Дома я приготовила одежду на следующий день: черные брюки, зеленую рубашку и полусапожки со стертыми каблуками. То же самое, что надевала перед первым походом в клинику. Шляпа опять осталась лежать в шкафу. Ночные рубашки, шлепанцы и туалетные принадлежности были упакованы заранее. Впрочем, я вполне могла что-нибудь забыть.
Я посмотрела на часы, стоящие на новом прикроватном столике. Пять минут двенадцатого. На Шри-Ланке, наверное, полдень. Я проглотила таблетку снотворного. Глубоко вдохнула. Расслабилась. (Ненавижу это слово, подумала я. Хотя нет, не так: я подумала о том, что мне в голову пришла мысль, будто я ненавижу слово «расслабляться»!)
Накрывшись одеялом, я представила огромный воздушный шар, в корзину которого я сложила подготовку к свадьбе, колонки для журналов, недописанную книгу, свои страхи, Шри-Ланку… И долго смотрела, как он улетает в морозное ночное небо.
Проваливаясь в сон, я почувствовала в руках привычную мурлыкающую теплоту Клео.
12
Воссоединение
Дочери, как и кошки, даются нам только на время
– Вы потом ничего и не вспомните, – сказал Грег, склонившись над операционным столом.
Из-за яркой лампы у него над головой словно сиял нимб. В тот момент я считала его близким другом – легко привязаться к человеку, от которого зависит твоя жизнь!
В следующий раз я увидела Грега в красной шапочке для душа. Выглядел он невероятно самодовольным. Я подумала, что вижу неприличный сон. Мои гормоны когда-нибудь оставят меня в покое?
– Все прошло хорошо, – сказал тем временем Грег. – Мы уверены, что опухоль получилось удалить полностью.
А… то есть это не эротические фантазии. Непривычная боль с левой стороны, прямо под ребрами. Пластиковая змея. «Дренажная трубка», – объяснил кто-то. Вот меня везут по серому коридору, а я завороженно смотрю на тысячи маленьких дырочек в потолке. Интересно, архитекторы, проектирующие больницы, понимают, сколько времени пациенты проводят, глядя вверх? Кислородная маска присосалась к моему лицу, как морская звезда.
– Ваш муж ждет вас, – сказала медсестра.
Как романтично… Что может быть сексуальнее, чем четыре дренажные трубки, капельница, катетер и кислородная маска им в тон? И это не говоря уже о шипящих пластиковых рукавах, в которые запаковали мои ноги для того, чтобы уменьшить риск возникновения тромбов. В общем, запеленали меня, как Тутанхамона.
И все же я была рада видеть Филиппа, хотя он и выглядел усталым и взволнованным. Болеть плохо, но еще хуже – расстраивать тех, кто тебя любит. Я постаралась как можно скорее выпроводить мужа из палаты, чтобы он ехал домой отсыпаться.
И погрузилась в беспамятство.
Периодически приходя в сознание, я начала различать какой-то звук сквозь шипение аппаратов. Мелодичный, успокаивающий женский голос произносил незнакомые фразы. Они звучали как колыбельная. Только я не могла разобрать ни слова. Во всем виноваты обезболивающие. Да, именно так.
Я открыла глаза и попыталась сосредоточиться на точке возле окна, где раньше был Филипп. Изящный, очерченный тенями профиль. Симпатичная женская головка. Лидия?! Обезболивающие сыграли со мной злую шутку. Я против воли погрузилась обратно в лекарственный полубред.
Придя в себя через какое-то время, я первым делом посмотрела туда, где видела Лидию. Точнее, где мне привиделась Лидия. К моему огромному изумлению, дочь действительно сидела в кресле возле окна, прикрыв глаза. Незнакомые певучие слова срывались с ее губ и обволакивали меня.
Лидия не сразу поняла, что я очнулась. Она замолчала и улыбнулась, так что комнату наполнило мягкое сияние. Затем дочь наклонилась и прижала три прохладных пальца к моему лбу. А потом исчезла. Обезболивающие, чтоб их…
Когда я открыла глаза в следующий раз, надо мной стоял доктор Грег и рассуждал о том, что восстановление груди можно сравнить с садоводством. Как саженец нуждается в воде, так и новая грудь нуждается в крови. Следующие двадцать четыре часа станут критическими. Если моя «ирригационная» система будет работать как следует, то пересаженный с живота жир приживется и освоится в непривычной для него роли.
– А если нет? – тихо спросила я, затаив дыхание.
– Тогда мы все хорошенько поплачем, отвезем вас обратно в операционную и все удалим.
Подобная перспектива здорово отвлекала от мыслей о раке!
На противоположной стене висела тошнотворно яркая картина.
Абстракция, прибрежный пейзаж. Из очертаний пляжа и утеса складывалось лицо человека. Если бы я могла встать с кровати, то непременно вышвырнула бы картину в окно. Правда, оно не открывалось.
Сестра Мэй из Малайзии сменила кислородную маску на пластиковые трубочки, которые вставили мне в нос (при помощи таких же дышал умирающий от СПИДа Том Хэнкс в фильме «Филадельфия»). С ними было гораздо удобнее – в маске меня мучила клаустрофобия.
– Разве не чудесно, что ваша дочь здесь? – спросила Мэй, делая пометки в графике.
– Лидия? – прошептала я едва слышным и явно не мне принадлежащим голосом.
– Ее так зовут? Она, конечно, повеселила нас своим пением. Но я спокойно отношусь к таким вещам. Исцеление принимает разные формы. К тому же она очень красиво поет.
– Она здесь?
– Да, сказала, что прилетела со Шри-Ланки, чтобы повидать вас. Принесла вам вот это… – Мэй кивнула в сторону трех свечей в форме лотоса, которые стояли на подоконнике.
То есть это был не сон. Лидия улетела месяц назад и не сказала, когда вернется. А теперь прилетела обратно, чтобы быть рядом со мной. Моей старшей дочери не все равно! Несмотря на давящую боль и кашу в голове, я почувствовала, как меня омывает новое чувство. Радость. Чистая радость.
Лидия правда приехала, она здесь, в больнице. И три свечи на подоконнике тому подтверждение.
– Только здесь их не зажигайте, пожалуйста. Нам запрещено разводить открытый огонь в больнице. Да, она вот что еще принесла…
Мэй спохватилась и достала старую бутылку из-под лимонада, наполовину заполненную янтарной жидкостью.
– Святая вода, – подмигнула она. – Рекомендую прокипятить перед приемом.
– Где… – прохрипела я.
– Я отправила ее вниз выпить кофе, – сразу поняла меня Мэй. – Девочка выглядела очень усталой. Она скоро вернется.
В ту же секунду в дверях показалась фигура Лидии. Белая шаль на плечах, длинные рукава, рубашка с высоким воротом застегнута на все пуговицы. Дочь выглядела почти по-викториански.
Эта женщина разительно отличалась от Лидии – автора колонки о сексе и строптивой маленькой девочки, которой как-то раз пришло в голову продемонстрировать свою голую попу с пешеходного моста над автострадой. С одной стороны, она тогда находилась под влиянием книги Фионы Кидман «Неподходящие друзья», с другой – не стала скрывать, что испытывала определенное удовольствие, шокируя беспечных водителей.
Трудно поверить, что святое создание у моей кровати имело какое-то отношение к энергичной, самоуверенной девушке, которая любила карабкаться по дверным косякам и бесстрашно ныряла со скал в озеро Таупо.
Я напряженно вглядывалась в ее лицо в поисках знакомых черт – шрамика от ветрянки над правой бровью, намека на ямочку на подбородке… Мне было грустно видеть, что глаза у Лидии запали, а веки припухли, что навевало мысли о Ганди после очередной голодовки. И все же она оставалась той молодой женщиной, которую я так любила. Никогда прежде я не замечала в ее взгляде подобной нежности.
– Ты так похудела, – протянула я. Именно это сказала бы моя мама.
Лидия моргнула, возможно стараясь подавить раздражение.
– Я люблю тебя, – мягко сказала она.
– И я тебя, – ответила я, чувствуя себя несчастной из-за того, что начала не с тех слов. Ну почему я не могла сперва сказать «я люблю тебя» или хотя бы «спасибо»?
– Хочешь пить? – спросила Лидия.
Я кивнула. Она передала мне бумажный стаканчик и помогла схватить губами соломинку. Втягивая теплую воду, я чувствовала себя слабой и беспомощной. Сейчас именно Лидия, твердой рукой державшая стаканчик, была кормилицей.
Я откинулась на подушки и поняла, что хочу задать ей тысячу вопросов. Почему она передумала и вернулась? Когда забронировала билеты и кто за них заплатил? Как успела так сильно похудеть? Заболела или специально морила себя голодом?
Но самый важный вопрос: как далеко она собирается зайти, чтобы доказать свою самостоятельность и «непринадлежность» ко мне? Я была готова отпустить дочь во взрослое плавание на ее условиях. Но когда же она поймет, что для этого не нужно со мной бороться?
В результате сил у меня хватило только на «Когда ты прилетела?». Глупый вопрос, но мой мозг по-прежнему напоминал желе.
– Несколько часов назад. Я приехала сюда из аэропорта.
Рукава на ногах зашипели. Сознание снова окутала мутная пелена.
– Можно я еще спою? – тихо спросила Лидия.
Я была против. Не хотела, чтобы медсестры над нами смеялись. Они должны быть на нашей стороне, а не считать семьей чудиков.
Мама с папой воспитывали нас в традициях англиканской церкви, но в больничной анкете я поставила галочку в графе «атеист». Когда благообразная санитарка заглянула ко мне в палату и спросила, не хочу ли я помолиться перед операцией, я отказалась. Улыбка, перекосившая ее лицо, показала, что она немало часов провела перед зеркалом, репетируя сочувствие.
Но я слишком устала, чтобы объяснять это Лидии. И просто кивнула. Мэй улыбнулась и сказала, что вернется через пару минут.
Дочь села в кресло, закрыла глаза и выдохнула. Сперва я почувствовала себя неуютно. Она пела на совершенно незнакомом языке. Эти слова могли означать что угодно. И все же в них ощущалась благожелательность. И они, несомненно, были важны для Лидии. Она верила, что это больше чем просто звуки. Я позволила пению омыть меня, подобно волнам на пляже… И уснула.
Я спала бы целыми днями, если бы кто-нибудь мне разрешил. Но Мэй будила меня каждые полчаса, чтобы проверить показатели, и залезала под рубашку, чтобы пощупать пульс в новой груди. Ночью у меня понизилось давление и поднялась температура. А я хотела только спать. Повернувшись к темному окну, я смотрела на Лидию. Она сидела неподвижно, выпрямив спину. Ее не нужно было подбадривать или развлекать. Она медитировала.
Казалось, эта ночь никогда не закончится. Я отчаянно мечтала о сне. Ближе к рассвету мне представилось, будто я военнопленный и солдаты тычут в меня копьями, едва я закрываю глаза. Каждый раз я проверяла, на месте ли Лидия. Молчаливая, неподвижная, она ни о чем не просила. Ее присутствие наполняло меня силой. Все сомнения по поводу того, любит ли меня дочь, таяли в сухом больничном воздухе.
Время в больнице течет по-другому. Внешний мир уплывает далеко-далеко. Подходит к концу ночная смена. Капли дождя бегут по стеклу, как черные бриллианты, но засухе все равно не видно конца и края. Темное небо постепенно выцветает и становится серым.
Больница медленно просыпается. Торопливые шаги, грохот подносов и болтовня медсестер прогоняют остатки ночи. Мимо моей палаты проносятся каталки с пациентами, тележки с едой и медицинское оборудование.
Неприветливая девушка из Восточной Европы приносит завтрак. Кукурузные хлопья в пластиковой чашке и чай в пакетиках. Поскольку руки и ноги у меня по-прежнему не работают, я не могу даже поднести ложку ко рту. На помощь приходит Лидия. Она кормит меня и придерживает чашку, пока я с шумом втягиваю чай.
Дочка выглядит усталой. Я говорю, чтобы она шла домой и отдыхала. Но в ответ Лидия только прижимается щекой к моей щеке. И тогда я вспоминаю, о чем хотела спросить ночью. Слова даются мне нелегко.
– Ты надолго вернулась?
Рукава на ногах с шипением выпускают воздух. Если Лидия уедет завтра, то разобьет мне сердце.
– Я буду рядом столько, сколько понадобится, – отвечает дочка.
Я падаю на подушки. Именно это я и хотела услышать.
В последующие дни моя палата постепенно заполнялась цветами. Я была очень благодарна родным и близким, которые их прислали. На огромной открытке, подписанной всеми женщинами из моей группы по йоге, почему-то был изображен сиамский котенок.
Подруги по несчастью, о которых рассказывала Мэри, не замедлили проявить себя. Они присылали открытки и электронные письма, а Филипп распечатывал их и приносил мне в больницу. Еще он рассказывал, что кто-то оставляет кастрюли с едой на пороге нашего дома.
В замкнутом мирке больничной палаты амбиции и дедлайны утратили какое-либо значение. Мастэктомия – лучший путь к осознанию того, что важнее всего любовь и доброта.
Сожалела ли я о чем-то? Да, конечно, но в основном о том, что слишком серьезно относилась к жизни, год за годом убеждая себя в том, что впереди еще будет время для веселья. Я провела бесчисленные часы, закрывшись от мира и склонившись над клавиатурой. Вместо того чтобы проживать жизнь, я о ней писала.
Лидия, Мэри, друзья, женщины из группы по йоге и читатели, принявшие мою беду близко к сердцу… иногда мне казалось, что все они собрались здесь, в палате. Их добрые пожелания и молитвы наполняли комнату. Это чувствовали даже медсестры.
– В вашей палате удивительная атмосфера. Так бы и просидела тут весь день, – сказала сестра Мэй, после чего добавила, что на голове у меня полный беспорядок.
Пока она копалась в моей сумочке с туалетными принадлежностями, я вдруг, к стыду своему, поняла, что забыла положить туда расческу. Сестра Мэй предложила купить ее в больничном магазине. И через несколько минут уже аккуратно причесывала меня. Воплощенная доброта. Поскольку я не могла ни сидеть, ни шевелить руками, о том, чтобы самой ухаживать за собой, и речи не шло.
Посетители. Я и ждала их, и боялась. Хотя Лидия часами сидела в моей палате, ее я посетителем не считала – с ней не нужно было разговаривать или что-то изображать. Дочь стала моим счастливым талисманом, одно ее присутствие наполняло меня надеждой и спокойствием. При ней я спокойно засыпала и не боялась показаться невежливой.
Я соскучилась по другим членам семьи, но не хотела, чтобы они видели меня в таком мумиеподобном состоянии, в окружении капельниц и пикающих аппаратов. И все же однажды вечером дверь в палату открылась. Роб и Шантель. Принесший минеральную воду и лаймы Роб прекрасно знал, что мне сейчас нужно. Он настроил кровать, убедился, что кнопка вызова медсестры находится в зоне досягаемости, и внимательно проверил уровень жидкости в капельнице. Во рту у меня было сухо, как в кошачьем лотке, так что минералка с долькой лайма пришлась как нельзя более кстати.
В палату регулярно заглядывал взволнованный Филипп. Гладил меня по голове, восхищался цветами и спрашивал, может ли он что-нибудь сделать. Лучшим подарком стало радио, которое муж принес из дома. Настроенное на волну классической музыки, оно наполняло палату мелодиями Баха, Бетховена и Моцарта. Музыканты и цветы – о чем еще может мечтать женщина?
Дополнительным источником комфорта неожиданно стал плед из овчины, который порекомендовала мне подруга медсестры, перенесшая похожую операцию. Я целыми днями лежала на спине и радовалась мягкости овчины, а также тому, что она позволяла воздуху свободно циркулировать подо мной.
Во время дневной смены медсестра ускорила капельницу, и в моем животе скопилось столько жидкости, что меня вполне можно было принять за беременную на седьмом месяце.
Глядя на свой раздувшийся, выпирающий из-под корсета живот, я вспомнила, как выглядела мама в последние дни болезни. К горлу подступила тошнота. В палату прибежали взволнованные медсестры.
– Оцените силу боли по шкале от одного до десяти, – попросила одна из них.
Живот по ощущениям напоминал мешок с битым стеклом. Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание, но не хотела, чтобы они сочли меня нытиком. Поэтому выбрала консервативные шесть баллов.
Медсестры переглянулись. Одна уточнила:
– Так сильно?
Мне было слишком больно, чтобы ответить.
– Все это субъективно, – сказала старшая медсестра. – Если она оценивает боль на шесть баллов, значит, так оно и есть.
Медсестры иногда разговаривают так, будто вас нет в комнате. Благодаря этому можно получить примерное представление о том, насколько сильно вы в действительности больны.
Тем временем медсестры решили, что беспокоиться не о чем, и сделали мне укол. Послеоперационный корсет сменили на мягкий бандаж. Несколько часов спустя пришла Мэй; она обтерла меня, как расстроенного младенца, выпавшего из колыбели. Поправила простыни и устроила на ночь. Эту женщину надо причислить к лику святых.
Вскоре после ее ухода появился Грег. Он регулярно меня проведывал, но на этот раз с гордостью сообщил, что его «садоводческие» опыты увенчались успехом. Пересаженная ткань прижилась. Я поблагодарила хирурга, а он заметил, что в первый раз видит мои волосы в приличном состоянии. Льстец!
Воодушевленная, я стала выбирать, что хочу съесть завтра. Средиземноморская паста со шпинатом и пармезаном и карамельный крем на десерт. На бумаге это выглядело как кухня высшего разряда, но больничная еда везде одинакова. Главное блюдо на вкус напоминало картон, а десерт я и вовсе предпочла оставить нетронутым.
На следующее утро с меня сняли несколько дренажных трубок и катетер. Хотя с последним я была бы рада не расставаться. Постоянный катетер невероятно облегчает перелеты и походы в театр. А без него мне приходилось, подобно древней старушке из сказки, ковылять в сторону туалета, согнувшись в три погибели.
И если бы только это! Теперь мне предстояло пройти через «высаживание». Может показаться, что нет ничего сложного в том, чтобы пересесть с кровати на стул. Но в действительности это совсем непросто. По словам медсестер, «высаживание» должно было пойти мне на пользу. Оно позволит легким развернуться в полную силу, а кровь будет циркулировать гораздо свободнее.
Но сидеть на стуле было тяжело. У меня болел копчик. Я все время тоскливо поглядывала на кровать, мечтая вернуться туда и с наслаждением вытянуться. Но нужно было высидеть на стуле двадцать минут. Для меня это было слишком. Я нажимала кнопку вызова уже через несколько минут, и медсестры помогали мне перебраться в кровать.
Еще были упражнения для рук, которые заставлял меня делать добрый физиотерапевт. По десять раз в день. Неужели он и правда думал, что я смогу отжиматься от стены?
После операции я ни разу не заплакала. Может, со мной что-то не так? Но однажды Филипп привел Катарину. Дочка выглядела бледной и взволнованной, но старательно делала вид, что все в порядке. Она хотела показать мне запись школьного концерта. Я согласилась только ради того, чтобы ее порадовать. Но когда юные солисты затянули первые ноты «Моста над беспокойными водами», в груди что-то надломилось.
Песня напомнила мне о боли, которая сопровождает человека всю жизнь, о святых существах, которые даруют утешение и собственную сияющую чистоту через музыку или (в редких случаях) посредством современной медицины. Я рыдала впервые с тех пор, как в последний раз разговаривала с Лидией по телефону.
В больнице время обретало иное значение. Когда речь шла о возвращении домой, был важен каждый день. Женщине, лежавшей в палате по соседству, операцию сделали тогда же, когда и мне, но выписывали ее раньше. Потому что она официально справлялась лучше. Я ей не завидовала. Мысль о том, чтобы вернуться домой с двумя дренажными бутылками и учиться самостоятельно за собой ухаживать, меня пока не радовала.
Лидия нередко помогала мне ходить по коридору со всеми капельницами и трубками. Иногда мы отваживались спуститься на лифте и выйти во внутренний двор. Там я жадно вдыхала свежий воздух. Слегка тронутый сигаретным дымом, он казался сырым и опьяняющим.
Дни были похожи один на другой: мрачная женщина из Восточной Европы приносила хлопья, я принимала лекарства, затем меня навещали хирурги, а медсестры измеряли температуру и давление. Удивительно, как быстро я привыкла. Наверное, в тюрьме происходит то же самое. Меня радовали вещи, на которые я прежде и внимания бы не обратила: чайный пакетик в синей упаковке, незнакомые консервированные фрукты…
С шипящими рукавами, массировавшими мои ноги, спать было невозможно. Но считать проведенные без сна часы тоже не имело смысла. Четыре утра ничем не отличались от четырех после полудня, за исключением отсутствия посетителей.
Из всех ночных звуков самым раздражающим был самозабвенный храп, доносившийся из коридора. Кто посмел забыться блаженным сном, пока я тут лежу и изучаю потолок?
На третью ночь я увлеклась программой, посвященной английской архитектуре. Ее передавали по крошечному телевизору, который был прикреплен к стене в правом углу палаты. Пока я любовалась королевской резиденцией в Бате, мой кишечник подал признаки жизни впервые с момента операции.
Я позвала сестру Мэй, которая помогла мне дойти до туалета. Обернутая дренажными трубками, я медленно двигалась по палате в сопровождении верной капельницы и сама себе напоминала столетнюю старуху. Вцепившись в блестящий стальной поручень, я опустилась на унитаз. Убедившись, что со мной все в порядке, Мэй закрыла дверь и сказала, что, если возникнут проблемы, я должна сразу ее вызвать. Я сидела, как на троне, а телеведущий продолжал рассказывать, что Бат стал невероятно модным в начале XVIII века, а добытый в окрестных холмах камень превратился в основу для архитектурных шедевров.
К сожалению, архитекторы XVIII века не уделяли особого внимания интимным потребностям организма – во всяком случае, ведущий не сказал об этом ни слова. Но в тот момент меня куда больше беспокоило, где Мэй. Из палаты не доносилось никаких звуков. Наверное, она ушла по делам. И оставила меня одну.
Мне стало страшно. Накатила волна дурноты. Ярко освещенная ванная закружилась, слова ведущего слились в ничего не значащий гул. Позвякивая дренажными бутылками и трубками, я сползла на пол, успев по дороге нажать тревожную кнопку.
Дверь тут же распахнулась. Надо мной склонились сразу несколько медсестер.
– Тащите сюда кресло! – приказал властный голос.
– У нее малокровие, – предположил кто-то. – Она такая бледная с тех пор, как ее привезли из операционной.
– И явно недосыпает.
Опять говорят обо мне в третьем лице. Спасибо, девочки.
– Но уровень кислорода в крови в норме, – возразила Мэй.
Меня прикатили обратно в палату и уложили в кровать. Дурнота отступила не сразу. Стоявший на тумбочке телефон запищал. Я была не в настроении совершать подвиги Геракла, поэтому просто смахнула трубку и рухнула на подушки.
Наконец в палату заглянула хирург, вырезавшая опухоль. Только что пришли результаты анализов тканей, которые взяли на обследование. Опухоль полностью удалена. Она оказалась больше, чем врачи предполагали. Если бы мы опоздали на полгода, болезнь распространилась бы по всему телу.
Напоминает строчки из какой-то песни… Слава богу, я не стала слушать терапевта, который советовал отложить скрининг груди! Я заставила доктора повторить эти чудесные новости еще три раза. Чтобы отпраздновать, мне позволили оставить на ночь подкладное судно. Какая роскошь!
На следующее утро медсестра все-таки отвела меня в туалет, и там уж я воздвигла памятник нерукотворный, достойный всех архитектурных шедевров Бата. За бледно-зеленый цвет «памятника» стоило благодарить предоперационное сканирование, во время которого меня накачали радиоактивным красителем. С трудом наклонившись, чтобы смыть свое творение, я мысленно попросила прощения у специалистов по охране окружающей среды, отвечавших за муниципальные очистные сооружения. Только радиоактивных какашек им не хватало!
После завтрака Мэй вытащила меня из кровати и помогла принять душ. Она призналась, что заметила страх в моих глазах, когда я вчера пошла в туалет, но сегодня я явно взяла себя в руки. Когда Мэй сказала, что ей нравится запах моего крема для рук, я сделала мысленную пометку прислать ей баночку, когда вернусь домой.
Такими же беспомощными, наверное, чувствовали себя раненые солдаты с дырками от пуль по всему телу. Неудивительно, что они влюблялись в медсестер. Я и сама в них почти влюбилась – по крайней мере, в компетентных. Хорошие медсестры – настоящие ангелы, добрые и сильные. Мне нравилось, с какой заботой они поднимают меня, чтобы поправить постель, или помогают передвигаться по палате на подкашивающихся ногах.
Но скоро мне придется обходиться без их помощи. Скоро, очень скоро.
13
Провокация
Не клянитесь, что никогда больше не заведете кошку
Вцепившись в руку Филиппа, я торжественно сползала по больничным ступеням, чтобы выйти в мир, полный режущих глаз красок. По-зимнему серые улицы и тротуары пульсировали свинцовыми оттенками. Красная реклама сияла так ярко, что я вынуждена была отвести взгляд. Может, за время, проведенное в больнице, мои чувства обострились. Или я просто забыла, какой яркой бывает жизнь за ее стенами.
Лидия с Катариной семенили следом с моими вещами и остатками букетов, словно подружки невесты.
Мне казалось, что я вышла из больницы слишком рано. Живот все еще был раздут, а из-под ребер с правой стороны торчала дренажная трубка, прикрепленная к бутылке. Я бы с радостью осталась в палате до тех пор, пока ее не снимут. Но медсестры ясно выразили свое мнение. Если я останусь в больнице, мне будут уделять куда меньше внимания. Есть и другие пациенты, за которыми нужно ухаживать.
Впрочем, шести суток в больнице мне хватило с лихвой, с учетом местной еды, постоянного шума и кошмарной картины на стене. Где-то там, над городом моя раковая опухоль уже смешивалась в облаках с другими частицами, чтобы пролиться дождем на головы ни о чем не подозревающих людей. Если задуматься, я получила новую грудь, сделанную из складки на животе, а другую мне уменьшили и подтянули. Так что где-то под всеми этими повязками и припухлостями пряталась новая женщина. Теоретически. Пока я чувствовала себя плохо скроенным лоскутным одеялом.
По дороге домой Филипп отказался от привычного итальянского стиля вождения и вел машину так, будто под капотом у него была спрятана бомба. Когда муж заехал на подъездную дорожку, я мысленно поприветствовала Ширли. Я соскучилась по своему дому. В прежней жизни я вряд ли заметила бы, что ведущая к дому тропинка слегка поднимается. Сейчас преодолеть этот подъем было все равно что взойти на Эверест. Тяжело дыша, я брела по дорожке, и каждый шаг сопровождался плеском жидкости в дренажной бутылке. Я чувствовала себя зданием, предназначенным под снос. Легкий удар по фундаменту – и я рухну.
Дома было хорошо, но непривычно. Родные накрыли стол к обеду, разложили тарелки, ножи, но забыли вилки. Раньше я побежала бы на кухню и принесла недостающие приборы раньше, чем кто-нибудь успел бы взяться за салфетку. Теперь мне оставалось только сидеть и ждать, когда окружающие заметят свой промах. Впрочем, они не спешили.
– Вилки… – протянула я постоперационным голосом.
Поскольку я много лет успевала исправить бытовые неурядицы раньше, чем кто-то что-то замечал, на меня уставились три пары ничего не понимающих глаз. Материнский синдром… Когда он проявляется в первый раз? Наверное, в момент рождения, когда женщина впервые видит своего ребенка и чувствует себя богиней. Дарить жизнь суть последний акт творения. Неудивительно, что первой богиней была мать-Земля. Она пробуждает жизнь и помогает нам расти. Женщины передали религию мужчинам, чтобы им было чем заняться. Наша преданность рожденным нами созданиям, нашим детям, не знает границ. Я слышала, как восьмидесятилетняя дама тревожилась о своем шестидесятилетнем сыне так, будто он еще не вылез из пеленок.
Впрочем, эта практика порочна во многих отношениях. С одной стороны, мать становится курицей-наседкой. С другой – домашние стремительно деградируют во всем, что касается бытовых забот. Как только до них дошло, что я не вскочу и не побегу на кухню за вилками, Лидия поспешила сама принести приборы.
Материнство нередко превращает женщин в мучениц. Я была уверена, что слишком свободолюбива для этого. И все же долгие годы семейной жизни сделали из меня подобие собственной матери, чрезмерно услужливой и крайне обидчивой. Господи, да у нас рядом с холодильником висят три моих фартука! На одном из них даже вышиты слова «Отчаянный муж».
Диктаторам маленького острова под названием «домашнее хозяйство» не дают почетных наград. Может, рак груди станет для нашей семьи началом новой, свободной и демократичной эпохи. Кто знает, вдруг я научусь отступать и больше думать о собственном здоровье? Это пойдет на пользу нам всем.
Я не могла долго сидеть за столом – под ребра словно вонзался нож. Кровать и всепрощающая мягкость пледа из овчины сулили скорое облегчение.
Скоро выяснилось, что для того, чтобы приноровиться к новому режиму, мне потребуется немало терпения. Я не могла наклониться, чтобы поднять полотенце с пола. Или нагнуться и убрать крошки и лепестки, скопившиеся под увядающими букетами. Пришла пора развивать в себе избирательную слепоту, ведь прочие домашние легко ограничивали поле зрения собственным носом.
По словам Грега, справиться с припухлостью живота мог легкий массаж. Поскольку я до сих пор не владела руками в полной мере, мне приходилось обращаться за помощью к близким. Понятное дело, волонтеров было немного. Удивительно, но первой вызвалась Лидия. Дважды в день она укладывала меня на кушетку, а потом втирала масло мне в живот. Готовность ухаживать за моими неприглядными шрамами и полная преданность дочери трогали до глубины души. Между мной и матерью никогда не было такой близости. Лидия готовила еду, приносила чай и взяла на себя почти все обязанности по дому.
Но стоило мне спросить ее о времени, проведенном на Шри-Ланке, она отводила взгляд. Рассказы Лидии были очень расплывчатыми. Она много медитировала, иногда по двенадцать часов в день.
– Как тебе удавалось столько времени сидеть неподвижно? – удивлялась я.
– Ну, иногда я вставала и медитировала на ходу.
Еще были прогулки с монахом, благословения и церемонии.
Я по-прежнему не понимала, чем это место так очаровало мою дочь. Чем больше я настаивала, тем меньше она хотела говорить. И все же я была так рада, что Лидия вернулась домой, что легко примирилась с ее молчанием.
Когда я спросила, что произошло между ней и Нэдом, она отвернулась и сказала, что они расстались. Так, еще одна запретная тема.
Решив, что деньги на обратный билет Лидии дал ее отец, Стив (других вариантов просто не было), я отправила ему открытку, полную благодарностей. Да, у нас было немало разногласий, но очень приятно знать, что он понимает важность семьи для человека.
Вскоре после этого мне приснился монах со Шри-Ланки, он сидел на моей кровати и добродушно смеялся. Лысая голова мягко поблескивала, бордовые одежды ниспадали плавными волнами – он выглядел таким дружелюбным, что вся моя враждебность куда-то испарилась. Я хотела поблагодарить монаха за церемонию в пещере, но, когда проснулась, его уже не было.
Второй гость из далекого мира за два месяца… Может, не за горами тот день, когда я начну в беспамятстве бродить по улицам и разговаривать сама с собой? Должно же быть объяснение этим снам. Мамино явление на оздоровительном курорте можно списать на острую кофеиновую недостаточность. А монаха – на похмелье после больничных лекарств.
Стив не ответил на открытку, впрочем, наши отношения этого и не предполагали.
Врачи запретили мне пылесосить, поднимать что-либо тяжелее одного килограмма, водить машину и наклоняться. Привыкнуть к такому режиму было непросто!
– Прекрати, тебе же нельзя! – воскликнула Лидия, когда я попыталась поднять с пола конверт. В ее голосе прорезались материнские интонации. Баланс сил сместился.
Больным не зря желают терпения. В первые дни после операции выздоровление шло полным ходом. Накануне я еще лежала пластом, опутанная проводами и трубками, а на следующий день уже могла доковылять до туалета. Но после выписки процесс замедлился. Иногда меня даже отбрасывало назад, например после ужина у Роба и Шантель. Я забыла надеть послеоперационный бандаж, который удерживал мой истерзанный живот. Нет, вечер прошел замечательно, а вот на следующий день меня скрутило. А однажды я несколько часов подряд смотрела с Катариной «Доктора Кто» и прижимала к животу бутылку с горячей водой. У меня совершенно вылетело из головы, что к нему не до конца вернулась чувствительность. В результате живот покраснел, а к утру вообще покрылся пузырями.
Правда, бывали дни, когда я чувствовала себя гораздо лучше. Помню один из них – я попросила Лидию остановиться у аптеки и купить восковые полоски для эпиляции. Как будто мне не хватало неприятных ощущений!
А потом приехала Мэри. Темные кудряшки с годами посветлели, а регулярные походы в салон красоты укротили их непослушный характер. Мэри всю жизнь прожила в городе, где мы родились, и внешне казалась достаточно консервативной, будучи при этом человеком очень широких взглядов. У них с мужем было трое детей, сестра по-прежнему работала замещающим учителем в начальной школе. Ее ученики становились полицейскими и грабителями, оперными певцами и фармацевтами. Мэри трудно было чем-то удивить.
Некоторые люди с годами сдают, причем не только в физическом плане. Разочарование и неудачи пропитывают их насквозь, отравляя сердце и душу. Но Мэри принадлежит к числу редких созданий, которые со временем только хорошеют, причем без каких-либо усилий с их стороны. Ее ореховые глаза, как и раньше, лучились добротой. После столкновения с раком груди она признала, что жизнь пусть и несовершенна, но от этого не менее прекрасна. Я видела, как Мэри радовалась солнечным бликам на воде и аромату гортензии. Она научилась жить.
В отличие от меня и нашего брата Джима, сестра всегда была тихоней. Можно подумать, что сдержанный человек в шумном семействе будет чувствовать себя неуютно, но вышло совсем наоборот. Когда Мэри спокойным голосом высказывала собственное взвешенное мнение, мы к нему непременно прислушивались. И прислушиваемся до сих пор.
Стоило ей меня обнять, как я снова почувствовала себя младшей сестрой. Теперь, когда старшая рядом, никто меня не обидит. От Мэри пахло домом.
Ее присутствие само по себе стало лекарством. Со стороны мы казались двумя великовозрастными матронами, неспешно листающими фотоальбомы и выпивающими бесчисленные чашки чая. Но на самом деле мы с ней снова стали маленькими девочками, которыми были всегда: Мэри – мудрой и тактичной, а я – той, кто вечно хотел заслужить ее одобрение.
Каждый день я гуляла по кварталу, стараясь пройти чуть дальше. Перед ступеньками мне всякий раз казалось, будто мои шрамы вопят тонким голосом: «Не-е-ет!» Однажды, завершая пятисотметровый марафон, я столкнулась с Патрицией, которая жила на одной с нами улице. Когда мы только переехали, она пришла нас поприветствовать и сразу сказала, что считает себя человеком не слишком общительным, поэтому приглашение на чай ей удовольствия не доставит. Уважая жизненную позицию Патриции, я старалась пересекаться с ней как можно реже. Но у судьбы специфическое чувство юмора: мы постоянно сталкивались – то в супермаркете, то на перекрестке перед светофором. Понимая, что нам никуда не деться от очередного неловкого разговора, я спросила Патрицию, как у нее дела. Не очень, ответила она. Женские проблемы.
Я надеялась, что она не будет вдаваться в подробности. К ногам подкрадывалась предательская дрожь. Когда Патриция поинтересовалась моим самочувствием, я не сразу нашлась что ответить. Если расскажу про мастэктомию, она, чего доброго, решит, что я задаюсь. Поэтому я ограничилась нейтральным «хорошо».
Патриция покосилась на Мэри:
– Хелен всегда выглядит замечательно, не так ли?
И поспешила дальше по своим делам.
Иногда Мэри казалось, что я устала от общения. Тогда она садилась на трамвай до города или же отправлялась на прогулку. Я волновалась, не скучно ли ей у нас, но сестра старательно заверяла меня, что беспокоиться не о чем. В последний день перед отъездом она вернулась с прогулки с загадочным блеском в глазах.
– Что случилось? – спросила я.
– Не думаю, что мне стоит говорить, – ответила Мэри, загадочно улыбаясь нам с Лидией.
Я сразу узнала это выражение лица! Точно так же сестра улыбалась, если знала, что я получу на Рождество.
– Да ладно, расскажи!
Лидия перестала греметь посудой в раковине и наклонила голову.
– Это секрет? – спросила она.
– Нет, – сказала Мэри. – Хотя да. Предполагалось. Ну ладно. Я рассказываю тебе только потому, что ты поклялась больше не заводить кошек.
– Конечно, я не собираюсь больше заводить кошек, – пожала плечами я.
– Тогда все в порядке, – наконец перешла к делу Мэри. – Я только что видела самого очаровательного сиамского котенка на свете! В зоомагазине на другом конце города!
Сестра была не из тех, кто легко загорается. Обычно ее непросто разозлить или действительно чем-то увлечь. Но если удается заинтересовать, значит, это того стоит. Сейчас глаза у нее просто сияли.
– А что ты делала в зоомагазине?
– Проходила мимо и увидела его. Ну, я так думаю, что это он. Он особенный!
Еще одно достоинство сестры – у нее глаз-алмаз. Вкус у Мэри исключительный. Как и чутье. Если она сочла котенка милым, значит, окружающие найдут его невероятно очаровательным.
Но я не спешила поддаваться ее энтузиазму. Я не собиралась заводить новую кошку. Более того, сиамцы меня никогда не привлекали. На них приятно смотреть, но это слишком уж самодовольная и требовательная порода.
Если я когда-нибудь возьму новую кошку, хотя и не планирую, это будет какой-нибудь милый полукровка вроде Клео, и желательно из приюта для животных. Я и близко не подойду к зоомагазину. Я неоднократно слышала, что котята и щенки попадают туда от местных фермеров, которые выращивают их на заднем дворе, а потом продают тем, кто не задает вопросов.
В общем, пусть очаровательный сиамец и не мечтает о том, чтобы положить на меня свою мягкую лапку. У меня выработанный годами иммунитет. С другой стороны, я наконец-то почувствовала в себе силы выбраться на нормальную прогулку. Нет ничего плохого в том, чтобы съездить в зоомагазин и наведаться еще в пару мест, прежде чем я замертво упаду в кровать.
С трудом одевшись и надежно упаковав дренажную бутылку в карман пальто, я натянула на голову собственноручно связанную шапочку и поплелась к машине. Лидия аккуратно погрузила меня на переднее сиденье, а потом отвезла вместе с Мэри в город. Место для парковки обнаружилось как раз напротив зоомагазина. Мы вошли туда втроем: сестра и дочь придерживали меня с двух сторон, а я держалась за свои шрамы.
Если есть на свете место, меньше всего похожее на палату онкологического отделения, то это зоомагазин. Над беспокойным копошением жизни царит запах сырой бумаги и опилок, птичьего корма и чего-то мясного. Чирикают волнистые попугайчики, щебечут канарейки, тявкают щенки. В глубине аквариумов разноцветными искрами проносятся тропические рыбки.
Конечно, первым делом мы обратили внимание на двухметровую клетку в центре магазина. К дверце была прикреплена записка: «Бирманские и сиамские котята. Пожалуйста не засовывайте пальцы в клетку. Вы можете занести инфекцию».
Я давно стала озабоченным граммар-наци. Моя манера везде подмечать ошибки довела Катарину до того, что она предложила мне снять собственную передачу, в которой я путешествую по миру, вычеркивая лишние запятые и добавляя недостающие. Я уже собиралась указать сотрудникам магазина на то, что они забыли поставить столь важный знак препинания после слова «пожалуйста», как кое-кто ловко отвлек мое внимание.
В клетке свернулись клубочком дюжина котят: одни спали на полу, другие прикорнули на лесенке. Все сладко сопели, за исключением одного. Светлый котенок, по размеру значительно превосходивший своих собратьев, карабкался по решетке с упорством опытного альпиниста. Передвигая лапку за лапкой, он тянулся вверх, рассчитывая только на силу крохотных коготков. Все выше и выше – и вот он почти на вершине. Полностью погруженный в процесс, котенок напрягал каждый мускул в отчаянной борьбе с силой притяжения.
Даже на таком расстоянии я заметила, что передо мной очень красивый зверь – ухоженный и длиннолапый. Молочно-белая мордочка была слегка оттенена светло-коричневой шерсткой того же оттенка, что уши, лапки и хвост. Заинтригованная внешностью котенка и его безрассудной храбростью, я подошла поближе. Он внезапно замер и, прижавшись к решетке, внимательно посмотрел на меня темно-синими глазами. Этот пристальный взгляд проник прямо в мое сердце. Шум и суета зоомагазина отошли на задний план. Я была очарована.
Котенок не торопился отводить глаза. Я тоже не отворачивалась. Игра в гляделки увлекла нас обоих, мне казалось, что происходит молчаливый диалог. Конечно, не исключено, что даже через десять дней после операции я так и не отошла до конца от наркоза, но в тот миг я действительно чувствовала, что котенок настаивает – не просит, а именно настаивает – на том, чтобы мы стали частью жизни друг друга.
Однажды я уже ощутила, что такое любовь с первого взгляда. Встретившись с Филиппом, я почувствовала, как превращаюсь в тесто для блинов. Но он был – и до сих пор остался! – невероятно привлекательным человеком. В тот волшебный вечер, стоя на вершине музейной лестницы в безупречно сшитом костюме, он был похож на киногероя в отпуске. Кто бы смог устоять?
Я всегда думала, что любовь с первого взгляда случается только между людьми, а уж никак не между женщиной средних лет и сиамским котенком. Но этому созданию потребовалось всего несколько секунд, чтобы меня покорить. Мы с котенком принадлежали друг другу на каком-то подсознательном уровне.
– Видишь? Я же говорила, что он очарователен, – сказала Мэри. – Ладно, наверное, пора домой, – добавила она, предчувствуя, что надвигается неизбежное, и спеша увести меня из магазина.
Когда я попыталась отвернуться, котенок просунул лапу между прутьями, потянулся к мне и тихонько мяукнул. Я почему-то считала, что у сиамцев громкие и неприятные голоса. Этот малыш доказал, что я ошибалась. Несмотря на табличку с пропущенной запятой, я не смогла справиться с искушением и аккуратно ухватила котенка за лапу двумя пальцами.
Он снова посмотрел мне в глаза и восторженно замурчал. Последние сомнения отпали.
– Ты только посмотри! – воскликнула Лидия. – Он хочет пойти с нами.
– Вы что, не читали табличку? – Неодобрительный голос нарушил эту идиллическую сцену.
– Простите, – ответила я, с трудом отрывая взгляд от котенка и поворачиваясь к прыщавому продавцу в роговых очках. Сперва я почувствовала неприязнь к этому блюстителю порядка, но потом заметила, что в его глазах светится искреннее желание защитить своих подопечных. Худой, неряшливо одетый, он явно работал тут за очень маленькую зарплату. Наверное, он действительно пытался заботиться о своих питомцах так хорошо, как только мог. – Котенок ко мне потянулся, и я…
Малыш отдернул лапку и продолжил покорение клетки.
– Если бы вы знали, сколько людей приходят сюда каждый день! Все хотят потрогать животных, и у всех на руках какие-нибудь микробы и бактерии. А животные в результате заболевают, – продолжил продавец.
Я смущенно кивнула и спрятала руку в карман.
Пока котенок взбирался по решетке, я все думала, что же он будет делать потом. Возвращаться, пятясь задом, – не самый разумный вариант… Но малыш не отличался предсказуемостью. Подобно Тарзану, он ухватился за потолок клетки сначала передними лапами, потом задними. Повисев вниз головой, он убедился, что все на него смотрят, и торжествующе мяукнул. В тот миг он был похож скорее на циркового акробата, чем на котенка.
– Этот котенок продается? – спросила я, сама не веря в то, какие слова сорвались с моих губ.
Все еще висящий вверх лапами котенок переводил взгляд с меня на продавца, будто ждал ответа.
– Ах, этот, – протянул юноша, слегка нахмурившись. – У него был конъюнктивит, так что его несколько недель держали на карантине отдельно ото всех. Он старше других котят.
– Старше? Я думала, он просто крупнее, – забормотала я. – Хотя, конечно, крупнее и значит старше…
– Может, поедем домой и подумаем? – Мэри попыталась воззвать к моему голосу разума. – Ты же потом скажешь, что это я во всем виновата!
Старшие сестры неисправимы. Котенок отцепился от решетки и полетел вниз. Мы дружно затаили дыхание, а он спокойно приземлился на коричневый комочек, спавший рядом с миской.
– Всегда так делает, – вздохнул продавец. – Использует ее в качестве подушки. И спит на ней. Не знаю, как только она терпит.
Абсолютно невредимая кошечка ничего не имела против того, что гиперактивный друг использовал ее в качестве матраса. Сиамец отряхнулся, проверил, на месте ли лапы и хвост, после чего с важным видом прошелся вдоль решетки, чтобы закрепить произведенный эффект.
Несмотря на состояние безоговорочной влюбленности, в голове у меня прозвенел тревожный звоночек. Котенок явно ставит себя выше окружающих. Проблем с ним будет масса… Но при мысли об этом меня потянуло к нему еще сильнее. Как и в любой женщине, во мне жила непреодолимая страсть к плохим парням. Так что это был не тревожный звоночек, а свадебные колокола! Пусть котенок ведет себя странно, я справлюсь. В конце концов, я более-менее успешно воспитала троих детей! Котенку с ними не сравниться.
– Хотите его подержать? – спросил продавец.
Я яростно закивала. Меня не слишком радовал факт, что мое будущее счастье зависит от прыщавого юноши, который так бесцеремонно отозвался о нашем с котенком взаимном притяжении. Он даже толком не ответил на вопрос, продается это своенравное чудо или нет. И вообще, котенок, судя по всему, нравился ему самому. Может, он хотел оставить его для себя.
Когда я спросила имя продавца, он сперва смутился. Потом ответил, что его зовут Натан, покраснел и отвернулся к стеллажам с собачьей едой. Я начинала его понимать. Натан был стеснительным человеком, который по какой-то причине чувствовал себя некомфортно в обществе людей, а потому предпочитал им животных.
Натан открыл клетку и потянулся за сиамцем. Тот ловко увернулся от руки продавца и стремительно закопался в кучу рваных бумажек. Затаившись там, котенок решил, что надежно спрятался.
Но торчащий из-под обрывка кончик хвоста его выдал!
– Он думает, что мы с ним играем, – вздохнул Натан, раскидывая бумажное гнездо и хватая котенка за шкирку. Никогда не верила людям, утверждающим, что это самый правильный способ держать котят, но малыш вроде бы не имел ничего против.
Наконец Натан опустил беглеца мне в руки. Котенок посмотрел на меня снизу вверх и затарахтел, как газонокосилка. Он был очень теплым и шелковистым на ощупь. В груди возникло удивительное чувство, которое я не испытывала уже очень давно: словно по венам побежал жидкий мед. Дыхание стало мягче и глубже. Недели тревоги и боли покидали мое тело.
– Он продается? – снова спросила я.
Натан кивнул и пояснил, что в стоимость входит бесплатная проверка у ветеринара и скидка на кастрацию. Я помнила, что существуют определенные вопросы, которые люди должны задавать перед покупкой домашнего животного. Но все они вылетели у меня из головы. Натан подтвердил, что котенок – чистокровный сиамец.
– А родословная у него есть?
Натан насторожился.
– У наших животных нет родословной, – ответил он. – Если бы мы заказывали им родословную, они бы стоили слишком дорого.
Логично. К тому же я не собиралась возить котенка по выставкам или использовать для разведения.
Лидия попросила подержать малыша. Я неохотно передала котенка дочери. Тот сразу перевернулся на спину и стал играть с ее пальцами. Мы втроем дружно хихикнули. Приятно было посмеяться и сбросить напряжение после этих непростых недель.
– Как мы его назовем? – спросила Лидия.
– То есть как бы мы его назвали? – поправила я дочь. Голос разума напомнил мне, что с покупкой нового котенка все-таки не стоит торопиться.
Много лет назад на примере золотой рыбки я хорошо уяснила, что, давая животному имя, мы обрекаем свое сердце на невыносимую боль разлуки. После того как Финни, Пловец и Челюсти были со слезами на глазах опущены в братскую могилу на заднем дворе, я настояла на том, чтобы никак не называть новых рыбок. Мы просто присваивали им номера. В результате Первый, Второй и Третий по продолжительности жизни ненамного отстали от библейских пророков и оставили после себя бесчисленное потомство в бассейне.
Размышляя о том, стоит ли покупать котенка, я подумала о Филиппе. Когда он переехал к нам, Клео была полноправным членом семьи. Одно дело – впускать в свою жизнь кошку, которая, так сказать, идет в комплекте, и совсем другое – неожиданно оказываться перед фактом, что твоя жена купила домашнее животное.
С другой стороны, пол котенка добавлял ему очков. После того как Роб съехал, Филипп нередко в шутку жаловался, что остался единственным мужчиной в доме, полном женщин. («Даже кошка у нас женщина», – притворно ворчал он.) Если мы сейчас купим этого маленького озорника, кто знает, вдруг они с мужем образуют настоящее мужское братство?
Я никогда не любила регби, а вот Филипп по нему с ума сходил. Когда котенок нырнул с руки Лидии прямо на пол зоомагазина и со всех лап устремился к клеткам с птицами, я сразу вспомнила самого известного игрока команды «All Blacks» – Джону Лому.
– Джона, – сказала я, перекрикивая растревоженных попугаев. – Назовем его Джоной.
14
Разочарование
Бойтесь чар мужских и кошачьих
Пока Лидия аккуратно несла Джону к дому, сквозь отверстия в переноске блестела пара сапфировых глаз. Мэри шла за ними с кошачьей едой, наполнителем для туалета и леопардовой кроваткой. Мне поручили сумку с игрушками: мячиками, искусственной мышкой, удочкой с птичкой и колокольчиком. Невероятно, сколько вещей требуется такому маленькому котенку!
Подобно королевской свите, мы проследовали за Лидией и ее драгоценным грузом в гостиную. Дочь осторожно опустила переноску на пол. Джона мяукнул.
– Может, выпустим его? – спросила Лидия.
– Давайте просто откроем дверцу и посмотрим, как он себя чувствует на новом месте, – ответила я. – Вдруг он захочет посидеть там, пока не привыкнет.
Лидия едва успела отвести в сторону маленький засов. В следующий миг дверь распахнулась, выпустив на свободу вихрь из лап, ушей и хвоста. Джона выскочил на ковер, оглянулся и встряхнулся.
Светлая шерстка, большие темные уши, оттеняющие синие глаза – не котенок, а воплощенное очарование. Гармонию образа нарушали только короткий хвост и задние ноги, которые были слегка крупноваты для такого малыша.
Да и в целом Джона не отличался миниатюрностью Клео, появившейся в нашем доме вскоре после смерти Сэма в 1983 году. Она пришла, когда семья была раздавлена горем. Интересно, неужели Джоне предназначено сыграть похожую роль, отвлечь нас от рака и помочь с надеждой взглянуть в будущее?
Закончив с изучением местности, Джона нырнул под плетеное кресло и уставился на нас сквозь бамбуковые прутья.
– Малыш испугался! – сказала Мэри. – Пусть посидит там, пока не успокоится. А я поставлю чайник.
Никогда не думала, что мы заведем еще одну кошку. Тем более сиамскую. У этой самонадеянной породы богатое прошлое. По легенде, только королю Сиама (нынешнего Таиланда) и членам его семьи было дозволено держать собственных сиамских котов. Когда высокопоставленный хозяин умирал, его душа переселялась в одну из кошек. Ее забирали в храм, где монахи и священники подавали животному лучшую еду на золотых тарелках. Спала кошка исключительно на дорогих шелковых подушках, которые приносили родственники умершего. Помимо того чтобы спать, есть и очаровывать окружающих своей красотой, от нее требовалось только посещать церемонии. Надеюсь, Джона не думает, что здесь его ждет такое же отношение!
Мы пытались не обращать внимания на спрятавшегося под креслом котенка, но это было все равно что игнорировать павлина, забредшего в курятник. Стоило Мэри пройти мимо него с чашкой чай, как крохотная лапа высунулась и попыталась ухватить ее за лодыжку.
– Он хочет поиграть, – сказала сестра. – Где его удочка?
Она достала из пластиковой сумки игрушку, к которой была прикреплена яркая птичка. Стоило ей поднести удочку к креслу, как нетерпеливая лапка ударила по птичке раз, другой… Колокольчик протестующе звенел, но Джону это не пугало.
Мэри отнесла удочку на середину комнаты, и Лидия приподняла передние ножки кресла. Вжух!
Джона выскочил из укрытия и вцепился в беззащитную жертву, терзая ее зубами и пиная большими задними лапами.
После операции я боялась смеяться вволю. Самые обычные дела – иногда даже попытка выпрямиться на стуле – вызывали приступы острой боли, от которой перехватывало дыхание. Но, глядя, как котенок хищно расправляется с игрушечной птицей, я не смогла сдержаться и прыснула в чай. И с облегчением поняла, что мне не больно. На самом деле этот смех словно вернул меня из области страха и болезни в мир живых, где все постоянно менялось и обновлялось. Смеясь над котенком, я смеялась над тем, что приключилось со мной в последнее время, изгоняя из легких неподвижный больничный воздух.
Джона уселся на задние лапы и оценивающе посмотрел на нас.
– Как думаешь, Клео он понравился бы? – спросила Лидия.
Длинноногий, преисполненный истинно мужского самодовольства, Джона казался полной противоположностью нашей первой кошки. К тому же он был в два раза больше ее. Его светлая шерстка сияла, словно луна, тогда как Клео была черной, как ночь. И мех у него был грубее. Породистого Джону вырастили в зоомагазине. Беспородную Клео нам вручила подруга, чья кошка принесла слишком много котят. Да, Джону никак нельзя было назвать заменой Клео…
– Почему бы и нет? – улыбнулась я. – Знаешь, что бы сейчас хотела Клео? Миску молока.
Лидия поспешила на кухню и уже через секунду вернулась оттуда с молоком для котенка. Заинтригованный, он обнюхал миску, потом сунул в молоко переднюю лапу и с любопытством посмотрел на побежавшие по поверхности круги. Потом поднес лапу к носу, понюхал и с отвращением тряхнул головой. Пнув миску задней лапой, он перевернул ее так, что все молоко пролилось на ковер.
Мэри встала, чтобы принести тряпку с кухни, а Лидия кинулась спасать котенка от потопа. Но, прежде чем она успела его схватить, он уже проскакал на другой конец комнаты и стал карабкаться по шторам.
– Иди сюда, котик! – позвала я.
Джона на секунду замер, словно обдумывая приглашение. Но потом прищурился и, как заправской воздушный гимнаст, перепрыгнул со шторы на крышку кухонного буфета.
Сделанный неизвестным мастером где-то в зарослях новозеландского кустарника в середине XIX века, этот буфет из каури давно уже превратился в любимый ресторан для многих поколений жуков-точильщиков. Каждый раз, открывая дверцу, я натыкалась на кучки древесной пыли, которые напоминали о том, что недалек тот день, когда все сооружение рухнет. Я пыталась поправить дело при помощи «реставратора», оставившего рекламную листовку в нашем почтовом ящике. У него буфет провонял сигаретным дымом и выпивкой, после чего вернулся к нам в еще более плачевном состоянии. В нижние ящики я сложила семейные альбомы, чтобы придать конструкции хоть какую-то устойчивость. Лучшие бокалы для вина стояли в верхнем отделении, поскольку практически ничего не весили и вряд ли могли спровоцировать обвал полок.
Вот только я никак не ожидала, что на крышку буфета однажды приземлится котенок-берсерк. Бокалы жалобно звенели, пока Джона пытался обрести равновесие. Лидия забралась на кухонный стул и стала уговаривать котенка спуститься. Он смотрел на нее сверху вниз, не двигаясь с места. Вздохнув, Лидия отправилась в садовый домик за стремянкой. Уже через несколько минут Джона с интересом наблюдал, как она осторожно взбирается по лестнице, чтобы его снять.
Когда котенку показалось, что его вот-вот схватят, он спрыгнул с буфета, отчего фужеры для шампанского повалились на бокалы для красного вина, которые, в свою очередь, врезались в бокалы для белого вина, а те не замедлили потревожить покой бокалов для хереса, которыми никто не пользовался с 1970 года.
– Как жаль, что я завтра уезжаю, – не вполне искренне протянула Мэри, глядя, как Джона бежит к кухонному столу.
Котенок, разбитые бокалы, постоперационная усталость – я вдруг поняла, что для меня это чересчур. Как я могла так быстро в него влюбиться и даже выбрать ему имя? Не сказав ни слова, я вернулась в спальню, закрыла дверь, забралась в кровать и уснула.
Разбудили меня звон колокольчика и незнакомый писк. Лидия открыла дверь, и Джона влетел в комнату, волоча за собой удочку. Котенок забрался на покрывало, старательно огибая самые исстрадавшиеся части моего тела, и положил игрушку мне в руку.
– Он хочет поиграть, – сказала Лидия. – А мне нужно помочь Мэри с ужином. Можно я оставлю его с тобой?
Используя более сильную левую руку, я приподняла удочку и потрясла птичкой где-то в районе своих ног. Колокольчик жалобно звякнул, и Джона бросился за добычей. Котенок был невероятно быстрым. Я дернула удочку в противоположном направлении – и Джона в изящном прыжке поймал птичку прямо в воздухе. Чем быстрее я двигала игрушкой, тем быстрее становился котенок. Когда птичка подлетела на метр вверх, он подскочил за ней, извернувшись в воздухе, как балерина. Похожий на сжатую пружину, он каждый раз достигал цели.
Я утомилась уже через пару минут игры. Но не Джона. Он хотел, чтобы я продолжала забавлять его. Когда я отложила удочку, он схватил ее и снова сунул мне в руку. К счастью, в этот момент из школы пришла Катарина. Младшая дочь моментально поддалась чарам мурлыкающего озорника.
– Ой, мам! Он такой милый! – восхищенно воскликнула она. – Можно мне взять его ненадолго?
Да хоть насовсем забирай! Унося котенка из комнаты, Катарина пообещала полностью взять на себя кормежку маленького монстра и кошачий туалет.
Чтобы отпраздновать отъезд, Мэри приготовила королевский ужин: запеченные куриные ножки и пудинг по рецепту, который использовала еще наша бабушка. Запахи детства выманили меня из комнаты; я устроилась на зеленом диване и оттуда наблюдала, как сестра и дочь хлопочут на кухне. Стоя бок о бок, они работали в едином ритме: пока Мэри взбивала масло для пудинга, Лидия чистила овощи. Ужин должен был быть готов примерно через сорок минут, как раз когда Филипп вернется с работы.
Джона развлекался, бегая вверх-вниз по лестнице. Вероятно, решил отдохнуть после раздирания нового ковра, скачек по коридору, покорения штор в гостиной и ныряния в туалет.
Выкладывая масло для пудинга на блюдо с тушеными сливами, Мэри поинтересовалась, была ли Клео такой же активной. Я смутно помнила, как Клео вела себя в детстве. Возможно, теперь я просто была слабее физически, но Джона казался мне невыносимым. Совершенно невыносимым. В его возрасте Клео уже превратилась в спокойную и рассудительную кошечку. Я сомневалась, что смогу справиться с ним, когда останусь дома одна. Я уставала, даже наблюдая за неугомонным котенком! Если бы мы придумали, как подключить его к электросети, он обеспечил бы светом весь пригород. Пожалуй, если Филипп попросит вернуть Джону в магазин, я не слишком расстроюсь.
Лидия постелила на стол белую скатерть. Расставив тарелки, бокалы и приборы, она добавила вазу с цветами и зажгла свечу в моем любимом мексиканском подсвечнике – светло-зеленом керамическом горшочке, украшенном цветами.