— Да почиет он в мире. Он был верным служакой, бедняга!

Из кармана куртки Дана вытащила серьгу и, подняв ее повыше, поболтала ею в воздухе. Мейерс улыбнулся.

— А, да, конечно! Драгоценность. Мне частенько она вспоминалась, мисс Хилл, с той минуты, как я увидел ее так элегантно подвешенной у вас между грудей. Очень эротично, слышишь, Элизабет? Напомни мне купить тебе что-нибудь в этом роде. — Он опять переключил внимание на Дану: — Знаете, мисс Хилл, я размышлял над этой пропажей. О том, что Элизабет вышла утром из дома вашего брата без серег, мне сообщил мистер Бутер, и о том, что эти серьги могут явиться доказательством моей причастности к убийству вашего брата, тоже первым догадался он. И все же, когда Кинг и Коул не сумели раздобыть для меня обе серьги, я не обратил на это особого внимания. Я подумал, что серьгу они отнесли в ломбард и что там она и канет. Но потом вы отправляетесь на Гавайи к ювелиру, из-за чего я заключаю, что серьга находится у вас. Мне пришлось возместить потерю, заказав дубликат, правда не такой ценный.

Мейерс сунул руку в карман рубашки и вытащил оттуда парную серьгу.

— В серьгах плохо то, что если теряется одна, то и другая падает в цене. Серьги хороши в паре. А у вас лишь одна. — Он положил серьгу на настольный бювар и придвинул к нему свой стул. — Конечно, серьгой этой можно любоваться, но все-таки это уже не то, согласитесь!

Молниеносным движением Мейерс схватил со стола бронзовую статуэтку быка и ударил ею по синему камню и бриллиантам. Он бил по серьге вновь и вновь, пока не запыхался. Светлые волосы его разметались, он тяжело дышал. Он отшвырнул статуэтку, та пролетела через всю комнату, ударилась о книжную полку, с которой полетели на пол украшавшие ее расписные тарелочки.

— Бесполезно! — отдуваясь, проговорил он и тяжело глотнул воздух. Потом пригладил волосы и опять уселся на стул.

Шагнув вперед, Дана положила свою серьгу рядом с лежавшей на столе.

— Согласна. Одна серьга без ее пары доказательством не является. А мне было нужно доказательство несомненное, уничтожить или оспорить которое невозможно.

Из переднего кармана блузки она вынула сложенный листок бумаги. Под пристальным взглядом Мейерса она развернула листок.

— Одна из неприятных особенностей жизни публичных людей заключается в том, что к ним постоянно приковано внимание и живут они как под микроскопом. Публичный человек не может позволить себе то, чем сплошь и рядом занимаются люди безвестные. Самые незначительные его недуги и хвори и те в глазах общества разрастаются до невероятных размеров, приобретают общественный резонанс. — Она кинула листок на стол. — Детская болезнь, такая, например, как свинка, — это всего лишь детская болезнь. Однако осложнение этой болезни, влияющее на репродуктивную способность человека, сделавшее его бесплодным, так что зачатие ребенка в половозрелом возрасте для него невозможно, способно стать ценнейшей информацией и доказательством совершенно неопровержимым, ведь так?

Мейерс не сводил глаз с листка, потом он потянулся к нему, взял в руки.

— Для человека, метящего в президенты, это приобретает значение тем большее, коль скоро жена его оказывается беременной. Как подобное возможно, сенатор? И как будет реагировать человек, знающий, что он бесплоден, если он вдруг узнает, что жена его беременна от другого? Как он поступит? Он предпочел бы аборт, но в таком сценарии были бы недостатки, главнейший из которых — это опять-таки уже упомянутая мной публичность его жизни. Куда ей с этим обратиться? Как проделать все тихо, тайно, особенно теперь, когда началась предвыборная кампания и мужа ее то и дело сравнивают с Джоном Кеннеди? А если об этом прознают ортодоксы, то избирательную кампанию можно, считай, заканчивать. Да и станет ли она делать аборт? Как убедить ее в необходимости аборта? Она же понятия не имеет о том, что он бесплоден. Он вечно винил ее в том, что она не может забеременеть. Доктора уверяют, что она здорова, но он, разумеется, всегда говорил ей обратное. Поэтому, если он станет настаивать на аборте, она сразу заподозрит, что он знает, что ребенок не от него, что это не может быть его ребенок. Раскроется, что он знает о ее романе, почему ему и понадобился дубликат серьги. Если серег у нее окажется две, она не заподозрит, что оставила улику, чем взволновала его, породив мысль об убийстве ее любовника. Так что нет, аборт не годится.

Элизабет Адамс, все это время просидевшая как присяжная, слушающая заключительные судейские дебаты, встала, глядя мужу в лицо. Из-под блузки она вынула портативный магнитофон, чей провод соединялся с крошечным микрофоном, скрытым пуговицей ее кожаной куртки.

— Довольно, Роберт! Кончено!

— Сегодня же в заранее оговоренный час в каждое информационное агентство, в каждую газету, во все средства массовой информации по всей стране поступят переданные по факсу сообщения из Сиэтла, — сказала Дана. — Будут переданы два документа. Первое — это копия вашей медицинской карты, той самой, которую раздобыл для вас Питер Бутер, убив Фрэнка Пилгрима. Второй же — это анализ крови, ясно свидетельствующий, что ребенок, которого носит ваша жена, не от вас, а является сыном Джеймса Эндрю Хилла, убитого в своем доме в Грин-Лейк.

Дверь в кабинет отворилась. Вошел детектив Майкл Логан в сопровождении нескольких полицейских в форме.

— А после этого, — продолжала Дана, — полиция Сиэтла заявит, что вы обвиняетесь в заговоре с целью убийства, а также в серии убийств первой степени.

Мейерс встал из-за стола с простертой рукой и проговорил скорее умоляюще, чем с вызовом:

— Ведь я же ради тебя это делал, Элизабет! Неужели ты этого не понимаешь? Делал, потому что люблю тебя. Ведь это над тобой будут смеяться, тебя унижать! Твой сын будет незаконнорожденным! Подумай о том, какой шум поднимется в прессе! Подумай, как станут к тебе относиться!

— Мне все это уже знакомо, — сказала Адамс. — И не думаю, что относиться ко мне станут хуже, чем относился ты все эти годы.

Логан и полицейские приблизились к столу. В руках у них были наручники. Дана видела, как кровь отхлынула от лица Роберта Мейерса. Голубые глаза его потемнели.

— Элизабет! — вскрикнула она.

Но было поздно. Правая рука Мейерса быстрым движением обхватила шею жены, в то время как левой рукой он прижал к ее лбу дуло пистолета.

Логан и полицейские замерли на месте.

— Я не позволю тебе этого сделать, Элизабет! — прошипел Мейерс в самое ухо жены. — Мы предназначены друг для друга. Я не разрешу тебе так просто уйти. Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Не надо, сенатор! — взмолился Логан. — Бросьте оружие и отпустите жену.

Мейерс уткнулся в волосы жены и потянул ее к выходу.

— Я так люблю запах твоих волос, их мягкость! Элизабет, мы созданы друг для друга. Нам на роду написано не разлучаться. Поэтому ты и вернулась ко мне сегодня вечером. Поэтому ты здесь. Чтобы остаться со мной. Навечно.

Дана бросила взгляд на Логана. Такого она не предвидела. Ей вспомнился Уильям Уэллес, и вместе с горечью ее охватило чувство вины за то, что, ослепленная жаждой справедливости, она была так безрассудна и безответственна, что навлекла на него гибель. Страшно было подумать, что и Элизабет Адамс ожидает та же участь.

— Я вернулась, — сказала Адамс голосом сдавленным, но сильным, — потому что хотела увидеть выражение твоего лица, когда я велю тебе убираться к дьяволу!

Она с силой надавила на его ногу и, вздернув подбородок, ударила его в переносицу. Мейерс попятился, из его носа хлынула кровь, но пистолета он не выпустил. Логан и полицейские навели на него оружие. Логан настойчиво все просил и просил его бросить пистолет. Мейерс, резко вывернув шею, так, что хрустнули позвонки, обернулся к ним, посмотрел, как будто впервые заметил их присутствие. Затем он улыбнулся, быстро поднял пистолет и нажал курок.

62

Новость о самоубийстве Роберта Мейерса была как гром среди ясного неба. Она поразила слушателей дневных новостей и мгновенно заняла первые полосы «Тайме» и «Пост интеллидженсер». Все телевизионные каналы прервали свои передачи. Это стало главной новостью на Си-эн-эн, Эм-эс-эм-би-си и других общенациональных новостных каналах.

Освещение этой темы было самым что ни на есть подробным, а внимание к ней самым пристальным. Но все казалось мало. Операторы и репортеры расположились лагерем возле запертых ворот усадьбы «Горная». Вертолеты телевизионщиков кружили над усадьбой в поисках эффектных кадров, пока полицейские вертолеты не установили свое дежурство при подлете к ней.

Вашингтонцы в изумленном молчании глядели на экраны. В центре города во всех ресторанах и барах от Пайк-Плейс-Маркет до Пайонир-сквер телевизоры были переключены на каналы, где обсуждалась эта тема. Хозяева не верили своим глазам и тихо роптали. Те, кто постарше, говорили, что такое они видели лишь в день убийства Джона Ф. Кеннеди. Более молодые сравнивали это с днем крушения шаттла «Коламбия» или днем 11 сентября, когда два самолета врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, то есть с событиями, навсегда изменившими мир. Каждый точно запомнил, как это было, чем он или она были заняты, когда корреспондент новостей на Эй-би-си Билл Уэзерс, прервав передачу, вдруг появился на экране, чтобы сообщить нации, что кандидат в президенты Роберт Сэмюэл Мейерс мертв. Это короткое сообщение поразило аудиторию — люди буквально онемели возле телевизоров; уставившись в экран, они стали прикидывать так и эдак, что могло произойти на самом деле и каковы будут последствия.

Репортеры показали, как карета «скорой помощи» мчит Мейерса в больницу Нортвеста. Но это была лишь формальность. Как сообщили, Мейерс умер на месте. Вскрытие подтвердило одно-единственное пулевое ранение в голову, а несколько лет спустя, по специальному разрешению и согласно закону о свободе информации, были обнародованы снимки, запечатлевшие мрачные подробности этого вскрытия. Мертвый Мейерс был действительно очень похож на Джона Ф. Кеннеди.

Новость эта темной тучей нависла над Сиэтлом, воспринятая всеми одинаково, независимо от расы, цвета кожи, пола и общественного положения. Люди, которые при других обстоятельствах не сказали бы друг другу и слова, объединились для разговора на эту тему. Все были согласны в одном: что смерть эта — больше, чем просто смерть, что вместе с Робертом Мейерсом умерли надежды и мечты нового, молодого поколения. Люди ощутили пустоту, но, в отличие от гибели Джона Кеннеди, им не на кого было направить свой гнев. В этой ситуации у них не было Ли Харви Освальда, чтобы проклинать его. Они могли только изумляться и оторопело и недоверчиво спрашивать: почему? Этот вопрос поначалу звучал невнятным шепотом, к концу дня превратившимся в миллионный хор голосов. Допоздна возле ворот усадьбы толпились люди — каждый хотел узнать, что произошло. Но ничего не прояснялось. А не получая ясных ответов, люди начинали гадать и фантазировать, как это свойственно американцам, и вскоре поползли слухи, что в самоубийстве этом что-то нечисто и сообщается далеко не все.

В течение двух недель Элизабет Мейерс приходила в себя в полном уединении, ее было не видно и не слышно, и появилась она лишь на траурной церемонии и похоронах. Но в один прекрасный день она совершенно неожиданно вышла на лужайку перед своим домом, чтобы обратиться к журналистам. Одетая в черное, она поднялась на трибуну и встала перед многочисленными микрофонами. Она храбро призналась своим соотечественникам, что вводила их в заблуждение. Она рассказала о своих семейных неурядицах, рассказала, что Роберт Мейерс держал ее в полном подчинении, оскорблял и словесно, и физически, и что, несмотря на то что они ожидали первенца, она не так давно сообщила мужу, что хочет развестись. По ее словам, он впал в ипохондрию, повел себя неадекватно в такой степени, что ночью, за два дня до его самоубийства, она вынуждена была покинуть усадьбу. Но после того как он позвонил ей и умолил вернуться, чтобы встретиться и поговорить, она вернулась.

Прислуга Мейерсов и охранники подтвердили все эти подробности, говоря, что Мейерс находился в крайне возбужденном состоянии, вел себя странно, неадекватно. Они сообщили, что он поручал охранникам разыскать жену, требуя привезти ее к себе. Некоторые из обслуживающего персонала рассказали о том, что им и раньше случалось слышать горячие перепалки супругов, их ссоры. От всего этого, как речные потоки, ответвляющиеся от основного русла, во все стороны расползлись слухи, достигнув вскоре и Вашингтона, и Голливуда, где нашлось немало людей, пополнивших свое состояние теми или иными интерпретациями истории, произошедшей в мейерсовском особняке.

Элизабет Мейерс извинилась перед соотечественниками за фальшь того представления о ней, которое сложилось в общественном сознании нации, и сказала, что решилась открыть правду, потому что помнит о своем долге служить образцом, как этого неоднократно требовал от нее и муж. Она выразила надежду, что ее признание поможет женщинам, находящимся в сходной ситуации, найти в себе мужество что-то поменять в своей жизни, переломить ее.

К этой пресс-конференции общественность отнеслась неоднозначно: часть публики горячо одобряла Элизабет, другая же осуждала ее. Некоторые подвергали сомнению мотивы, заставившие ее исповедаться и тем облегчить душу, попутно очернив в памяти миллионов образ белокурого молодого сенатора с такой обаятельной улыбкой. Как и поклонники Кеннеди, оставшиеся верными своему кумиру и, вопреки всем историям о любовных похождениях президента, идее нового, кеннедиевского Камелота, они не хотели, чтобы их иллюзия разбилась о суровую реальность. Не желали они видеть трещины на постаменте, куда они возвели своего идола.

Но не к ним обращала свою речь Элизабет Адамс. Она предназначила ее женщинам, которых оскорбляли словесно и физически, и в их глазах она стала современной Жанной д\'Арк. Во многом благодаря ей общество занялось проблемой, дотоле им игнорируемой, проблемой, которую крах Оджея Симпсона лишь обострил и которая составляла несчастье столь многих женщин, чья судьба была сходна с судьбой Элизабет Адамс и чья жизнь оказалась пуста и беспросветна.

Что же до желания возмездия и попыток отомстить за смерть Джеймса, которые предприняла Дана, то и она, и Адамс совместно решили, что любая огласка причастности Мейерса к этой смерти лишь окончательно испортит жизнь оставшимся в живых — главным образом Адамс и еще не рожденному ребенку Джеймса. Это было бы проявлением эгоизма, которое и сам Джеймс не одобрил бы.

Через день после своей пресс-конференции Элизабет Адамс покинула усадьбу. От прислуги особняка позже стало известно, что Адамс взяла с собой лишь маленький чемоданчик, а почти все свое имущество оставила. Одежду, косметику, жемчуга, бриллианты и прочие украшения она подарила поварихе, некой Кармен Дюпри. Мадам Мейерс вернулась в Южную Калифорнию и поселилась неподалеку от маленького приморского городка, в котором прошло ее детство. Она заклинала журналистов позволить ей растить ребенка вдали от шума и суеты.

Дана Хилл уезжала из усадьбы через задние ворота, притаившись в машине Майкла Логана. Она решила, что так будет лучше. Она направилась к матери, где провела несколько дней. Заваривая чай в кухне, она слушала по радио сообщение о том, как приземлился в аэропорту Ла-Джолла самолет, на котором летела Элизабет Адамс, и как ее встречала там многотысячная толпа. Так что шума и суеты, как решила Дана, эта женщина вряд ли избежит, если даже и не уготовано ей трагической кончины Жаклин Онассис или принцессы Дианы.

В первое же утро Дане предстояла неизбежная процедура чистки ее кабинета на службе. Пакуя коробки, она услышала, как затрясся пол в коридоре возле ее двери, но руки к телефону не протянула. Она безмятежно взирала на то, как распахнулась дверь и на пороге возникла фигура Марвина Крокета. Он ворвался к ней в кабинет, но ей было все равно. Лицо Крокета было багровым, губы кривила зловещая улыбка.

— Две недели отсутствовать и даже не позвонить? Хватит, терпение мое лопнуло! Меня поддержит…

Увлеченный собственной тирадой, Крокет, видимо, даже не заметил коробок и опустевших полок. Когда же он наконец понял, свидетелем чего является, основным чувством его, как это показалось Дане, стала досада, что его перехитрили, лишив удовольствия ее уволить. Он вытаращил глаза, улыбка исчезла с его лица.

— Чем это ты, черт возьми, занимаешься?

Дана сняла со стены и запихнула в коробку благодарность в рамочке.

— Ухожу.

— Увольняешься?

Дана улыбнулась.

— Ты всегда был сообразительным, Марвин. Ничто не может скрыться от тренированного глаза опытного юриста.

— Ты не можешь уволиться! Что ты будешь делать? Если ты считаешь, что я позволю тебе взять отсюда хоть клочок бумаги, хоть одного-единственного нашего клиента, то крепко подумай, прежде чем решиться на уход.

Дана повернулась к нему:

— Ты форменный осел, Марвин! Уже три года, как ты спишь и видишь меня уволить. А сейчас — что? Стараешься удержать? Неужели ты думаешь, что можешь чем-то меня напугать, если работать в этой конторе я больше вовсе и не желаю? — Она вышла из-за стола и направилась к нему. Он с опаской глядел на нее. Мужское самолюбие удерживало его ноги на месте, но торсом он подался назад, отстраняясь от нее. — У меня есть работа, Марвин, и работа хорошая — с приличным жалованьем, перспективами роста, гибким рабочим графиком. Они даже согласились с моим предложением оборудовать на предприятии детский сад для детей сотрудников. Я смогу отводить туда дочь и навещать ее среди дня, если будет охота.

— Ты бредишь, — издевательски протянул Крокет. — Таких мест не бывает в природе!

— Правда? Позвони-ка Дону Бернсайду и поинтересуйся у него, бывают такие места или же не бывают.

— Его Металлический концерн? И ты осмелилась туда обратиться?

— В этом не было нужды. Дон сам позвонил мне. Он пришел в восторг от моего выступления на презентации и, говоря по правде, положил на меня глаз. На следующей неделе я приступаю к работе в качестве юрисконсульта компании. Линду я беру с собой.

Челюсть Крокета отвисла чуть не до самой груди.

— Ты только посчитай преимущества, Марвин. Ты избавляешься от нас обеих, тем самым исполняется твоя заветная мечта. Никаких служебных бумаг и документов я с собой не беру. А кроме того, мне понадобится внештатный юрист — разбираться с тяжбами, контрактами и прочими делами. Не могу же я одна везти весь этот воз, обеспечивать законность сделок такой огромной компании! Пришли мне свое резюме, Марвин, а я подумаю. — И подмигнув ему, она опять заняла свое место за столом и взяла в руку нож для бумаги. — А теперь, с твоего позволения, — сказала она, вновь поднимая на него глаза, — мне надо довершить начатое — очистить кабинет, и я очень просила бы тебя без стука не входить!

Эпилог

Она обратила внимание на то, как легко застегивается блузка: продевать стеклянную бусинку в маленькую дырочку петли показалось ей проще простого. Она взглянула на свою поднятую руку — рука не дрожала. Не было даже малейшего подрагивания. Дане сделали повторную маммографию, на этот раз с введением тонкой проволочки, дабы точнее обозначить местонахождение опухоли. Завтра утром хирургу предстояло удалить злокачественное образование. Боль была адская, но Дана была совершенно спокойна.

Ее мать сидела в кресле напротив, держа на коленях Молли. Внешнее спокойствие давалось ей куда труднее. Когда она умолкала, переставая развлекать Молли книжкой, было заметно, что губы ее шевелятся в беззвучной молитве. Время от времени она взглядывала на Дану и улыбалась, но ни единым словом они не обменивались.

Дана до конца застегнула блузку, сунула ее за пояс синих джинсов и, сев рядом с матерью, взяла ее за руку. Им ничего не оставалось, кроме как ждать. Две недели потребовались Дане, чтобы преодолеть чувство, что Роберт Мейерс перехитрил ее, вероломно лишив удовольствия привлечь его к ответу за гибель брата. Она желала, чтобы он понес наказание, как понес бы его каждый рядовой американец, соверши он то, что совершил Мейерс. Как и процесс Марты Стюарт или суд над сотрудниками компании «Энрон», это доказало бы, что судебная система, созданная народом и для блага народа, и вправду действует неукоснительно, без оглядки на чины и звания. Но в этом ее желании был оттенок эгоизма. Она поняла это в тот страшный миг, когда ей показалось, что вот сейчас Мейерс убьет Элизабет Адамс.

Никакого анализа крови — ни Элизабет Адамс, ни плода — не производили. Дана блефовала тогда: опыт юриста подсказал ей, что одной этой угрозы вкупе с медицинской картой из его детства окажется достаточно, чтобы убедить Мейерса в доказанности его вины.

Дверь в приемную отворилась, и мать сжала ей руку. Вошедшая доктор Бриджет Нил держала в обеих руках по снимку и сосредоточенно их разглядывала. Не говоря ни слова, Нил подошла к рабочему столу в глубине комнаты, включила просмотровый аппарат и вставила в него снимки. Отойдя немного, она вперилась в снимки; не отрывая взгляда от экрана, она покусывала кончики пальцев; другой рукой она уперлась в бок. И Дана, и мать поднялись со своих мест. Мать усадила Молли на синий пластиковый стул, дав ей в руки «Ветчину с горошком» доктора Сисе.

Нил глубоко вздохнула и покачала головой.

Кейти Хилл, которая не могла больше сдерживаться, кинулась к ней с криком:

— Что? Очень плохо, да?

Доктор Нил повернулась к женщинам:

— Ее не могут найти.

— Не могут найти? — с тревогой спросила Кейти Хилл. — Как это?

Дана сжала ей руку.

— Успокойся, мама.

— Рентгенологи опухоль не нашли, — сказала Нил. — Я тоже ее не вижу.

Дане тут же вспомнилась дикая боль, когда грудь ее расплющили между двумя металлическими пластинами да еще вонзили туда проволоку.

— Только не говорите, что это надо проделать опять!

— Нет. — Нил отвернулась от экрана. — Технически снимки вполне качественные, сняты со всех ракурсов.

— Тогда почему же ее не могут найти? — спросила Дана.

Нил покачала головой:

— Потому что там опухоли больше нет.

— Как это — там нет? Что вы имеете в виду?

— Она исчезла. Совершенно исчезла. — Лицо Нил сморщила горестная гримаса. — Возможно, как я думаю, это была разновидность кисты, и когда ее проткнули, через некоторое время она стала уменьшаться, как бы съеживаясь, но…

И во время этой речи, в которой доктор Нил объясняла с медицинской точки зрения, что могло произойти с раковой опухолью молочной железы, в ушах Даны вдруг зазвучал другой голос, голос странного, похожего на гнома английского джентльмена. Она вновь почувствовала на своем плече руку Уильяма Уэллеса, услышала, как он шепнул в самое ее ухо, передавая ей пакетик с чаем: «Пейте, пока будет».

Дана прикончила пакетик сегодня утром. Они с матерью в последний раз выпили по чашке. Когда Уэллес сказал свою фразу, она подумала, что говорит он про чай, велев ей пить его, пока он не кончится, но теперь она поняла, что имел он в виду совсем другое.

А Нил между тем продолжала:

— Однако должна вам сказать, что никогда еще не сталкивалась с подобным феноменом. За пятнадцать лет практики я ни разу не видала, чтобы опухоль просто взяла и сама собой исчезла. А поставить неверный диагноз, приняв кисту за злокачественную опухоль, я ведь не могла… Знаете, Дана… Дана!

— Да?

— Я понимаю, как вы поражены, но объяснения этому найти не могу. Я очень смущена. Мне очень жаль.

Дана улыбнулась.

— Не жалейте. Вот я, например, вовсе не жалею.

— Мне очень досадно, что я заставила вас пройти через все это. Не понимаю, как такое могло произойти.

— В природе есть вещи необъяснимые, доктор Нил. Вот почему есть смысл и в наше время говорить о чудесах.

Нил покачала головой:

— При всем моем желании поверить вам, Дана, советую не слишком увлекаться такого рода теориями. Я уверена, что существует научное объяснение этого феномена, и я буду продолжать изучать вашу историю болезни и предыдущие снимки, а пока все-таки рекомендую вам в первый год делать маммографию каждые четыре месяца, а в дальнейшем — раз в полгода. Дана улыбнулась.

— Ну, значит, до встречи через четыре месяца.

И Дана пошла туда, где сидела Молли.

— «Ветчина с горошком», — сказала девочка, указав на книгу.

Дана подхватила девочку, стиснула ее в объятиях, затем обернулась к матери:

— Поедем домой, мама.

Едва выйдя из стеклянных дверей Онкологического центра Сиэтла, Дана тут же увидела знакомую спортивную машину, припаркованную у обочины под знаком, запрещающим парковку. Проделать такое безнаказанно мог только коп. Детектив Майкл Логан стоял, прислонившись к своему «остин-хили», и держал в руках огромный букет алых роз. Он улыбался во весь рот.

Кейти Хилл тут же потянулась за девочкой, взяла ее из рук Даны и поставила на землю.

— Иди.

— Ты уверена?

— Иди. Кармен присмотрит за ней.

Испросив на то согласия Элизабет Адамс, Кейти Хилл наняла в служанки Кармен Дюпри. Та наотрез отказалась покидать свой любимый Сиэтл и переезжать в Лос-Анджелес, ссылаясь на вредоносный тамошний смог, который, по ее словам, хоть кого сведет в могилу. А вот к жизни на озере, как сказала она, привыкнуть можно. Служить она подрядилась за стол и жилье. Дюпри пекла яблочные пироги, а к Молли относилась как к собственной дочери. Дане она сказала, что передаст девочке секрет своего пирога.

— Сегодня к вечеру мне надо будет принарядиться. Доктор Портер пригласил меня на симфонический концерт, — с улыбкой сказала Кейти Хилл.

Дана обняла мать, затем склонилась к дочке и поцеловала ее.

— Я потом приеду, милая. Нам с тобой надо будет помочь бабушке принарядиться. У нее сегодня важное свидание.

— Бабушки на свидания не ходят, — сказала Молли.

— А вот твоя ходит, — сказала Дана. — И не забудь покормить Фрейда и Леонардо. Каждому по банке, и не больше. Они слишком разжирели.

Девочка стояла, не выпуская бабушкиной руки. Дана еще раз обняла мать и направилась к машине. Когда она подошла, Логан не смог сдержать своей радости — лицо его так и расплылось в улыбке.

— Мой развод еще не завершен.

Логан вручил ей розы.

— Знаю.

— Грант постарается мне это осложнить.

— Знаю.

— У меня ребенок.

— Знаю.

Она рассмеялась.

— И чертовски много вещей!

Логан повернулся и распахнул перед ней дверцу машины.

Когда она уже наклонилась, чтобы сесть в нее, она услышала голос матери — та звала девочку. Дана обернулась и увидела бегущую к ним Молли. Крепкие ножки ребенка энергично топотали по тротуару, сзади бежала Кейти Хилл. Дана покосилась на Логана.

— Возьмем ее с собой, — предложил он.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Какой девочке не захочется посидеть в шалаше на дереве?

Дана усадила Молли в «остин-хили», взяв ее себе на колени. Машина рванула с места, и девочка изумленно уставилась вверх на небо:

— Мы летим, мамочка! Совсем как птицы!

Дана засмеялась и крепче обняла дочь.

— Вы нарушаете закон, детектив!

— Почему это? — заносчиво спросил Логан.

— Нет детского сиденья. — Она кинула взгляд назад. — И отдохнуть негде.

Логан пожал плечами:

— Да я все собираюсь купить машину побольше. Поможешь мне выбрать машину, Молли?

Ребенок заулыбался.

— А мороженое мне можно?

Логан взглянул на часы.

— После обеда. Ты же не хочешь испортить себе аппетит.

Дана улыбнулась. Какая же он прелесть! Когда они въехали на мост трассы 1-90, девочка завизжала от восторга:

— Кораблики!

Дана с улыбкой взглянула на Логана.

— Для нее это радость.

— А для тебя? Ты-то радуешься?

Она кивнула:

— Больше, чем когда-либо за последнее время.

Они свернули к горе Кугар, дорога пошла вверх. Молли задрала голову, глядя на небо, частично прикрытое теперь кронами деревьев и свесившимися ветвями.

— Что это такое? — спросил Логан на последнем повороте к своему дому.

Дана вгляделась и увидела у входа в дом металлическую скульптуру — ту самую, что стояла возле жилища Уильяма Уэллеса. Логан припарковался, и они втроем, выйдя из машины, обошли скульптуру кругом.

— Ну так что же это, по-вашему? — спросил Логан.

Дана глядела на скульптуру, на то, как переплетаются, извиваясь, сливаясь воедино, металлические полосы и прутья, как перетекают друг в друга куски металла, как это было и в тот день на горе, что возвышалась на Мауи. Но с ответом ее опередила Молли:

— Это дельфины, мама.

И Дана увидела их. Двух взрослых дельфинов, чьи тела обвивали друг друга, а под ними третьего дельфина, детеныша.

— Да, верно, — сказала Дана. — Это так и есть.