа, и он же потом их убил.

— Питер Бутер. — Имя это в устах Адамс прозвучало как ругательство. — Он вырос с Робертом. Страшный человек. Бессовестный.

— Больше он никому не сможет причинить зла.

Адамс вздохнула словно с облегчением.

— В карманах одного из убийц была найдена большая сумма денег. Думаю, им заплатили за то, чтобы они проникли в дом, и снабдили каждого списком вещей, которые необходимо было оттуда вынести, причем первыми в списке, несомненно, значились серьги. Каким-то образом ваш муж прознал, что вы их там забыли. Когда Джеймс неожиданно застал их в доме, они, по-видимому, обронили одну серьгу, а поискать ее у них не было времени. Я нашла серьгу под кроватью.

Адамс покачала головой:

— Обычно я клала все украшения в сумочку, но в тот вечер… Это был наш последний вечер вместе. Даже поговорить вволю, даже раздеться у нас не было времени. Я положила серьги на подоконник возле его кровати за шторы. Уехала я уже ночью и не хотела его будить. Я была так взволнована, не думала ни о чем, кроме того, что больше его не увижу. Наверное, я считала, что положила серьги в сумочку, как делала это всегда. Но в следующий раз, когда они мне понадобились, на месте их не оказалось. Я была в панике, но потом нашла в сумочке обе серьги. Очевидно, Роберт подложил копию к той серьге, что была найдена. — Обеими руками Адамс стерла со щек льющиеся слезы. — Не знаю уж, как именно это стало ему известно, но мне всегда мало что удавалось от него скрыть. — Неверными шагами она прошла к простому креслу с мягкой обивкой. — Когда я услышала о том, что произошло, у меня сразу возникли подозрения, но я не хотела им верить… — Ей было трудно говорить. — Господи, как же это больно! Как невыносимо больно знать, что его больше нет, а я не могу даже с кем-то поделиться, поговорить об этом! Я хотела пойти на похороны, но не решилась. Я была в таком состоянии… так боялась…

Дана присела на черную кожаную кушетку.

— И как долго все у вас было так?

— Да разве когда-нибудь было у меня иначе? — с горестной насмешкой возразила Адамс. — Роберт всегда держал меня в подчинении. Когда тебе восемнадцать и ты вдали от дома, это нравится. Знать, что есть человек, который так о тебе заботится, было приятно, давало ощущение надежности, комфорта. Он не давал мне и пальцем пошевелить. Покупал мне одежду, говоря, что ему это нравится и его семья может себе это позволить. Он указывал мне, какими духами душиться, какую прическу носить, всё указывал. В восемнадцать лет это просто кружит голову — сознание, что тебя так любят! Я буду откровенна с вами, Дана, — его богатство также сыграло здесь свою роль. Он предусматривал все. Единственное, что мне приходилось делать самой, — это вставать по утрам. — Она покачала головой. — В первые же мои летние каникулы я не уехала домой, потому что Роберт сказал, что хочет, чтобы я была рядом. Он снял для меня квартиру возле университета, так что даже зарабатывать мне на нее не пришлось. Сказал, что у меня был очень напряженный семестр и мне надо отдыхать. И даже составил для меня расписание — режим дня. Он сказал, что это приучит меня к дисциплине.

Адамс улыбнулась своим воспоминаниям.

— Когда Джеймс навестил меня в это лето и увидел на стене расписание, он расхохотался. Спросил, не сошла ли я с ума. Я постеснялась сказать ему, что это расписание составил Роберт. Джеймс взял черный фломастер и написал через весь лист: «Уехала на рыбалку» и сказал, что мы отправляемся в Кингдом на бейсбольный матч, потому что я никогда не была на бейсбольном матче. — Она засмеялась. — Мне так понравилась эта идея. Я переоделась в бриджи и топ, надела сандалии. — Улыбка ее померкла. — Роберт ненавидел на мне такую одежду. Считал, что она делает меня вульгарной. — Она наклонилась вперед и сжала руки, словно борясь со спазмами в животе. — Мотор в машине Джеймса не заводился, и я помню, как боялась, что поездка не состоится, но Джеймс сказал, что на матч мы все равно отправимся, пускай пешком. Он сказал, что не видеть никогда бейсбольного матча вживую — это большое упущение. И в этом он тоже оказался прав. Я жевала что-то совершенно неподобающее, и Джеймс учил меня, как свистеть с пальцами во рту, и как подбадривать участников, и как выражать несогласие с арбитрами. А после матча мы закатились в один из местных баров и пили там пиво. — Она опять устремила взгляд за окно в сад. — На обратном пути мне все казалось, что я вернулась в детство и уезжаю с озера Тахо, потому что лето кончилось и надо уезжать. Понятно, что лето не могло длиться вечно, а все же жаль.

— И что было, когда вы вернулись домой? — спросила Дана, понимая, что будет и продолжение.

— В квартире меня ожидал Роберт. Это было первый раз, когда он меня ударил. — Кончиками пальцев она коснулась угла рта. — Он говорил, что искал меня весь день и весь вечер. Он размахивал перед моим носом расписанием, точно это была улика, и орал: «Это ты так пошутила, да? Так ты отблагодарила меня за то, что я стараюсь тебе помочь?» Кричал: какой толк в режиме, если его нарушать? Кричал, что я неблагодарная и не ценю всего, что он для меня делает.

Адамс повернулась к Дане:

— Я понимала, что он ведет себя ужасно, но все это казалось мне так дико, словно происходит не со мной. Он все твердил, как сильно меня любит, заклинал не портить наших отношений. Я не знала, как быть. Мои родители его обожали, вернее, обожали его таким, каким его видели. Я же не думала, что все так сложится. Считала, что он просто вспылил, дал волю чувствам. Две недели спустя он подарил мне кольцо и сделал предложение осенью выйти за него замуж и колледж закончить в Массачусетсе. Но колледж я так и не закончила.

Дана сидела, слушая шум холодильника. Журчала вода в трубах.

— Разве не каждая девушка мечтает о принце — выйти за него, и там начнется счастье? — вопросила Адамс. — Помню, как впервые начались разговоры о депрессии принцессы Дианы, о ее булимии. Я отказывалась верить. Разве такое бывает с принцессами? И как могло это продолжаться так долго? А что же ее родители? Ее подруги? Как могло случиться, что у такой известной женщины такая ужасная жизнь?

Адамс замолчала, и в комнате повисла тишина.

— Мы поступаем так по многим причинам, — сказала Дана. — Поступаем так по молодости, по наивности, думая, что все как-нибудь наладится, изменится к лучшему. Делаем это для родителей и для друзей. Потом — ради детей, потому что не хотим, чтобы те росли в неполной семье. Но в конце концов мы начинаем понимать, что ничего не наладится и не изменится. Что жить с вашим мужем — не вашим родителям и не друзьям и что страдают от такой жизни главным образом именно дети.

Адамс неловко поежилась.

— И изменить это можем только мы, Элизабет. Только мы способны переломить ситуацию. И вопрос заключается в том, готовы ли вы это сделать.

58

Кармен Дюпри жила в центральной части Сиэтла, в квартале, населенном по преимуществу чернокожими. Район был неспокойным, как и тот район в Балтиморе, где прошло ее детство. Жилось там нелегко. Обитатели района еле-еле сводили концы с концами. Хорошие люди — честные, жили себе скромно, в безвестности, потому что слава-то идет о ком? О бандитах да о наркодельцах. А простые люди, кто их знает-то? А все-таки и такие люди топчут эту землю, и Дюпри считала себя одной из них. Она работала не покладая рук. Это было у нее в крови. Ее мать полвека проработала служанкой, и бабка ее — тоже. Дюпри были потомками рабов и не стыдились этого. Убираться в домах у людей — работа честная. Ею и прокормиться можно, и приодеть четырех сынков. Но настоящим сокровищем, передаваемым в семействе Дюпри от матери к дочери, был рецепт яблочного пирога; рецепт этот хранило не одно поколение Дюпри, и шел он еще с плантаций Южной Каролины, где собирали хлопок предки Дюпри. Рецепт этот передавался из уст в уста вместе с прочей их семейной историей. Ингредиенты пирога никогда не записывались, не существовало ни единого клочка бумаги с записью рецепта. И рецепту этому, вероятно, предстояло уйти вместе с Кармен. Господь не подарил ей дочери, а сыновьям ее до рецепта и дела не было — им бы только поесть этого пирога, а чтобы печь — это уж не по их части. Жаль, конечно. Ведь это из-за него, из-за яблочного пирога смогла она устроиться на работу в один из самых богатых домов в штате Вашингтон. Ее наняли убирать в доме и печь яблочный пирог. Потом, когда родился Роберт Мейерс Третий, к ее обязанностям горничной прибавилась и обязанность нянчить его. Но ладить с мальчиком оказалось труднее, чем с его отцом. В нем были дурные задатки, какое-то тяготение ко злу. К тому же в семье его чересчур баловали, так что он думал, что ему все позволено, вот он и делал что хотел. Однажды Кармен его отшлепала, увидев, что он мучает кошку зажженными спичками. Родителям он наврал, сказал, что она все это выдумала, и был так убедителен, что родители предпочли ему поверить. У него был этот талант — врать на голубом глазу. Чистый политик, ничего не скажешь. Кармен было приказано впредь никогда больше не поднимать на него руку. Она охотно послала бы их к черту, но на ней было четверо мальцов, а мужа, который разделил бы с ней это бремя, тогда и след простыл. Она подавила в себе гордость и извинилась. С тех пор Роберт Мейерс уже творил что хотел.

Она припарковала свою «импалу» у обочины тротуара на тускло освещенной улице. Работать она вызвалась в вечерние часы, стараясь как можно реже сталкиваться с Мейерсом и занимаясь в основном уборкой и хлопотами по кухне. Тут-то она и сблизилась с Элизабет. Поздними вечерами бедняжка бродила по коридорам, точно призрак в замке, и большого ума не требовалось, чтобы понять, почему так происходит. Если женщина, вместо того чтобы лечь в постель с мужем, бродит по коридорам, значит, брак ее не из удачных. На сердце у нее было тяжело, и так же тяжела, видать, была рука ее мужа. Кармен частенько приносила ей в кабинет по вечерам кусочек пирога, а там, слово за слово, и завязалась дружба. Элизабет стала ей заместо дочери, которой не дал ей Господь. О чем только они не говорили с ней, как и положено матери с дочерью, — говорили о детях, о мужчинах, о сексе, о кулинарии. Не сразу, но Элизабет призналась ей, что муж ее побивает. Кармен эта тема была не чужда. Ее муженек тоже, было дело, как-то поднял на нее руку, правда, всего лишь однажды. Она разбудила его потом от мертвецкого сна, приставила к его горлу кухонный нож и дала ему ясно понять, что если он хочет отныне спать спокойно по ночам, пусть не смеет даже пальцем ее тронуть. Он и не тронул. И смылся.

Дюпри перешла улицу, освещенную редкими, то тут, то там, фонарями, многие из которых не горели уже с год, если не больше. Несмотря на поздний час, на бетонном пятачке напротив ее дома толклась стайка парней — юноши были возбуждены и разговаривали очень громко. Кармен уловила сладковатый душок марихуаны, но компания эта ее не тревожила. Она знала матерей этих юношей, и если б мальчишки стали ее задирать и вообще проявили бы к ней неуважение, она сумела бы их отбрить.

В первый же раз, когда Элизабет Мейерс обратилась к ней, Дюпри не стала колебаться. Не ее дело встревать, если молодая женщина выбрала, что ей делать и с кем. Единственное, что знала Кармен, — это то, что бедняжку это возвращает к жизни и, значит, риск оправдан. Каждому в жизни требуется хоть немного счастья. Ее мать говаривала, бывало, что жизнь пройдет — моргнуть не успеешь. А второй раз удача может и не улыбнуться. Кармен ли не знать этого.

Уже возле самого входа в свой дешевый стандартный коттедж Дюпри услышала приближающийся гул их автомобилей и визг шин. Она увидела, как за угол заворачивает и во весь дух мчится к бетонной площадке вереница машин. Молодых людей как ветром сдуло — они разлетелись в разные стороны, как вспугнутые птицы. Полицейские здесь были частыми гостями. Но люди, выскочившие из машин и бросившиеся через площадку к железной ограде, были одеты в штатское. Они не были полицейскими. Кармен ожидала их, оставаясь на месте. Она не дрогнула.

В окнах соседних домов зажигался свет. Полиция в этих местах была не в диковинку, как не в диковинку были шум и смятение, которые вызывал ее приезд. В окнах сейчас появятся люди, и каждый будет гадать, не его ли брату или мужу предстоит сейчас отправиться за решетку. Но на этот раз в окнах увидели, что белые полицейские взяли в кружок не чернокожего парня. На этот раз они увидели Кармен в окружении четырех белых мужчин в темных костюмах; мужчины направляли на Кармен оружие; мужчин этих Кармен отлично знала, но сейчас они кричали на нее, приказывая лечь на землю и показать, что у нее в руках.

— Знаете, джентльмены, — подбоченившись, сказала Кармен, — ложиться на холодную землю мне вовсе не по вкусу. А если вы желаете меня пристрелить, то, пожалуйста, — стреляйте, пусть видит Господь и все вокруг. А что до моей работы, то передайте мистеру Мейерсу, что я всегда-то его недолюбливала, и пусть убирается к дьяволу, разрази меня гром, если стану продолжать служить у него! Вот так. А свой проклятый пирог пусть сам себе печет!

59

— Я помню момент, когда увидела его тогда в юридической школе. — Элизабет сидела в кресле возле окна. — Даже вид его заставил меня улыбнуться, я почувствовала радость, равную которой не знала уже долгое время. Он был по-прежнему такой живой, жизнерадостный. После заседания я воспользовалась каким-то предлогом, чтобы позвонить ему. Как я говорила, я уже тогда чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, что это невозможно, но мне хотелось с ним говорить и говорить. Он никогда не отказывался от разговоров со мной, так что я имела основания думать, что его чувства сходны с моими. Десятиминутные разговоры растягивались на целый час. Потом они превратились в двухчасовые. Я стала волноваться, какими будут счета и что на счетах этих будет повторяться один и тот же номер. Уверена, что Роберт контролировал мои звонки.

Потом, во время одной из таких бесед, мы обсудили, как бы встретиться. Роберт находился тогда в столице, и я была уверена, что ему и в голову не придет заподозрить меня в подобном проступке. Его самомнение давало мне шанс.

— Но как вы могли выбраться из дома, чтобы вас не увидели? Я читала, что в доме действует надежная система охраны и муж ваш держит целый штат личных охранников.

— Первоначально я просила своего шофера отвезти меня в юридическую школу. Никто не знал, что там работает Джеймс. Я объявила, что езжу туда встретиться со старой подругой. Когда ссылаться на это было бы уже подозрительно, я стала запираться у себя в кабинете и по потайной лестнице спускаться в раздевалку для прислуги. Моя задушевная подруга вывозила меня из дома в своей машине под ворохом пальто. В машине я держала парик, солнечные очки и куртку. Кроме того, в моем распоряжении была и форменная одежда горничных. Утром подруга подвозила меня, и я возвращалась в дом.

Дана глядела на нее в полном изумлении. Адамс опять залилась слезами.

— Я вынуждена была скрываться, как вор, прятаться в машине, чтобы увидеться с ним. Оба мы знали, что это не может длиться вечно, но прекратить наши свидания для обоих было бы невыносимо, и я убаюкивала себя надеждой, что, может быть… как-нибудь… словом, не знаю. Это было наивно, но бывали дни, когда только эта надежда способна была заставить меня утром пробудиться и встать с постели. Джеймс давал мне надежду. Потом он сказал, что что-нибудь придумает.

— Как обнаружил все ваш муж?

— Когда стало очевидно, что Роберт будет баллотироваться в президенты, Бутер активизировался. Это было плохо. Я решила, что он что-то подозревает. И я сказала Джеймсу, что не смогу больше с ним видеться. Мы договорились встретиться в последний раз, чтобы проститься. В тот вечер я принарядилась для него, надела серьги. Мы устроили ужин при свечах, сидели вот здесь, возле окна, и потом до утра не разжимали объятий. Выходить из дома утром было для меня настоящей мукой. Но вы же понимаете, что ни он, ни я ничего не могли изменить. Как и я сейчас.

— Так почему же вы здесь, Элизабет? Зачем попросили меня о встрече?

Адамс взглянула на нее так, словно вопрос этот был для нее неожиданным или же ответ — слишком очевидным.

— Потому что считала, что вы заслуживаете объяснения. Что вы должны знать. Ведь вы же за этим явились в «Фермонт», не так ли? Потому что хотели знать, что произошло, да?

Дана покачала головой:

— Что произошло, я уже знала. А в отель я явилась, потому что нуждалась в вашей помощи.

Адамс казалась искренне озадаченной:

— В моей помощи?

— Я желаю отомстить вашему мужу за смерть брата, Элизабет.

Та тяжело вздохнула:

— Это невозможно. Поймать его с поличным вам не удастся. Никому еще не удавалось это сделать.

— Ошибаетесь. Поймать его с поличным я могу, и я это сделаю. Но с вашей помощью. Мне нужно, чтобы вы подтвердили во всеуслышание, что это ваши серьги, что серьга, которую я нашла в доме брата, принадлежит вам и что у вас с моим братом был роман. Это объяснит, зачем ему понадобилась смерть Джеймса. И это свяжет его с Бутером, застрелившим тех двоих, что убили Джеймса.

Адамс стиснула руки:

— Я не могу этого сделать, Дана.

Та придвинулась к ней еще ближе:

— Нет, можете, Элизабет! Вы можете это сделать — ради Джеймса и ради себя самой. В день своей гибели Джеймс позвонил мне и сказал, что у него затруднения, которые он хотел бы обсудить со мной. Он думал о том, как спасти вас, Элизабет. Мне наплевать на всесилие вашего мужа. Он убил Джеймса и должен за это ответить. Такова моя мотивация, а свою вы сформулируете сами.

— Не могу…

— В таком случае вы будете продолжать влачить жалкое существование и чувствовать себя глубоко несчастной!

Теперь Дана говорила на повышенных тонах.

— Я беременна, Дана…

Дана слегка отпрянула:

— Что?

Адамс отвернулась к окну, помолчала. Потом опять повернулась к Дане:

— Я беременна. Я думала, что это невозможно, но это так. Я не о себе сейчас думаю, Дана, но Роберт ни за что не оставит ребенка мне, а я ни за что не допущу, чтобы мой сын или моя дочь воспитывались у него. Этого я не сделаю.

Дана опустилась в кресло с ощущением полного краха. Голову заломило — надвигалась мигрень.

— Элизабет, вы думаете, что таким образом делаете хорошо вашему ребенку, но это не так. Я совершала эту же ошибку. Растить ребенка в доме, где постоянно ссорятся, где родители несчастливы в браке, не значит заботиться о нем. Это значит…

Она осеклась, пораженная внезапно озарившей ее догадкой.

— Вы не могли забеременеть?

— Мы много лет пытались. Ничего не вышло. Доктора не понимали, в чем дело.

— Какой у вас срок? Сколько месяцев?

— Около семи недель, — ответила Адамс. — Меня все время тошнило, но я считала, что это грипп… Что вы делаете?

Дана схватила свой мобильник.

— Просто вспомнила одну вещь, и мне надо срочно позвонить.

60

Клиника в Редмонде открывалась лишь в 8.30. Логан зря спешил. Они с Даной припарковались возле красного кирпичного двухэтажного здания и сидели, потягивая кофе. Дана высунула локоть из окошка и отдыхала, разглядывая картину неприглядного серого утра, сырого и туманного. Спала она плохо, но усталости не чувствовала. Из-за буйства адреналина в крови усидеть на месте в машине и просто ждать ей было трудно. Если она не ошиблась, они заполучили козырь, козырь беспроигрышный, достаточный, чтобы сокрушить Роберта Мейерса.

Логан встретился с Даной и Элизабет Адамс в доме Джеймса. Они поехали в родительский дом Хиллов на озере Вашингтон. Дана уступила Элизабет свою комнату, и хоть та уверяла, что не уснет, повела она себя, как усталый путник, наконец-то добравшийся до мягкой постели, — уснула через считанные минуты после того, как голова ее коснулась подушки. Логан добавил к охране еще двух полицейских в форме: один должен был дежурить у фасада дома, другой — с задней его стороны, и это при том, что внутри находились две женщины-полицейские.

Внимание Даны привлек звук автомобильного мотора — на парковочную площадку въехал и встал на свое привычное место возле стеклянной входной двери джип вишневого цвета. Это был добрый знак. Как добрым знаком была и табличка регистрации: Педиатр. Высокая длинноволосая женщина вылезла из машины, на секунду приостановилась, разглядывая машину Логана, затем отперла входную дверь в клинику и скрылась внутри. Дана вытащила из сумочки клочок бумаги и еще раз прочитала записанную там фамилию. Она не была уверена в своей памяти, но дома проверила фамилию по Интернету и для верности записала ее.

Через несколько минут к зданию подъехали еще две машины, и еще две женщины проделали то же, что и владелица вишневого джипа.

Дана вылезла из машины и, закинув на плечи рукава свитера, пошла к зданию; за ней последовал и Логан. Стеклянная дверь была все еще заперта. Логан постучал ключом по стеклу, издав металлическое позвякивание. Никто не отозвался. Он постучал опять, громче. Приехавшая на джипе женщина вышла в вестибюль, вид у нее был нетерпеливый, слегка раздраженный. Когда Логан показал ей через стекло свой жетон полицейского, она прищурилась, вглядываясь, потом нахмурилась и приоткрыла дверь, чтобы спросить:

— Чем могу быть полезна?

— Простите, что беспокоим вас до открытия. Я детектив Майкл Логан. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— О докторе Фрэнке Пилгриме.

Женщина недоуменно покачала головой:

— Не понимаю.

— Всего несколько вопросов, — сказал Логан, и женщина отступила от двери, по-прежнему недоумевая.

Дана прошла вслед за Логаном в приемную, где стояла низенькая мебель, а в углу примостился ящик с потертыми детскими игрушками.

— Я видела вашу регистрационную табличку, — сказала Дана. — Вы ведь здешний доктор, не правда ли?

— Да.

— А Фрэнка Пилгрима вы хорошо знали?

Женщина разразилась смехом. Нервным смехом.

— Надо думать! Это мой отец. Я доктор Эмили Пилгрим.

— Сочувствую вашему горю, — сказала Дана.

— Значит, вам известно, что он умер.

— Я прочла в газете некролог.

— Вы были знакомы с отцом?

— Нет. Нет. Не знакома, — сказала Дана.

— Тогда не понимаю. Что вам угодно? Это несколько странно.

— Простите за беспокойство. Не хочу бередить вашу рану. Но где именно находился ваш отец в момент смерти, доктор Пилгрим? — спросил Логан.

Эмили Пилгрим пожала плечами и чуть прикрыла веки — по привычке, решила Дана.

— Находился там же, где почти всегда находился по вечерам в последние сорок восемь лет. В своем служебном кабинете, разбирал бумаги.

— От чего умер ваш отец? — спросил Логан.

— От чего? От сердечного приступа.

— Как у него было со здоровьем, доктор Пилгрим? Известно ли вам о каких-нибудь его недугах?

— Отец? Нет. Недугов у него не было. Ему было семьдесят восемь лет, но на здоровье он не жаловался и в этом году, как и всегда, собирался участвовать в городском марафоне.

Логан улыбнулся.

— Такое сделало бы честь и молодому.

— Отец не допускал и мысли, что больше не может позволить себе того, что делал в молодости. Участием в марафоне он как бы доказывал всем свою правоту. Так что о каких недугах может идти речь? А почему вы интересуетесь?

— Значит, учитывая его хорошее здоровье, можно предположить, что смерть его явилась для вас неожиданностью?

Доктор Пилгрим слегка передернула плечами.

— Да, конечно, это было для нас неожиданным, но все-таки ему было семьдесят восемь лет. Здоровье здоровьем, но слабое сердце не всегда дает о себе знать.

— Понятно. Это ведь педиатрическая клиника?

— Да.

— И отец ваш был педиатр?

— Целых сорок восемь лет.

— Он вышел на пенсию?

— Нет. — Эмили Пилгрим опять прикрыла веки. — Восемь лет назад я выкупила у него клинику в надежде, что он уйдет на покой, но он отказался. Было решено, что он проработает еще года два, а потом уйдет, чтобы они с матерью могли… — К горлу ее подступили слезы, и Дана протянула ей бумажную салфетку из коробки на столе. Эмили Пилгрим смахнула слезу со щеки и вытерла нос.

— Вы были с отцом в тот вечер, когда он умер? — спросила Дана.

Пилгрим покачала головой, комкая салфетку.

— Почему вы задаете мне все эти вопросы? Что вы выведываете?

Дана решила ответить ей, в свою очередь спросив напрямую:

— Ваш отец, как мы поняли из некролога, лечил Роберта Мейерса, не так ли?

Рука Эмили Пилгрим, державшая салфетку, застыла в воздухе. Она переводила взгляд с Даны на Логана.

— Не так уж много лет, но да, лечил, он всех детей Мейерса лечил, и Боба в том числе. И отца его он лечил также. — Она повернулась к столу, где лежали открытки с соболезнованием. Помедлив секунду, она выбрала одну открытку из вороха. — Он прислал нам написанную от руки открытку, когда отец умер. И позвонил моей матери. Она была очень растрогана.

— Надо думать, что его медицинская карта в клинике не сохранилась? — спросила Дана.

— Чья медицинская карта?

— Роберта Мейерса.

Эмили Пилгрим мотнула головой:

— Было бы логично так думать, но, как я и сказала, отец не очень-то охотно шел на перемены. Когда я купила клинику, я попыталась оборудовать ее по-современному, но он заупрямился вплоть до того, что потребовал оставить все его карты, в том числе и старые, в его кабинете. Мы компьютеризировали все, кроме его кабинета.

Эти слова воодушевили Дану, и она попыталась несколько умерить воинственность Пилгрим.

— Мой отец использовал свой компьютер лишь как тяжелое пресс-папье.

— Значит, карта эта все еще может находиться в кабинете вашего отца? — высказал предположение Логан.

Эмили Пилгрим пожала плечами:

— Да. Может быть, и так, но…

— А не могли бы мы это проверить? — спросила Дана.

Эмили Пилгрим качнулась на каблуках. Она покачала головой и закрыла глаза:

— Только по распоряжению властей.

— Мы не собираемся читать эту карту, — заверила ее Дана. — И не просим вас читать ее для нас. Нам просто надо знать, здесь ли она.

Эмили Пилгрим скрестила руки на груди.

— Могу я спросить, зачем вам это надо? Странно, ей-богу! Какова ваша цель?

— Доктор Пилгрим, — вежливо проговорила Дана, — наверняка вопросы наши кажутся вам странными и неожиданными, и мне очень жаль огорчать вас, заставляя вновь и вновь переживать смерть вашего отца. Я тоже совсем недавно потеряла брата. Но подробное объяснение оказалось бы очень долгим и запутанным. Прежде чем мы станем отнимать у вас время, не можете ли ответить, здесь карточка или нет?

Пилгрим глубоко вздохнула и прикрыла веки. Дана испугалась, что теперь она окончательно замкнется и откажется говорить с ними.

— Вы узнаете почерк вашего отца? — спросила Дана.

Пилгрим открыла глаза:

— Конечно, узнаю.

Дана вытащила из портфеля пустую картонную папку, ту, что они обнаружили на квартире Питера

Бутера. Она передала папку Пилгрим, и та вгляделась в выведенную потускневшими чернилами фамилию на ней, после чего открыла папку.

— Откуда это у вас?

— Узнаете? — спросила Дана.

— Это его почерк, там, наверху? — осведомился Логан.

— Да. Совершенно точно. — Она открыла папку. — Видите эти каракули на внутренней стороне? — Она указывала пальцем на какие-то выцветшие чернильные следы. — Это отец чертил. Он исчеркивал все своими каракулями. Ни одной бумажки, даже важной, нельзя было оставить возле телефона — обязательно всю ее исчертит. — Она покачала головой. — Что происходит? Где вы раздобыли карту и где остальное?

Дана кивнула.

— Проверьте, пожалуйста, сохранилась ли у вашего отца карта Роберта Мейерса?

— Так вот же она. По крайней мере, папка от нее!

— А проверить нельзя?

Судя по ее виду, Пилгрим начинала терять терпение.

— Мы ничего там не нарушим! — поспешила заверить ее Дана. — Только проверим.

Пилгрим еще на секунду задержала на них взгляд. Потом со вздохом сказала:

— Пойдемте.

Она повела их куда-то в задние помещения, по дороге занимая разговором:

— Отец практиковал здесь в течение сорока восьми лет. Его кабинет забит всяким хламом, как лавка старьевщика. А у меня не было ни времени, ни смелости попробовать разобраться тут и вычистить ненужное. Думаю, что и теперь я не скоро смогу приняться за это.

Эмили Пилгрим толкнула дверь в кабинет.

— Здесь вы и нашли отца? — входя, спросил Логан.

— Да, здесь, он лежал на полу. Мама позвонила и сказала, что отца до сих пор нет. — Пилгрим поглядела вниз, на синий с разводами ковер серийного производства, лежавший на полу. — Казалось, он хотел потянуться через стол к телефону, позвать на помощь, но потерял сознание.

Встав у стола к ним спиной, Логан поглядел через плечо на зеленый шкаф с картотекой и маленьким телевизором наверху.

— В котором часу вы его нашли?

— Мама позвонила мне около одиннадцати. С отцом она говорила до этого вечером, и он сказал, что едет домой. У них было так заведено. Перезваниваться ровно в десять. В десять тридцать отец приезжал домой. Когда он вовремя не приехал, она заволновалась. Дозвониться ему в кабинет она не смогла и позвонила мне.

— И вы нашли его здесь?

— Да.

— Долго он, по вашему мнению, здесь пролежал?