— Подождите минуту, — остановил его Арнольд. На его лице отразились тяжкие колебания. Он помялся, несколько раз вздохнул и все же произнес:

Каменев был, несомненно, прав, когда говорил, что Сталин (как, впрочем, и он сам с Зиновьевым в предшествующий период) вел борьбу в другой плоскости и другим оружием. Но самая возможность такой борьбы была создана тем, что успела сложиться совершенно особая и самостоятельная среда советской бюрократии. Сталин вел борьбу за сосредоточение власти в руках бюрократий и за вытеснение из ее рядов оппозиции; мы же вели борьбу за интересы международной революции, противопоставляя себя этим консерватизму бюрократии и стремлению к покою, довольству, комфорту. При длительном упадке международной революции победа бюрократии, а следовательно, и Сталина, была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил. Сталин явился лишь полубессознательным выражением второй главы революции, ее похмелья.

— Вы ей сами скажете, или лучше я?

Во время нашей жизни в Алма-Ате (Центральная Азия) ко мне явился однажды какой-то советский инженер, якобы по собственной инициативе, якобы лично мне сочувствующий. Он расспрашивал об условиях жизни, огорчался и мимоходом очень осторожно спросил: «Не думаете ли вы, что возможны какие-либо шаги для примирения?» Ясно, что инженер был подослан для того, чтобы пощупать пульс. Я ответил ему в том смысле, что о примирении сейчас не может быть и речи: не потому, что я его не хочу, а потому, что Сталин не может мириться, он вынужден идти до конца по тому пути, на который его поставила бюрократия.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил отшельник. — Мне действительно пора…

... -• Чем это может закончиться? \"

— Еще нет. Мира заслуживает того, чтобы ей сказали всю правду, — сказал Арнольд. — Вы ведь любите ее, не так ли?

— Мокрым делом,— ответил я,— ничем иным Сталин кончить не сможет.

Мира уставилась на отшельника. Плечи Эдуарда беспомощно поникли.

— Что это значит? — спросила она.

Моего посетителя передернуло, он явно не ожидал такого ответа и скоро ушел.

Эдвард сердито посмотрел на Арнольда.

— Я так и предполагал, что вы не успокоитесь до тех пор, пока я не выставлю себя круглым дураком. Хорошо, вы своего добились, — он повернулся к Мире. — Когда вы связались со мной по радио и сказали, что собираетесь поселиться на Коэлле, я пришел в ужас. Для меня это означало крушение всего.

Я думаю, что эта беседа сыграла большую роль в отношении решения о высылке меня за границу. Возможно, что Сталин и раньше намечал такой путь, но встречал оппозицию в Политбюро. Теперь у него был сильный аргумент: Троцкий сам заявил, что конфликт дойдет до кровавой развязки. Высылка за границу — единственный выход!

— Но я была на расстоянии в несколько миллионов миль от вас, — возразила Мира.

Те доводы, которые Сталин приводил в пользу высылки, были мною в свое время опубликованы в Бюллетене русской оппозиции.

— Да. В этом-то и заключалась проблема. Вы были так близко, по астрономическим меркам, и одновременно так далеко. Понимаете, я до смерти устал от всего этого отшельничества. Я еще мог выносить его, пока был один, но тут появились вы…

— Если вы устали быть отшельником, — спросила Мира, — то почему вы не улетели?

Но как же Сталина не остановила забота о Коминтерне? Несомненно, он недооценил этой опасности. Представление о силе связано для него неразрывно с представлением об аппарате. Он начал полемизировать открыто только тогда, когда последнее слово было обеспечено за ним заранее. Каменев сказал правду: он ведет борьбу в другой плоскости. Именно поэтому он недооценил опасности чисто идейной борьбы,

— Мой литературный агент сказал, что для меня, как для писателя, это будет самоубийством, — отшельник попытался цинично улыбнуться. — Я — беллетрист, понимаете? Все это был просто рекламный трюк. По договору, я должен был изображать отшельника и написать об этом книгу. Что я и сделал. Книга стала бестселлером. Мой агент уговорил меня сесть за продолжение. Пока я его не закончу, улететь я не могу. Все же тогда пойдет прахом. Но я так истосковался по человеческим лицам. И тут появляетесь вы.

20 февраля

— Но вы угрожали мне, — воскликнула Мира.

•В течение 1924\'—1928 гг. возраставшая деятельность Сталина и его помощников направлялась против моего секретариата. Им казалось, что мой маленький «аппарат» является источником всякого зла. Я не скоро понял причины почти суеверного страха по отношению к небольшой (пять-шесть человек) группе моих сотрудников. Высокие сановники, которым их секретари составляли речи и статьи, всерьез воображали, что могут разоружить противника, лишив его «канцелярии». О трагической судьбе своих сотрудников я рассказал в свое время в печати: Глазман доведен до самоубийства, Бутов умер в тюрьме ГПУ, Блюмкин расстрелян, Сермукс и Познанский — в ссылке.

— Не совсем. Я сказал, что не отвечаю за последствия. На самом деле я опасался за свой здравый рассудок. Днями напролет я думал о вас. Неожиданно я понял, что должен вас увидеть. Просто должен — и все! Поэтому я прилетел сюда, спрятал корабль…

— И стал бродить тут, изображая Скарба, — хмыкнул Джеймсон.

Сталин не предвидел, что я смогу без «секретариата» вести систематическую литературную работу, которая, в свою очередь, может оказать содействие созданию нового «аппарата». Даже и очень умные бюрократы отличаются в известных. вопросах невероятной ограниченностью!

— Не сразу, — парировал Эдвард. — После того, как я увидел вас, Мира, я предположил… В общем, я понял, что люблю вас. Я знал, что если вы поселитесь на Коэлле — почти рядом, с астрономической точки зрения — я не смогу найти в себе силы остаться на Керме и закончить книгу. Тут я заметил, что этот парень, Джеймсон, пытается запугать вас. Поэтому я решил запугать его.

Годы новой эмиграции, заполненные литературной работой и перепиской, создали тысячи сознательных и активных единомышленников в разных странах и частях света. Борьба за Четвертый Интернационал бьет рикошетом по советской бюрократии. Отсюда — новая полоса длительного перерыва — кампания против троцкизма. Сталин сейчас дорого бы дал, чтобы повернуть назад решение о высылке меня за границу: как заманчиво было бы поставить «показательный» процесс.. Но прошлого не возвратишь. Приходится искать путей... помимо процесса. Разумеется, Сталин ищет их (в духе предупреждений Каменева — Зиновьева), Но, опасность разоблачения слишком велика: недоверие рабочих Запада к Махинациям Сталина могло только усилиться со времени дела Кирова. К террористическому акту (вернее всего, при содействии белых организаций, где у ГПУ много своих агентов, или при помощи французских фашистов, к которым дорогу найти не трудно) Сталин наверняка прибегнет в двух случаях: если надвинется война или если его собственное положение крайне ухудшится. Может, конечно, найтись и третий случай, и четвертый... Затрудняюсь сказать, насколько сильный удар нанес бы такого рода террористический акт Четвертому Интернационалу; но на Третьем он, во всяком случае, поставил бы крест...

— Ну что ж, — сказала Мира, — я рада, что мы, наконец, встретились. Мне очень понравилась ваша книга.

Поживем — увидим. Не мы, так другие. _<...>

— Правда? — воскликнул Эдвард. Его лицо просветлело.

7 марта

— Да. Она вдохновила меня поселиться на Коэлле. И мне жаль услышать, что все это лишь рекламный трюк.

В протоколах объединенного июль-августовского пленума ЦК и ЦКК за 1927 г. (кажется, именно в этих протоколах) можно прочитать (кому эти секретные протоколы доступны) особое заявление М. Ульяновой в защиту Сталина.

— Это не просто рекламный трюк! — вскричал Эдвард. — Отшельничество было идеей моего литературного агента, но книга полностью правдива! Я действительно прошел через все это, я действительно испытал все эти чувства. Мне понравилось жить вдали от цивилизации, и я полюбил свою планету. Только в одном я покривил душой…

Суть заявления такова: 1) Ленин порвал незадолго до второго удара личные отношения со Сталиным по чисто личному поводу; 2) если б Ленин не ценил Сталина как революционера, он не обратился бы к нему с просьбой о такой услуге, какой можно ждать только от настоящего революционера. В заявлении есть сознательная недосказанность, связанная с одним очень острым эпизодом. Я хочу его здесь записать. <...>

— Да?

— Керма была бы совершенством, если бы рядом со мной был кто-то. Тот, кто понимает, тот, кто чувствует то же, что и я.

В моей автобиографии рассказано, как Сталин старался изолировать Ленина во второй период его болезни (до второго удара). Он рассчитывал на то, что Ленин уже не поднимется, и стремился изо всех сил помешать ему подать свой голос письменно. (Так, он пытался помешать напечатанию статьи Ленина об организации Центральной Контрольной Комиссии для борьбы с бюрократизмом, т. е. прежде всего с фракцией Сталина.) Крупская являлась для больного Ленина главным источником информации. Сталин стал преследовать Крупскую, притом в самой грубой форме. Именно на этой почве и произошел конфликт. В начале марта (кажись, 5-го) 1928 года Ленин написал (продиктовал) Сталину письмо о разрыве с ним всяких личных и товарищеских отношений. Основа конфликта имела, таким образом, совершенно не личный характер, да у Ленина и не могла быть личной...

— Я знаю, что ты чувствуешь, — прошептала Мира.

Они посмотрели друг на друга. Когда Джеймсон увидел этот взгляд, он застонал и закрыл лицо руками.

Какую же просьбу Ленина имела в виду Ульянова в своем письменном заявлении? Когда Ленин почувствовал себя снова хуже, в феврале или в самые первые дни марта, он вызвал Сталина и обратился к нему с настойчивой просьбой: доставить ему яду. Боясь снова лишиться речи и стать игрушкой в руках врачей, Ленин хотел сам остаться хозяином своей дальнейшей судьбы. Недаром он в свое время одобрял Лафарга, который предпочел добровольно «join the majority», чем жить инвалидом.

— Пойдем, старина, — Ольсон дружески похлопал его по плечу. — Твои козыри биты. Я подброшу тебя до Земли.

Росс едва заметно кивнул и направился к двери вслед за Ольсоном. Тут Ольсон замялся:

М. Ульянова писала: «с такой просьбой можно было обратиться только к революционеру»... Что Ленин считал Сталина твердым революционером, это совершенно неоспоримо. Но одного этого было бы недостаточно для обращения к нему с такой исключительной просьбой. Ленин, очевидно, должен был считать, что Сталин есть тот из руководящих революционеров, который не откажет ему в яде. Нельзя забывать, что обращение с этой просьбой произошло за несколько дней до окончательного разрыва. Ленин знал Сталина, его замыслы и планы, его обращение с Крупской, все его действия, рассчитанные на то, что Ленину не удастся подняться. В этих условиях Ленин обратился к Сталину за ядом. Возможно, что в этом <...> — помимо главной цели —была и проверка Сталина, и проверка натянутого оптимизма врачей. Так или иначе. Сталин не выполнил просьбы, а передал о ней в Политбюро. Все запротестовали (врачи еще продолжали обнадеживать), Сталин отмалчивался...

— Я так понимаю, ребята, что теперь вам нужна только одна планета, а?

Мира покраснела. Эдвард сперва смутился, но затем произнес твердым тоном:

В 1926 г. Крупская передала мне отзыв Ленина о Сталине: «у него нет самой элементарней человеческой честности». В завещании выражена, в сущности, та же самая мысль, только осторожнее. То, что было тогда в зародыше, только теперь развернулось полностью. Ложь, фальсификация, подделка, судебная амальгама приняли небывалые еще в истории размеры и, как показывает дело Кирова, непосредственно угрожают сталинскому режиму.

— Мы с Мирой собираемся пожениться. Если, конечно, Мира согласна. Ты выйдешь за меня замуж, Мира?

9 марта

В ответ прозвучало тихое «да».

Роман Алексея Толстого «Петр Первый» есть произведение замечательное — по непосредственности ощущения русской старины. Это, конечно, не «пролетарская литература»,— А. Толстой целиком взращен на старой русской литературе, да и на мировой, разумеется. Но несомненно, что именно революция — по закону контраста — научила его (не его одного) с особой остротой чувствовать русскую старину, с ее своеобычностью, неподвижной, дикой, неумытой. Она научила его чему-то большему: за идеологическими представлениями, фантазиями, суевериями находить простые жизненные интересы отдельных социальных групп и их социальных представителей. А. Толстой с большой художественной проницательностью раскрывает материальную подоплеку идейных конфликтов петровской России. Реализм индивидуальной психологии возвышается благодаря этому де социального реализма. Это несомненное завоевание революции как непосредственного опыта и марксизма как Доктрины.

— Я так и думал, — сказал Ольсон. — Итак, две планеты вам не понадобятся. Может, кто-нибудь из вас уступит свои права на разработку? Это, знаете ли, хороший твердый доход. В хозяйстве пригодится.

Росс Джеймсон со стоном устремился к дверям.

Maufiac—французский романист, которого я не знаю, «академик», что его плохо рекомендует,— писал или говорил недавно: мы признаем СССР, когда он создаст новый роман, стоящий на уровне Толстого и Достоевского. Mauriac, видимо; противопоставлял этот художественный идеалистический \' критерий — марксистскому* производственному, материалистическому. На самом деле противоречия тут нет. В предисловии к своей книге «Литература и революция» я писал лет 12 тому назад: < «Успешное разрешение элементарных...

— Вообще-то, — сказал Эдвард, — это неплохая идея. Мы будем жить на Керме, поэтому ты могла бы…

В этом смысле развитие искусства есть высшая проверка жизненности и значительности каждой эпохи».

— Минутку, — перебила его Мира. — Мы будем жить только на Коэлле, и ни в каком другом месте.

— Нет! — возразил Эдвард. — После всех трудов, что я вложил в Керму, я не могу вот так просто от нее отказаться.

Роман А. Толстого ни в каком случае нельзя, однако, еще выставить как «цветок* новой эпохи. Выше уже сказано, почему. Те же романы, которые официально причисляются к «пролетарскому искусству» (в период полной ликвидации классов!), совершенно еще лишены художественного значения. В этом, конечно, нет ничего «пугающего». Для того, чтоб полный переворот всех социальных основ, нравов и понятий привел к художественной кристаллизации по новым осям, нужно время. Искусство всегда идет в обозе новой эпохи. А большое искусство — роман — особенно тяжеловесно.

— На Коэлле лучше климат!

Что: нового большого искусства еще нет, это факт вполне естественный, пугать он как сказано, не Должен и не может. Но могут испугать отвратительные подделки под новое искусство, по приказу бюрократии. Противоречие, фальшь и невежество нынешнего «советского» бонапартизма, пытающегося безвозбранно командовать над искусством, исключают возможность какого бы то ни было художественного творчества, первым условием которого является искренность. Старый инженер может еще нехотя строить турбину — она будет не первоклассной, именно потому, что сделана нехотя, но свою службу сослужит. Нельзя, однако, нехотя написать поэму.

— А на Керме меньше гравитация!

А. Толстой не случайно отступил к концу XVII — началу XVIII века, чтоб иметь необходимую художественную свободу.

10 марта

Ольсон сказал:

Просмотрел внимательно документы экономического плана CGT[3]. Какое убожество мысли, прикрытое спешной бюрократической напыщенностью! И какая унизительная трусость перед хозяевами. Эти реформаторы обращаются не к рабочим, с целью поднять их на ноги для осуществления своего плана, а к хозяевам, с целью убедить их, что план имеет, в сущности, консервативный характер.

— Когда определитесь, уж не забудьте про «Трансзведную Горнодобывающую», а? По старой дружбе.

- На деле никакого «плана» нет, ибо хозяйственный план, в серьезном смысле слова, предполагает не алгебраические формулы, а определенные арифметические величины. Об этом нет, конечно, и речи: чтоб составить такой план, надо быть хозяином, т. е. иметь в своих руках все основные элементы хозяйства: это доступно только победоносному пролетариату, создавшему свое государство.

Будущие молодожены согласно закивали. Ольсон пожал им руки и вышел.

Арнольд сказал:

Но я алгебраические формулы Жуо и К° должны бы прямо-таки поражать своей бессодержательностью и двусмысленностью, если б не знать заранее, что эти господа озабочены одним: отвлечь внимание рабочих от банкротства синдикального реформизма.

— Полагаю, с загадками Замка скэгов покончено. Мы улетаем, Мира. Корабль мы отправим вам назад на автопилоте.

21 марта

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказала Мира.

Весна, солнце жжет, уже дней десять как высыпали фиалки, крестьяне возятся в виноградниках. Вчера до полуночи слушали Валькирию из Бордо. Двухлетний срок военной службы. Вооружение Германии. Подготовка новой «последней» войны. Крестьяне мирно срезают виноградную лозу, унаваживают полосы между линиями винограда. Все в порядке.

— Может, вы приедете на нашу свадьбу? — предложил Эдвард.

Социалисты и коммунисты пишут статьи против двух лет и, для внушительности, пускают в оборот самый крупный шрифт. В глубине сердец «вожди» надеются: как-нибудь обойдется. Здесь тоже все в порядке...

— Почтем за честь.

И все-таки этот порядок подкопал себя безнадежно. Он рухнет со смрадом...

— Свадьба, конечно, будет на Коэлле, — уточнила Мира.

марта

— На Керме!

В Норвегии у власти в течение нескольких дней Рабочая партия. В ходе европейской истории это мало что изменит. Но в ходе моей жизни... Во всяком случае, встает вопрос о в и з е.

Когда компаньоны шли к выходу, молодая чета все еще яростно буравила друг друга сердитыми взглядами.

В Норвегии были только проездом в 1917 г., по дороге из Нью-Йорка в Петербург,— я не сохранил о стране никаких воспоминаний. Ибсена помню лучше: в молодости писал о нем.

VI

марта

Когда они уже были в открытом космосе, и курс на Терру был проложен, Грегор сказал:

Федин в романе «Завоевание Европы» — роман написал литературно не глубоко, часто претенциозно, показывает одно — революция научила (или заставила) русских писателей внимательнее приглядываться к фактам, в которых выражается социальная зависимость одного человека от другого. Нормальный буржуазный роман имеет два этажа: ощущения переживают только в бельэтаже (Пруст1); люди подвального этажа чистят сапоги и выносят ночные горшки. Об этом в самом романе редко говорится, это предполагается как нечто естественное; герой вздыхает, героиня дышит, следовательно, они отправляют и другие функции: должен же кто-то подтирать за ними следы.

— Это было отлично проведенное расследование.

Помнится, я читал роман Luis\'a «Амур и Психея» (необыкновенно фальшивая и пошлая стряпня, законченная, если не ошибаюсь, невыносимым Claude Farrere\'om). Luis помещает слуг где-то в преисподней, так что его влюбленные герои никогда не видят их. Идеальный социальный строй для влюбленных бездельников и их художников.

— Ничего особенного, — скромно ответил Арнольд. — Ты бы и сам обо всем догадался через пару месяцев.

— Ну, спасибо. А ты — молодец, что помог Эдварду. И в чем!

В сущности, внимание Федина тоже направлено на людей бельэтажа (в Голландии), но он старается — хоть мимоходом — подметить психологию отношений шофера и финансового магната, матроса и судовладельца. Никаких откровений у него нет, но все же освещаются уголки тех человеческих отношений, на которых покоится современное общество. Влияние Октябрьской революции на литературу еще целиком впереди! <...>

— Видишь ли, Мира, на мой взгляд, слишком эмансипирована, — пробормотал Арнольд. — И немного провинциальна. А я, в конце концов, дитя большого города…

25 марта

— Тем не менее, это был достойный поступок.

Арнольд пожал плечами:

Только после записи <...> о Н. я отдал себе отчет в том, что на предшествующих страницах я вел скорее политический и литературный дневник, чем личный. Да и могло ли, в сущности, быть иначе? Политика и литература и составляют, в сущности, содержание моей личной жизни. Стоит взять в руки перо, как мысли сами собою настраиваются на публичное изложение... Этого не переделаешь, особенно в 55 лет.

— Загвоздка теперь в том, как Мира с Эдвардом решат свою планетарную проблему. Никто из них не похож не человека, готового уступить.

Кстати, Ленин (повторяя Тургенева) спрашивал однажды Кржижановского; «Знаете, какой самый большой порок?» Кржижановский не знал.— «Быть старше 55 лет». Сам Ленин до этого «порока» не дожил... <...>

— О, здесь все уже практически решено, — широко улыбаясь, сообщил Грегор.

— Что ты имеешь в виду?

Раковский был, в сущности, моей последней связью со старым революционным поколением. После его капитуляции не осталось никого. Хотя переписка с Раковским прекратилась — по цензурным причинам — со времени моей высылки за границу, тем не менее фигура Раковского оставалась как бы символической связью со старыми соратниками. Теперь не осталось никого. Потребность\' отменяться мыслями, обсудить вопрос сообща давно уж не находит удовлетворения. Приходится вести диалог с газетами, т. е. через газеты с фактами и мнениями. И все же я думаю, что работа, которую я сейчас выполняю — несмотря, на ее крайне недостаточный фрагментарный характер,— является самой важной работой Моей жизни, важнее 1917 г., важнее эпохи гражданской войны и прь

— Это же очевидно, — сказал Грегор. — И, кстати, заполняет зияющую дыру в твоей, без сомнения, логичной реконструкции событий.

Для ясности я бы сказал так. Не будь меня в 1917 г. в Петербурге, Октябрьская революция произошла бы — при условии наличности и руководства Ленина. Если б в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции: руководство большевистской партии помешало бы ей совершиться (в этом для меня нет ни малейшего сомнения!). Если б в\' Петербурге не было Ленина, я вряд ли справился бы с сопротивлением большевистских верхов, борьба с «троцкизмом» (т. е. с пролетарской революцией) открылась бы уже с мая 1917 г., исход революции оказался бы под знаком вопроса. Но, повторяю, при наличии Ленина Октябрьская революция все равно \"привела бы к победе. То же можно сказать в общем и целом о гражданской войне (хотя в первый ее период, особенно в момент утраты Симбирска и Казани, Ленин дрогнул, усомнился, но это было, несомненно, переходящее настроение, в котором он едва ли даже кому признался, кроме меня).

— Дыру? Какую дыру?

— Да, брось, — Грегор явно наслаждался моментом. — Это же очевидно.

Таким образом, я не могу говорить о незаменимости моей работы даже по отношению к периоду 1917—1921 гг. Но сейчас моя работа в полном смысле слова «незаменима». В этом смысле нет никакого высокомерия. Крушение двух Интернационалов поставило проблему, для работы над которой никто из вождей этих Интернационалов абсолютно не пригоден. Особенности моей личной судьбы Поставили меня лицом к лицу с этой проблемой во всеоружии серьезного опытам Вооружить революционным методом новое поколение через голову вождей Второго и Третьего Интернационалов — этой задачи сейчас, кроме меня, некому выполнить. И я вполне согласен с Лениным (собственно, с Тургеневым), что самый большой порок — быть старше 55 лет. Мне нужно еще, по меньшей мере, лет 5 непрерывной работы, чтобы обеспечить преемственность.

— Не вижу никакой дыры. Расскажи мне.

— Я уверен, ты и сам догадаешься через пару месяцев. Пойду я, пожалуй, вздремну.

27 марта

— Ну, не будь таким вредным, — взмолился Арнольд. — В чем дело?

— Ну, хорошо. Какого роста был электронный скарб Джеймсона? Тот, что напугал Миру?

В 1903 г. в Париже в пользу «Искры» ставился спектакль: «На дне» Горького. Пытались поручить роль Наталье,— чуть не по моей инициативе: мне казалось, что она хорошо, «искренне» сыграет свою роль. Но ничего не вышло, роль переуступили другой. Я был удивлен и огорчен. Только позже я понял, что Н. не может ни в одной области «играть». Она всегда и при всех условиях — всю жизнь — во всех обстановках (а мы их пережили немало) оставалась сама собою, не дозволяя обстановке влиять на свою внутреннюю жизнь.

— Около девяти футов.

Сегодня гуляли — поднимались в гору... Н. устала и неожиданно села, побледневшая, на сухие листья (земля еще сыровата). Она прекрасно ходит и сейчас еще,— не уставая, и походка у нее совсем молодая, как и вся фигура. Но за последние месяцы сердце иногда  дает себя знать,— она слишком много работает, со страстью (как всё, что она делает),— и сегодня это сказалось при крутом подъеме в гору. Н. села сразу, видно, что дальше не могла, и улыбнулась Виноватой улыбкой. Как мне стало жаль молодости, ее молодости... Из Парижской оперы ночью мы бежали, держась за руки, к себе, на rue Gassendi, 46, au pas gyfflnastique... это было в 1903 году... нам было вдвоем 46 лёт,— Н. была, пожалуй, неутомимее. Однажды мы целой группой гуляли где-то на окраине Парижа, подошли к мосту. Крутой цементный бык спускался с\'большой высоты. Два небольших мальчика перелезли на бык через парапет моста и смотрели сверху на прохожих. Н. неожиданно подошла к ним по крутому и гладкому скату бЫка. Я обомлел. Мне казалось, что подняться невозможно. Но она шла на Высоких каблуках своей гармоничной походкой, с улыбкой на лице, обращенном к мальчикам. Те с интересом ждали ее. Мы. все остановились в волнении. Не глядя на Нас, Н. поднялась вверх, поговорила с детьми и так же спустилась, не сделав, та вид, ни одного Лишнею усилия и ни одного неверного  движения... Была весна, и так же ярко светило солнце, как и сегодня, когда Н. неожиданно села в траву..,

— А какого роста Эдвард, изображавший скарба?

«Против этого нет сейчас никаких средств», писал Энгельс о старости и смерти. По этой неумолимой дуге, меж рождением и могилой, располагаются все события и переживания жизни. Эта дуга и составляет жизнь. Без этой дуги не было бы не только старости, но и юности. Старость «нужна», потому что в ней опыт и мудрость. Молодость, в конце концов, потому так и прекрасна, что есть старость и смерть. Может быть, все эти мысли оттого, что TSF передает Gotterdammerung Вагнера.

— Около шести футов.

29 марта

— А скарб, которого мы видели в нашей спальне? Тот, в которого мы стреляли?

Надо будет рассказать, как ГПУ воровало у меня из архива документы. Но это не к спеху...

— Господи Боже! — ахнул Арнольд. — Тот скарб был ростом всего четыре фута! Там остался еще один скарб!

30 марта

— Точно. Один скарб не искусственного происхождения, которого мы не приняли в расчет, потому что не учли тот факт, что Коэлла действительно может быть заколдована.

«Смердящие подонки троцкистов, зиновьевцев, бывших князей, графов, жандармов, все это отребье, действующее заодно, пытается подточить стены нашего государства».

— Я понимаю, куда ты клонишь, — задумчиво произнес Арнольд. — Им придется переехать на Керму. Но тогда мы же не выполнили свой контракт!

Это, конечно, из «Правды». Ни кадеты, ни меньшевики, ни эсеры не помянуты: действуют «заодно» лишь троцкисты и князья! Есть в этом сообщении нечто непроходимо глупое, а в глупости — нечто фатальное. Тан выродиться и поглупеть может только исторически обреченная клика!

— Мы выполнили достаточно, — сказал Грегор. — Мы очистили планету от трех определенных видов скэгов, произведенных Джеймсоном, Ольсоном и Эдвардом. Если они хотят, чтобы мы занялись четвертым видом, пусть заключают отдельный контракт.

В то же время вызывающий характер этой глупости свидетельствует о двух взаимно связанных обстоятельствах: I) что-то у них не в порядке, и притом в большом непорядке; «непорядок» сидит где-то глубоко, внутри самой бюрократии, вернее, даже внутри правящей верхушки; амальгама из подонков и отребьев направлена против кого-то третьего, не принадлежащего ни к троцкистам, ни к князьям, вернее всего, против «либеральных» тенденций в рядах правящей бюрократии; 2) готовятся какие-то новые практические шаги против «троцкистов», как подготовка удара по каким-то более близким и интимным врагам сталинского бонапартизма. Можно бы предположить, что готовится какой-нибудь новый coup d\'etat[4] с целью юридического закрепления личной власти. Но в чем этот coup d\'etat мог бы состоять? Не в короне же! В пожизненном звании «вождя»? Но это слишком напоминало бы Fiibrer\'a! Вопросы «техники» бонапартизма должны, видимо, представлять все большие и большие политические трудности. Подготовляется какой-то новый этап, по отношению к которому убийство Кирова было лишь зловещим предзнаменованием.

— Ты прав, — согласился Арнольд. — Будем настоящими бизнесменами. И вообще, это для их же пользы. Должно же что-то заставить их принять решение.

31 марта

На какое-то мгновение он задумался:

Курьез!.. Советский историк В. И. Невский не хуже и не лучше многих других советских историков: неряшлив, небрежен, догматичен, но с примесью некоторой наивности, которая на общем фоне «целевых» фальсификаций выглядит подчас как добросовестность. Ни в каких оппозициях Невский не состоит. Тем не менее его подвергают систематической травле. Почему? Вот одно из объяснений. В своей «Истории РКП», вышедшей в 1924 г. (в обзоре литературы), Невский замечает:

— Полагаю, они отдадут Коэллу «Трансзвездной горнодобывающей». Следует ли нам сообщить Ольсону, что планета действительно заколдована?

«Книжки, вроде брошюрки Конст. Молотова «К истории партии», пожалуй, не только ничего не дают, а приносят прямой вред, такая масса ошибок в них: только на 39 страницах этой книжки мы насчитали 19 ошибок!..» В 1924 г. Невский не мог знать, что звезда Молотова вознесется высоко и что «19 ошибок» брошюры не помешают автору ее стать Предсовнаркомом. Молотов и организовал, очевидно, через Оргбюро, где он одно время (давно уже) хозяйничал, травлю против бедняги Невского... Но времена переменчивы: звезда Молотова померкла и — кто знает — слова Невского о безграмотности Предсовнаркома могут еще послужить к вящей славе злополучного историка. Поистине, курьез1..

— Конечно, нет, — ответил Грегор. — Он просто посмеется над нами. Ты когда-нибудь слышал, чтобы автоматические буровые установки боялись привидений?

2 апреля



First edited: Fantastic Universe, March 1956

\'Переговоры Eden\'a в Москве закончились довольно широковещательным дипломатическим сообщением, в которое входит взаимное обязательство не вредить интересам и благосостоянию другой стороны. По дороге в Варшаву Eden немедленно подчеркнул, что это не только обязательства Великобритании по отношению к СССР, но и обязательства СССР по отношению к Великобритании. Дело идет о Китае и Индии, о Коминтерне, о «Советском» Китае. Какие обязательства на этот счет даны Москвой? Проверить характер обязательств Кремля можно будет на вопросе о созыве Конгресса Коминтерна в Москве. Конгресс без китайцев, индусов и англичан невозможен. Но возможен ли он с китайцами, индусами и англичанами после московских переговоров?

Перевод: Михаил Чумаков, 2014

В конце концов, если б Сталин обязался потихоньку ликвидировать Коминтерн. для дела социалистической революции был бы громадный плюс. Но такого рода обязательство явилось бы вместе с тем безошибочным доказательством того, что советская бюрократия окончательно порвала с мировым пролетариатом.

* *

*

У меня снова открылся вчера болезненный период. Слабость, легкое лихорадочное состояние, чрезвычайный шум в ушах. Прошлый раз во время подобного состояния Henri Molinier был у местного префекта. Тот справился обо мне и, узнав, что я болен, воскликнул с неподдельной тревогой: «Это крайне неприятно, крайне неприятно... Если он умрет здесь, мы ведь не сможем хоронить его под

вымышленным именем!» У каждого своя забота!

♦ *

*

Только что Получил письмо из Парижа. Ал. Львовна Соколовская, первая жена моя, жившая в Ленинграде со внуками, сослана в Сибирь. От нее уже Получена открытка за границей из Тобольска, где она находилась на пути в более далекие части Сибири. От младшего сына, Сережи, профессора в Технологическом институте, прекратились письма. В последнем он писал, что вокруг него сгущаются какие-то тревожные слухи. Очевидно, и его выслали из Москвы.— Не думаю, чтоб Ал. Львовна Соколовская проявляла за последние годы какую- либо политическую активность: и годы, и трое детей на руках. В «Правде» несколько недель тому назад, в статье, посвященной борьбе с «остатками» и «подонками», упоминалось — в обычной хулиганской форме — и имя А. Л., но лишь попутно, причем ей вменялось в вину вредное воздействие— 1931 г.1 — на группу студентов, кажется, Лесного института. Никаких более поздних преступлений «Правда» открыть не могла. Но одно уж упоминание имени означало безошибочно, что следует ждать удара и по этой линии.

Платона Волкова, мужа покойной Зинушки, арестовали снова в ссылке и отправили далее. Севушка (внук), сынок Платона и Зины, 8-ми лет, недавно только перебрался из Вены в Париж. Он находился при матери в Берлине в последний период ее жизни. Она покончила с собой, когда Сева находился в школе. Он поселился на короткое время у старшего сына и невестки. НО им пришлось спешно покидать Германию ввиду явного приближения фашистского режима. Севушку отвезли в Вену, чтоб не было лишней ломки в языке. Там его устроили в школу наши старые друзья. После нашего переезда во Францию и начала контрреволюционных потрясений в Австрии мы решили перевезти мальчика в Париж, к старшему сыну и невестке. Но семилетнему Севушке упорно не давали визы.

Долгий ряд месяцев прошел в хлопотах. Только недавно удалось перевезу \'его. За время в Вене Сева забыл совершенно русский и1 французский язык. А как прекрасно он говорил по-русски, с московским напевом, когда пятилеткой-впервые приехал к нам с мамой на Принкипо! Там, в детском саду, он быстро усваивал французский и отчасти турецкий. В Берлине перешел на немецкий^ в Вене стал совсем немцем, а теперь в парижской школе снова переходит на французский язык. О смерти матери он знает и время от времени справляется о «Пла-- тоШе»- (отце), который стал для него мифом.  -

Младший сын, Сережа, в противоположность старшему и, отчасти, из прямой оппозиции к нему, повернулся спиной к политике лет с 12-ти: занимался гимнастикой, увлекался цирком, хотел даже стать цирковым артистом, потом занялся техническими дисциплинами, много работал, стал профессором, выпустил недавно, совместно с другими инженерами, Книгу -о двигателях. Если его действительно выслали, то исключительно по мотивам личной мести: политическихоснований не могло быть!