— В убийстве ее брата, — уточнил Стрэпп. — Но не в организации расстрела в ресторане.
— Кафе «Шоколадница» около метро «Октябрьская» знаете?
(натянутость всего)
— Верно. У нас нет ничего, что свидетельствовало бы о причастности Жанин к расстрелу в ресторане... во всяком случае, пока.
— Найду.
До этого момента я была почти уверена, что люди с рюкзаками носят в них свои ангельские атавизмы, и, если и следят за мной, то только для того, чтобы в последний момент спасти от нагромождения событий, не поддающихся моему контролю.
— Возможно, она и правда не имела к этому никакого отношения.
— Хорошо. Приходите без десяти семь, занимайте столик и ждите меня. Друг Шаграя — мой друг.
Но теперь я уже не могу быть ни в чем уверена. Где гарантия, что они не прячут за спиной агонизирующих существ? Где гарантия, что они просто не носят в рюкзаках записывающие устройства? Что там ёкает и тикает в этих рюкзаках?
— Ладно, пусть так. Допустим, что расстрел в ресторане был делом рук Харлана Манца. Предположим, что уже после гибели родителей ее обуяла алчность. Хорошо. Если все обстоит именно так, мы отправим ее в камеру за убийство брата.
— Договорились. Шей-кэ-лайа.
Я чувствую, как мое сердце медленно стекленеет. Я чувствую ужасающую хрупкость всего, предельную натянутость всего. Какая-то тетива повсюду. Нервная паутина не определившихся смыслов. Я встаю со скамейки.
— На этот счет у вас тоже нет никаких доказательств — одни слухи.
— Не понял, повторите.
— Даже если эти слухи окажутся только слухами, мы возьмем торговца наркотой. А если выяснится, что они соответствуют действительности... если Жанин в самом деле отправила на тот свет своего брата, используя для этого Малкольма Кэри, который ввел Дэвиду в вену смертельную дозу наркотика... что ж, тогда ей придется за это ответить.
Олег усмехнулся про себя: не Первый. Значит, проблемы будут не очень сложными.
(все-таки ходьба)
— Алчность никогда до добра не доводит, — сказал Стрэпп и покачал головой.
— Не важно. Жду вас. Вы меня легко узнаете. Высокий рост, длинные волосы. Я буду в темном костюме и с сумкой через плечо. До встречи.
— Буду ждать, Олег.
С улицы трудно было поверить, что в доме в самом разгаре вечеринка с обильными возлияниями и наркотиками. Как-то уж все выглядело вполне благопристойно. Правда, поблизости стояли дюжины две машин, а из окон доносилась рок-музыка, изредка заглушаемая взвизгами и взрывами смеха. Однако на лужайке перед домом никого не рвало, никакой брани или воплей, нарушающих общественное спокойствие, тоже не было слышно, — словом, все это не давало оснований предполагать, что здесь действительно происходит разнузданная оргия. Сотрудникам из отдела по борьбе с наркотиками это очень не нравилось, однако Декер держался спокойно и уверенно — что-то подсказывало ему, что он на верном пути.
Олег удовлетворенно потер руки, предвкушая встречу. Последний раз с Шаграем они виделись давно. Уютный дом в небольшой деревеньке где-то в районе современного штата Аризона. Попили домашнего винца, съели по отбивной и разошлись. Да так больше и не свиделись. После этого Олег редко воплощался в Новом Свете, такова была воля Хозяина. Ну что ж, чем смогу, тем помогу.
Старик идет на слабых гриппозных ногах, перешагивая через толстые тени сосен, упавшие так прямо, точно они настоящие бревна. Я слышу, как он думает: «мне тоже их жаль, жаль на них наступать, иное дело трещины в асфальте – их стараешься не задевать иначе, по другой причине: тут боишься, что под тобой эти швы разойдутся и ты провалишься в тартарары, да, в нижние тартарары. всегда меня волновали эти трещины – они так тихо мне говорят, что ничего не бывает целого или нового, ничего, по крайней мере, видимо идеального: все уже слегка надтреснуто, тихо разрушается, вернее, только начинает разрушаться. и за что бы ты ни взялся, и куда бы ни посмотрел, и на что бы ни понадеялся, всегда уже немного поздно, и надежды, брошенной наперед, точно смятая крупноячеистая сеть, все равно не хватит. да какая там сеть! авоська. я знаю, как это бывает, как время опережает все, как забегает вперед, обнюхивая предстоящее и усмехаясь невнятной мордой. поэтому я иду, стараясь не наступать на тени сосен и трещины в земле и в асфальте, который землист и уже на себя не похож, почти неотличим от утрамбованной почвы, даже на ощупь ступней, обутых в тапочки с резиновой подошвой. я иду, а справа от меня бежит черная собака, а слева – рыжая. обе неопределимой породы, они рыщут по своим делам, иногда сближаясь, но потом выбегая из всех моих возможностей зрения, и я знаю, что одна – мое правое полушарие, а другая – левое. я сосредотачиваюсь на том, чтобы колени не выворачивались, рюкзак не бил по хребту и это была все-таки ходьба».
Самым трудным было, не вызвав никаких подозрений, въехать в ворота обнесенного оградой и охраняемого квартала. Задействованные в операции полицейские, поколесив для отвода глаз по улицам вокруг нужного дома, припарковались на заранее оговоренных местах. Все были готовы действовать и ждали лишь сигнала, чтобы начать рейд.
Олег вернулся в кабинет, раскрыл одну из папок, которые дал шеф, и приступил к работе.
Уровень 10
На улицах было тихо. Тусклый свет фонарей освещал извивы дороги, находящейся в частном владении. На серых от сумерек зданиях чернели провалы окон. Дом, где происходила интересующая полицию вечеринка, представлял собой особняк в колониальном стиле, расположенный на покрытом травой холме. Растущие около дома магнолии отбрасывали на землю густые корявые тени. Из окон просачивался наружу приглушенный свет. Сотрудникам отдела по борьбе с наркотиками предстояло ворваться в дом и провести первоначальный обыск. Затем в дело должна была вступить группа лейтенанта Декера, в обязанности которой входило осуществить аресты, собрать улики и произвести общий осмотр помещения. Все были преду преждены о том, что Декеру во что бы то ни стало нужен Малкольм Кэри.
(распределение функций)
Все было не так просто. Вернее сказать, совсем не просто. Листая документы, Олег постепенно обострял свое внутреннее зрение. Он видел всех, кто составлял оригиналы этих документов, кто делал копии, кто держался за саму папку, кто думал, сидя над разложенными на столе оригиналами. Но прежде всего его интересовали именно факты: то, что содержалось в самих документах. Шеф был не совсем прав. Даже за сочетанием слов крылось очень и очень многое. Нужно только видеть. Видеть истинным зрением. Олег не торопился. Времени у него было достаточно. Рабочий день только начинался. Пролистав несколько бумаг, он залез в компьютерную базу законов. Юрист юристом. И у него такая же папка, но проверить кое-что не мешало. Цифры, буквы — в сознании Олега все складывалось в переливающуюся разными цветами, извивающуюся и вечно меняющуюся кривую. Необходимо было только отыскать начало. Это была сложная работа, неинтересная работа. Но нужно было жить достойно. Таков был его нынешний статус в мире, где войны были всего лишь отголоском таких же, в сущности, пустых бумажек и не было места настоящему воину. Мечи оказались более чувствительны ко времени, чем бумажки, а бродяжничать нынче не с руки. Это раньше странника кормили практически в любом простом доме, а иногда и в замке. Теперь пошлют куда подальше, а то и выстрелить могут.
До начала операции оставались считанные секунды. Вот он, сигнал. Все разом сорвались с места. Кто-то уже стучал в дверь, кто-то кричал:
Меня пугает то, что внутренняя речь старика еще считывается мной, хотя он уже скрылся из вида. Раньше такое включалось только в присутствии думающего – конечно, не каждого. Я могу прочесть только достаточно отчетливый мысленный текст.
Народу в «Шоколаднице» было, как всегда, порядочно. Это одно из немногих безалкогольных кафе, сохранивших дух советских времен. Идиллическая картина: дети с мамашами, любовные парочки, деловые партнеры, дамочки за кофеем с мороженым... Ага! Вот и человек, с которым надо было встретиться. Олег вычислил его прежде, чем тот приветственно помахал рукой. Олег еще раз оглядел зал, затем обернулся и посмотрел наружу через окно. Недалеко от входа стоял и курил его новый наблюдатель. В ушах наушники. Все как надо. Олег повторно оглядел зал: любителей послушать плеер было еще три человека. Двое в свете истинного зрения тут же отпали. Что ж, его новый знакомый был действительно из своих. Его наблюдатель сидел за два столика от него и уплетал мороженое. Олег двинулся к Виталию.
Как мне закрутить этот клапан в себе? Хотя бы на время? Мира слишком много. Он лезет изо всех щелей, он шевелится, копошится, мерцает, вибрирует. Приближается приступ. Мне нужно опередить беспокойство, нарастающее с ускорением. Ищу таблетки. Они помогают распределиться. Мне нужно срочно разделиться на восприятие и действие, на наблюдателя и персонажа. Таблетки производятся в России и стоят недорого. Вообще-то это дешевое обезболивающее, уже запрещенное в Европе. То, как оно действует на меня, было установлено случайно. Я не знаю, что происходит с другими.
— Откройте, полиция!
На вид ему было около тридцати. Плотного телосложения, коротко острижен и чисто выбрит, одет в строгий костюм с галстуком. Олег ощутил запах дорогого одеколона. На столе дымились чашка кофе и чай. Олег улыбнулся. Видать, Шаграй много рассказывал о нем, раз его новый знакомый знает, что Олег не любит кофе.
Конечно, распределение не безопасно: возникают побочные эффекты. Отдельный я-персонаж – рисковый человек, способный на самые неожиданные прыжки. Другая я, я-наблюдатель, его не сможет выручить. Просто не успеет. Да и не захочет. Не увидит в этом смысла… Ладно. Прием? Первый, первый, я второй! Прием?
Испуганные возгласы в доме, глухие удары ручного тарана в запертую дверь, треск дерева... Bce! Дверь выбита, сотрудники отдела по борьбе с наркотиками уже в доме.
Незнакомец поднялся и, улыбнувшись, протянул руку:
Я глотаю таблетку целиком. Закрыть глаза и… я-1 остается за деревом. Я-2, не оборачиваясь, идет по аллее, пытаясь сократить расстояние между собой и стариком, предположительно свернувшим вправо.
Декер закрыл глаза и помолился про себя. Кому-то, возможно, могло показаться странным, что лейтенант полиции настраивается перед операцией таким необычным образом, но Декеру это помогало привести себя в состояние полной боевой готовности. Сосчитав до ста, он бросился вперед и ворвался в дом.
— Виталий.
Старческая речь возникает, как присутствие шмеля, а потом становится все отчетливей. Я-2 ускоряет шаг.
В ноздри лейтенанту ударил запах мочи. Отовсюду слышались крики, кто-то громко плакал. Быстро оглядевшись, Декер увидел человек двенадцать молодых людей, лежащих ничком на полу с широко раскинутыми ногами и руками. Еще несколько парней попытались выскочить в окна и через дверь черного хода, но были тут же перехвачены агентами отдела по борьбе с наркотиками и поставлены лицом к стене.
— Олег. Очень приятно.
На столике, придвинутом к дивану, лежали целлофановые пакеты с белым порошком, целая россыпь таблеток, кусочки коричневого стекловидного вещества, дымящиеся кальяны. На полу валялись использованные шприцы и — у Декера раскрылся рот от удивления — несколько пистолетов.
— Да пребудет с тобой вечность, Шай-Ама.
(плюс)
Спасибо, Иоахим, подумал он. Благодарю тебя, Господи!
— Пребудет, — согласился Олег. Он присел и потрогал рукой чашку. Чай был еще горячим.
«моя память – концентрат, но такой, видимо, густой, что мне им ни в каком виде не воспользоваться. мое дело – труба, А и Б сидели на трубе, вот и я на ней сижу, а порой, играю. верней, просто дую в нее в надежде на то, что удастся вырвать безнадежный звук. некому уже рассказать. в нашем дворе среди сучковатых и крепких деревьев была одна тонкая сосна, которую пробили насквозь железной перекладиной, потому что думали об уюте и выбивании ковров, им был нужен столб. а ветки у нее и вправду росли очень высоко, ствол был почти голый. перекладина для выбивания ковров сидела в дыре неплотно – для сосны это было пыткой несрастания. качаясь на ветру, она звучала… конечно, не на каждый ветер реагировала та сосна. дураки беспечные забывали о ней в безветренную погоду. и вот так, как она стонала, раскачиваясь на новом ветру, никогда не звучал никто. к этому никогда нельзя было приготовиться.
— Где Малкольм Кэри?! — кричал лейтенант, перебегая из комнаты в комнату. — Мне нужен Малкольм Кэри!
— Так как там Шаграй?
Вдруг он услышал два резких хлопка и понял, что это выстрелы. Кто-то схватил его за руку.
теперь я старик, моя жизнь в кончиках пальцев, она дрожит – так ей хочется выбраться наружу, сойтись с предметами, если уж к людям не приблизиться. не то, что срастись – хотя бы сойтись. я бы с удовольствием путался в мелких предметах, слипающихся с пальцами. в каких-нибудь гайках, батарейках, болтах. если что, состригал бы, как ногти. а так все мне все кажется далеким. некоторое облегченье в том, у меня плюс, вдали я вижу хорошо, это плюс»
— О! Он живет вполне неплохо. Работает в «Тайме» переводчиком. Сейчас вышел сборник его новелл о Диком Западе. Так, чтобы сразу не забыть... — Виталий полез в свою сумку и, достав книгу, протянул Олегу.
— Он наверху, в ванной! — крикнула ему прямо в ухо Мардж.
Книжка была в формате покетбук. На обложке нарисован всадник, скачущий на закат.
— О, боже!
(соло)
— \"Том Вилсон. Шот новелле эбаут Вайлд Вест\", — прочитал Олег вслух.
Они вдвоем бросились вверх по лестнице следом за сотрудниками отдела по борьбе с наркотиками. Дверь ванной комнаты распахнулась, как перевернутая ветром страница. Декер и Мардж увидели ноги человека, который не успел выпрыгнуть в окно второго этажа и теперь отчаянно отбивался от полицейских, пытающихся втащить его обратно в ванную. Еще один молодой парень лихорадочно пихал что-то в унитаз. Подбежав к нему, агенты мгновенно распластали его на полу лицом вниз, завернули ему руки за спину, пинком раздвинули ему ноги, одновременно зачитывая, как и следовало по закону при аресте, его права. Парень не оказал ни малейшего сопротивления — он моментально «потек», словно мороженое в Сахаре.
Я-2 сокращает разрыв, при повороте белеющей впереди головы прячется за раздвоенным деревом.
— Он вам и автограф поставил.
— Привет, Шон, — сказал Декер, глядя вниз, в побелевшее лицо Шона Амоса.
Подслушивать дико. Но кто говорит правду?
Горло молодого человека напряглось от приступа рвоты, рот широко раскрылся.
Олег раскрыл книгу. На титульном листе по-русски, но весьма корявым почерком было написано: «Всаднику от Шаграя. Будешь в Нью-Йорке, звони». И номер телефона. Олег усмехнулся: можно позвонить и из Москвы. В уголке книги он заметил сделанную очень мелким почерком надпись на языке Первых: «Этому человеку доверяй как мне и помоги чем можешь». После стоял герб Шаграя. Что ж, весьма предусмотрительно. Иначе пришлось бы долго пытать нового знакомого, прежде чем убедиться, что он достоин помощи.
— Поверните ему голову набок, — приказал Декер. — Смотрите, чтобы он не захлебнулся. И поосторожнее с его руками. Я хочу, чтобы ему сделали парафиновый тест. Посмотрим, не он ли устроил тут пальбу...
«мне надо поймать ноту, только одну, исключительно мою ноту. ухватиться за нее, как за крепкую нить или даже жгут, привязанный к воздушному шару, возможно, оранжевому или зеленому, даже если этот шар уже лопнул и повис глупой резинчатой тряпочкой, зацепившись за ржавые ветки или за остов балкона над улицей. все это в таком наивном городке, что и названия его не упомнишь. облупленные хрущобы здесь смягчены сельскими палисадами с цветущими астрами и золотыми шарами. а сверху на всех бросают тепло разноцветных ладоней ни о чем не жалеющие клены. не перчаток – ладоней. деревья – вот лучшие стоики. они никуда не бегут.
— Очень приятно, Виталий! Это действительно хороший подарок. Я-то сам много раз собирался что-нибудь опубликовать, скажем так, из мемуаров. Но вот работа, дела. Да и, признаться, желания особого нет. — Олег бережно убрал книгу в сумку. — Если не секрет, как вы меня нашли?
— Клянусь, я ни в кого не стрелял... — с трудом произнес Шон Амос, но его слова тут же заглушил громкий крик. Полицейские все еще никак не могли втащить внутрь пытавшегося выпрыгнуть в окно парня: он отчаянно брыкался и извивался, как змея, издавая какие-то звериные звуки — не то рык, не то вой, не то хрюканье. Несмотря на все усилия агентов, он продолжал биться в их руках, словно большая рыба, и лейтенант пожалел, что у них нет с собой багра. В одном из тех, кто пытался утихомирить задержанного, Декер узнал Нильса ван Гелдера, того самого детектива, который разыскал его днем, чтобы сообщить о звонке Иоахима. Это был крупный, могучего сложения мужчина с большими руками. Теперь в продолжавшего сопротивляться парня вцепились уже шесть человек
как я здесь оказался, среди этих сосен и кленов, для меня тоже вопрос. может быть, и жил всегда. а может, меня занесло сюда старомодным аэронавтическим способом. пальцы теперь скрючены, не могут расстаться с резкостью, которой они уже рассечены.
— Это долгая, но весьма забавная история.
— Оружие нашли?! — орал Нильс.
главное – воздерживаться от ложных действий. вчера сорвался, пришлось немного отступить. противник укрепил свои позиции и передвинул границу. жалею, что поддался на уговоры. какая дикая идея. заменить Р. с его соло на кастрюльных крышках в опере Фюхнера. дурацкая музыка. в консерватории он писал только марши. теперь озвучивает субботники, которые тут устраивают не без помпы – с катанием на лошадях, разноцветным мороженым. как же я далек от этого. повелся, как мальчишка. а ведь здесь я инкогнито. даже для самого себя.
— Интересно.
— Следи за его руками! — кричал кто-то из агентов. — Осторожнее с его руками!
напрасно они заговорили о «ля». представили-втянули-показали-взмахнули. начал и забыл обо всем. аплодисменты так бестактны. так неритмичны. как холодно, как глупо. и это ощущение скользкой копоти между пальцев»
— Дело в том, — что Шаграй всегда был большим любителем языков. Сейчас он владеет пятью. Теперь стал учить русский. Увлекся поэзией одного из декабристов. Дайте вспомнить... Кажется, Рылеева.
— Что, нет оружия?!
— Значит, Шаграй решил почитать мои творения в оригинале? Тогда мне тоже придется подогнать свой английский. Интересно, как он только угадал, что это именно мое воплощение? Ладно, продолжайте. Извините, что перебил вас.
— Следи за руками!
(допинги)
— Так вот, — продолжал Виталий, — он был на одном из русскоязычных сайтов и нашел стихи, которые по содержанию и некоторым аллегориям показались ему знакомыми. Однако он не стал писать вам письмо.
— Тише, тише... осторожнее!
— Почему?
А я-1 уверено в том, что оно и есть «я». Думать – вот все, что может наблюдатель, персона созерцания (и если даже что-нибудь случится, ничего иного он/она не сможет предпринять). Тебя бьют, например, а ты лежишь и размышляешь о свойствах красоты, от которой зависят все «я», твои «я» и чужие – больше, чем это на первый взгляд может показаться. Созерцатель просто догадался, насколько, – и его физиология изменилась, кишки превратились в стекло.
— Есть у него что-нибудь в руках? — это был снова голос Нильса.
— Сон священен.
— Тут так темно, что ни черта не разобрать.
— Да, Шаграй всегда так считал. Он за все жизни здесь не разбудил ни одного спящего из наших. Считал, что так им лучше всего. Это его философия, его выбор. Но почему же вы, Виталий, обратились ко мне, раз даже Шаграй не стал меня беспокоить?
Конечно, это болезнь. Красота подлинника – это страшный наркотик, в случае я-1 от нее противоядия нет. И клиник таких нет. Я-1 ничего не поможет. Кроме смерти, конечно. Может быть, кому-то при таких диагнозах рекомендуют постепенно увеличиваемые дозы искусственно синтезированной якобы-красоты – вплоть до полной подмены. Может быть, кто-то успешно излечивается. Но таких на самом деле немного. Большинство просто переходит на более безопасные допинги – героин, тяжелый алкоголь в объеме, экстремальные заменители любви.
— Я изложил Шаграю свое дело, и он сказал так: мои убеждения — это мое личное дело. Если человек спит, то он сочтет ваше письмо ошибкой.
Однако не все.
— Но все-таки? Это похоже на отговорки. Не верю, что Шаграй, найдя меня в Паутине... Другие люди... Но мы так давно знакомы. Нет, не верю...
Я-1 знает, где-то по улицам города бродят товарищи из группы риска. Такие же аллергики, проскакивающие стадию Жана-Поля. Спасительная тошнота их не притормаживает. У них все быстрей. Укол фальши – и все, мгновенный отек Квинке.
— Посмотрите на его руки!
— Он все еще боится, что вы на него сердитесь.
Ничто пока не мешает я-1 думать о трудных вещах.
— Осторожнее...
— Ах это! — Олег рассмеялся. — Глупый, старый Шаграй. Да я и тогда на него не сердился.
Уровень 11
— Можно узнать хоть чуть-чуть об этом?
— Перехвати его здесь...
(выживание – это еще не все)
— Пожалуй, нет. — Олег подмигнул Виталию. — Дело касалось женщины, к тому же из наших.
— Ты в бронежилете, Кондор?
Любовная сцена – еще одна вещь, которая парадоксальным образом противоречит выживанию. Я-1 не хочет помнить, но существует память клеток, и они еще не умерли. Каждая из них напоминает маленькую видеокамеру в формате ND.
— Тогда нет вопросов. — Виталий отхлебнул кофе.
— Да, все в порядке.
— А как вы, собственно, познакомились с Шаграем?
Ему нравилось жестко. И очень жестко. Так как именно любви в нем не случилось, хотелось другого радикализма. Страх, смешанный с резким возбуждением, – ему нравилось такое начало у нее. Может быть, первое время она подыгрывала, а потом и не заметила, как действительно испугалась. Нота страха все усиливалась – одуряющая, как в слишком пряных, душных духах (нормальная тавтология, да).
Кондором называли Арнольда Майерхофа — лысого мужчину пяти футов и восьми дюймов роста, весящего сто семьдесят фунтов. Майерхоф проработал в отделе по борьбе с наркотиками полицейского управления Лос-Анджелеса пять лет, а до этого оттрубил еще десять, воюя с наркотрафикантами в Майами.
— А! — махнул рукой Виталий. — Для нас это такая банальная история.
Тело-кукла. Грубо бросать, грубо притягивать к, выходя из душа и распахивая халат. Удерживать силой, заставлять, долго, пока шея не свернется перед обмороком. Потом быстрый разворот, резко собранные пятерней волосы, марионеточное управление. Голову в подушку, удерживать и закапывать, чтобы не поднимала, пока идет битва. Девушка задыхается, просит переменить положение – отсутствие реакции на эти крики. Перебросить ее лицом вверх: схватить за горло, слегка надавить, постепенно усиливая воздействие. Несоразмерность веса партнеров. Можно ударить – все равно ведь битва. Входить по-разному, не готовя отверстия (зачем? лучшая смазка – именно страх). Огромная амплитуда движения, ярость. В лицо она избегает смотреть – боится его сама для себя потерять. Все это сильное, сопровождаемое ее криками и хрипами, заканчивается очень долгим тормозным путем. Детские всхлипывания он успокаивает, прижимая вздрагивающее худое тело к груди. Терпеливо. Благодарно. Ему всегда все удается.
— Кто-нибудь подержите руку этого ублюдка, пока я перехвачу его за ноги, — попросил он.
— Напились, значит, — констатировал Олег.
— Я ни черта не вижу...
— Ага, — рассмеялся Виталий. — Еще как! Я был в командировке в Нью-Йорке, случайно попал на одну вечеринку, выпил порядочно, на душе весело. Вижу, приятель, который меня привел, укатил с какой-то подругой. Я подумал, что и мне тоже пора домой. Смотрю, стоит человек, беседует с кем-то. У самого полный стакан виски, неразбавленного виски. Но идею о соотечественнике я отмел сразу. В этом у меня глаз наметанный. Часто в Новый Свет мотаюсь. Вы, наверное, догадались, что я из второго поколения?
(логично)
— Смотри, как бы он не лягнул тебя в физиономию. Отодвинься чуть назад.
— Да. Вы же не поняли фразу, которую я сказал на языке Первых. А послал я вас далеко... Не обижайтесь. Просто подобная вещь действует и на спящих. Они на автомате отвечают на местном языке нечто подобное. Я хотел лишь проверить.
— Давай, хватай его за руки. За руки, слышишь? Ну что, схватил?
Я (я-1) знаю: мутация и ее следствия – отказ от еды, остекленение органов – случились именно потому, что я провалила этот вываливающийся за все рамки, не совсем человеческий проект. Противоречащий обычному ходу вещей. Оказавшись внутри так называемой любви, я узнала ее в мелькании других обманно схожих с ней феноменов, но не смогла ее выдержать. Я не потянула ее не потому, что тот, кто был со мной, в крайних своих состояниях быстро доходил до желания уничтожить. Дело не в этом. Любовь превышала мои возможности, я не смогла вписать этот аномальный феномен в ту текучую жизнь, о которой к тому времени у меня было какое-то представление. Я говорю об этом сейчас спокойно, вышелушенно.
— Понимаю. Да, мы не можем чувствовать Первых. Но у меня было такое ощущение. Взгляд его был, что ли, такой. В общем, не знаю. Я не видел истинным зрением, я чувствовал. Просто чувствовал. Его собеседник куда-то спешил и при моем появлении почти сразу ушел. Шаграй протянул мне руку и на ломаном русском сказал: «Привет, Второй. Меня есть зовут Шаграй!»
Тишина.
Я уже не помню – я сама отказалась от нее или… Красота подлинника! Я знаю, о чем говорю. Подлинник может быть безобразен. Красота, следовательно, тоже. Эстетика безобразного, немецкие экспрессионисты – другие упрямцы тоже знали об этом. Красота может быть безобразна. Я логична, как никогда.
— Нащупал его руку?
— Значит, он был основательно пьян. — Олег рассмеялся. — Не кому иному, как Шаграю, принадлежит крылатая фраза: «Пьянство — враг бессмертного и друг инквизиции».
— Да... вот она, я ее держу.
— Так это Шаграй придумал?
(летя)
— Подтаскивай ее сюда.
Летяжесть. Тяжесть или жесть, летя.
— Положение неудобное. Я не хочу ломать этому придурку...
— Он самый. Дальше можете не рассказывать. Вы поехали к Шаграю, этому вечному холостяку.
— Я говорю, подтаскивай ее сюда, Марк
(так бывает)
Марк Кирби, ветеран, прослуживший в отделе по борьбе с наркотиками пятнадцать лет, втащил в комнату через подоконник сжатую в кулак руку парня, туловище которого продолжало висеть в воздухе. В руке ничего не было.
— Он разведен, — перебил Виталий. — Кажется, есть дети.
— Теперь давайте сюда вторую, и тогда мы справимся с ним, — скомандовал Нильс.
Но бывает ведь и по-другому (облако неконтролируемых воспоминаний). Так бывает: осень не наступает, пасмурность лета норовит перейти во что-то иное. Это что-то нельзя увидеть, но можно почувствовать как тяжесть своего и общего удела, как трезвое моменто мори посреди каких-то быстротекучих радостей – оно не имеет формы, но точно имеет вес. Пасмурность зреет с каждым днем, она долго не может разрешиться дождем, а когда, наконец, разрешается, ты обнаруживаешь себя за его пластиковой стеной, состоящей из прозрачных и гибких трубочек, как у капельниц.
— Проверьте его карманы.
— Не важно. Вы поехали к Шаграю. Заказали еды, выпивки и еще, конечно же, девочек. Пока это все доставлялось в квартиру Шаграя, вы успели поговорить о многом. Вы, конечно, поделились своей проблемой. И Шаграй сказал, что, мол, поможем, но сейчас гулянка.
Если вернуться в город тысячи уровней и пройтись по бульвару, под летним зонтом со смутным изображением набережной, то время растрескается, под слоем краски, может быть, возникнет некто, кто не думал не гадал, а все же представлял, как встретит тебя, и ты будешь вот именно так сидеть у него на колене, а он – на скамейке, и ты будешь смеяться, греться и держать над обоими раскрытый зонт. А дальше ни он, ни ты, и никто и не решился бы представить, что он вдруг станет целовать уголки твоих губ, стремящиеся от них линии, и ты не сможешь продолжать шутку, и ослабевшая рука выпустит зонт, он зацепится краем за плечо и невольным куполом накроет головы.
— Держи эту руку, а я пока займусь другой.
— Черт, он пытается меня царапать, сволочь.
— Точно, — удивленно сказал Виталий. — Откуда вы...
Все это очень грустно, прекрасно и грустно: прекрасно от того, что совершенно не по правилам, а грустно тоже потому, что совсем не по правилам, а по каким-то другим законам текучести и недосказанностей. Все это создает свое пространство, которое не с чем сравнить, кроме глубины и пасмурности лета, которое некуда вместить и некуда разместить, потому что оно уже закончилось, а законченность его не запихнешь в тряпичную сумку с зеленой лягушкой, откуда как раз и была вытащена набережная. Это все Франция, Сена, Джармуш с его новеллой из фильма, название которого ты забыла, это все пасмурный вечер и перед ним – почти морская свежая волна теплого ветра, это все твой голубой платок с материками, как их обозначал Марко Поло, должно быть, – это средневековье твоей забывчивости и средневековый же поиск знаков внутри совсем другой, конструктивистски-жесткой, ничему не помогающей жизни.
— Заверни ему лапу, Марк
— Во что?
— Я этого парня давно знаю. А дальше?
(это текучесть)
— Что значит во что? Заверни ему лапу за спину, и все дела.
— Ну что, вторую поймал?
— У меня еще было два свободных дня.
Это импрессионизм, это текучесть, это жизнесмерть, это не имеет отношения именно к любви-любви.
— Нет.
— Ну?
Все это «лайт». Это ничего не объясняет до конца. Это просто передышка для наблюдателя. Для естествоиспытателя. Для неестествоиспытателя.
— В самолет вас грузили?
— Есть! Я его держу.
— Осторожнее, осторожнее...
Уровень 12
— Нет, как-то сам дошел. В последний день мы больше говорили, чем пили. Шаграй все о вас рассказывал, о чем-то жалел.
Наконец над подоконником показалась вторая сжатая в кулак рука. В ней тоже ничего не было.
(скулы президента)
— Порядок!— крикнул Марк. — Давайте, втаскивайте этого подонка!
Я-1 неспокойно.
— Виталий, вы о себе ничего не говорите. А смотреть на вас истинным зрением было бы неэтично.
Сначала через подоконник перевалились ноги, затем туловище, потом голова.
Как жадно хочется коснуться всего! Возможно, именно эта жадность лишает наблюдателя воли.
Я-1 – жертва, ничуть не владелец сознания. Меня-его бросает на всплывающие образы. Меня-его наматывает на какие-то колья.
— Что ж, пора представиться. Сай-ями.
Лицо Малькольма Кэри, а это был именно он, пылало ненавистью. Широко открытый рот напоминал пасть змеи, нацелившейся на добычу.
Стоит ли на них так называемое мирозданье? Не знаем. Я-1 может только догадываться об этом. Чувствовать, как дерется шкура. Растерянно прикладывать пальцы к рассеченному лицу, растерянно смотреть на кровь.
— Осторожнее, он собирается кусаться! — крикнул Декер.
Стоит только вспомнить о пропущенных выборах – и железные скулы президента перетекают в овал лица философа, чью книгу можно нащупать в торбообразной сумке, но я-1 и так знает, как попасть в его поле.
— Красиво. А имя Сай-ями вам дали истинные родители?
Марк отпрянул и, выругавшись, обхватил согнутой рукой шею Малкольма сзади — вены на шее сразу вздулись, словно веревки. Со свирепым отчаянием Малкольм пытался наносить схватившим его агентам удары руками, ногами и даже головой. У него не было ни малейшего шанса одолеть шестерых взрослых мужчин, но он вел себя так, словно надеялся одержать верх. Комнату снова огласили душераздирающие крики, но в конце концов задержанного удалось уложить на пол лицом вниз. Через какие-то секунды руки его были заведены за спину и скованы наручниками, да вдобавок еще и пристегнуты цепью к поясу.
Здесь начинается самое интересное для я-1. Это касается драматургии предметов.
— А, Малкольм, — сказал Декер, заглянув парню в лицо. — Что случилось, малыш?
— Думаю, да.
Лежащий на полу человек издал какой-то утробный рев.
(хирургический роман)
— Кто оформляет задержание?— спросил лейтенант.
Слепяще-белое освещение. Герой поначалу еще надеется вернуться к такому миру, где все идет заведенным порядком (значит, для его автора словосочетание «заведенный порядок» все-таки не было пустым звуком, как бы он сам к этому ни относился, – неясно, обнадеживает это я-1 или наоборот). Когда герой вдруг начинает выпадать из потока жизни, когда с ним в очередной раз случается мгновенный коллапс, прерывающий мышление и речь, он еще пытается обмануть себя и «затирает» свои переживания среди тех, чье общение между собой равно необязательно и всегда было для него только фоном.
— Шаграй говорил, как оно переводится?
— Я, — отозвался Кондор.
Но вот и эти необязательные персонажи для него пропадают и на передний план выступают ПРЕДМЕТЫ. То есть привычные связи между вещами и существами в сознании героя настолько ушли во тьму, а сам он настолько ослабел и расшатался в условном гнезде самого себя, что ПРЕДМЕТЫ ОКАЗЫВАЮТСЯ СИЛЬНЕЕ. В буквальном смысле. Они захватывают его сознание. Сам герой теперь – воплощение инерции.
— Вот что, Арни, прежде чем вы их отмоете, сделайте им парафиновый тест, чтобы определить, кто стрелял.
— Я и так знаю. Золотая Осень.
Инициатива переходит к предметам. В них гораздо больше убедительной осмысленности и непонятной энергии.
— А где пушка?
Они ему не помогают. Как бы отказываются быть объектами его внимания, кажутся в большей степени субъектами, чем сам герой. И это не прием. Это события, честно описанные в режиме онлайн.
— Этот урод, скорее всего, ее выбросил.
— Похвально. Сами любите осень?
Внезапно ванную комнату затопила волна смрада.
— Нет, больше весну.
(доказательства)
Декер взглянул вниз, на распластанное тело Шона Амоса, и увидел на его брюках отвратительные пятна — бедняга был настолько испуган, что попросту обделался.
— Конечно, вы ближе к людям. Не воспринимайте это как упрек. Ну так что же, Виталий, Сай-ями, Светлый. Чем вы-то недовольны? Чего хотите? Проклятия на вас нет, долга или чего-нибудь еще, привязывающего вас к этому миру, — тоже. Просто обычно ко мне с одной и той же просьбой обращаются. Мол, не хочу здесь больше. Открой Ворота в иные миры.
Такое положение дел я-1 хорошо известно. Пожалуй, настолько, что это «я» имеет право спросить: эта энергия предметов, смутно ощущаемая ослабевшими нами, – чья она? Это собственная жизнь вещей? Следовые феномены вчерашнего человеческого присутствия в них, когда люди до них дотрагивались, когда на них смотрели? Или все же доказательства – такие простые, бытовые – совсем иного присутствия?
— Ну, кто сегодня ассенизатор? — спросил Нильс.
— Нет, мне здесь нравится. Все отлично. Я не ортодоксальный поклонник времен мечей, но, с другой стороны, и к высокоразвитым мирам отношусь немного настороженно. То, что я наблюдаю в этом мире сейчас, меня вполне устраивает. Тем более что здесь я добился довольно высокого статуса. Моя проблема заключается исключительно в ваших возможностях связи. Шаграй мне говорил, что вы можете мысленно отправить послание любому Первому по праву Посланника — и оно дойдет мгновенно.
Если верно последнее, если это могут почувствовать даже те, кто далек от всяких конфессиональных нюансов и ритуалов, не значит ли тогда, что «ослабеть» – едва ли не единственная возможность всерьез соприкоснуться с трансцендентным? Какая оптимистическая идея! Что, если переживание абсурдности не разрешать в отчаянье, а продолжать балансировать на ощущении несоразмерности буквальных и трансцендентных событий? Когда и мерцает то, и проступает другое?
— Сегодня очередь Гайолы, — сообщил Марк.
— Но не факт, что получивший его соизволит ответить...
Конечно, для этого нужно известное мужество, парадоксальная движущаяся устойчивость иронии. В бесконечно меняющемся мире – равновесие эквилибриста.
— Тут дело щекотливое.
Гайола Вейман была внушительной женщиной (рост шесть футов один дюйм, вес — сто восемьдесят фунтов, обхват шеи — сорок два сантиметра) да к тому же мастером рукопашного боя. С каменным лицом она принялась натягивать перчатки. Малкольм издал еще один вопль.
От подобных мыслей начинает укачивать. Я-1 чувствует вращение планеты в промежутках между вдохами. Держись, Сартр.
— Я понял. Но послание вам придется продиктовать полностью, дословно. Иначе ничего не получится. Вы уверены, что хотите доверить мне часть своей жизни?
— Может, кто-нибудь заткнет ему пасть? — раздраженно спросила Гайола.
— Я верю вам как Шаграю.
— Господи, ну и вонища, — простонал Кондор.
— Шаграй же Серый.
Уровень 13
— Я пойду поищу оружие, — сказала, обращаясь к Декеру, Мардж. — Может, он выронил его на землю, когда висел вниз головой.
— Если бы здесь был Посланник Абстрактного...
Марк быстро обшарил карманы Малкольма.
(банда)
— А вот теперь, Виталий, заткнитесь. Даже на русском это без надобности произносить не стоит. Тем более что он вам ничем бы не помог. Если вы кого-то любите, но не знаете, где искать, то я вам помогу.
— Смотри-ка, у него тут такие хорошенькие пакетики с порошком... целых две штуки.
– Ах, вот вы где, – над головой включается смутно знакомый голос. – Моя книга еще не высохла.
— Черт, унитаз чем-то забит, — простонала Гайола.
— Знаю! Знаю, где искать! Я живу с этим человеком. Я почти уверен в том, что это та, из ваших, Первых, с которой я встречался в другом мире. Но... если вдруг не она? Понимаете, я люблю эту женщину и не хочу никоим образом испортить с ней отношения. Даже намекать. Вдруг она нормальная. Что она скажет, когда я выложу ей, что мы встречались в другом мире веков этак пять назад.
— Иными словами, вы живете с женщиной, но не уверены, кто она такая, поскольку не располагаете возможностью посмотреть ее истинное обличье согласно правилу: «Вторые слепы пред Первыми».
Это произнесено со сдерживаемым рокотанием угрозы, интереса и… да, желания. Это запах желания, одуряюще-чужой и жирный. Стеклянное внутри отзывается беспомощным звяканьем. Дрожание рук хочется сдержать. Они не слушаются: я-персонаж все не возвращается.
— Да.
— Они, наверное, пихали туда всю эту дрянь. Там могут быть иглы. Ты в двойных перчатках?
— Единственным разумным способом для вас является связь через меня. Есть и другой способ: я мог бы посмотреть на нее и сказать, кто она. Но вы ведь можете ошибаться... Может быть, она из Первых, но не та самая?
Утренний книголюб, кто же еще. Ловко выныривает из-за скамейки. Парковые кущи расступаются, выпуская четверку парней.
— В двойных. — Гайола сунула руку в унитаз чуть ли не по локоть и вытащила наружу несколько упаковок бурого стекловидного вещества и несколько целлофановых пакетов, наполненных напоминающей молоко жидкостью — на самом деле это был порошок кокаина, разбавленный водой из канализации.
— Именно так. Рад, что мне не пришлось все это вам объяснять.
Назойливый каламбур «сустав преступления» может здесь оказаться по делу. Я-1 издает нервный смешок и пробует подняться.
Вейман снова погрузила руку в чрево унитаза и извлекла оттуда пригоршню размокших таблеток и смятые мокрые листы бумаги.
— Тогда давайте приступим к делу. Сейчас я возьмусь за Меч — и вы вслух, стараясь как можно точнее выражаться, продиктуете послание. Что и как говорить, думаю, разберетесь сами.
– Не переживайте, – он уже сидит на скамье и, придерживая за локоть, заставляет я-1 принять исходное положение. – Я не следил за вами. Просто мы здесь забили стрелку с ребятами, у нас дела.
— А это еще что такое? — удивленно спросила она.
Олег опустил левую руку к поясу, стараясь нащупать нечто несуществующее.
(Он делает парням отодвигающий знак, они уходят в тень.)
— Где? — не понял Декер.
— О! — воскликнул Виталий. — Я вижу его.
– Мне нужен номер вашего телефона. Ведь вы разбираетесь в книгах? В этом городе в них никто ничего не понимает. Мне нужен ваш совет… Серьезно. Книги ведь имеют власть, даже если их не читают…
— Немудрено. Все вещи, созданные или принадлежащие Первым, Вторые видят даже в мире, где Силы не так уж и много.
Вкрадчивость его голоса меняет воздух – он мутнеет. Или только показалось.
Гайола передала Декеру пропитанные водой, мятые глянцевые фотографии и лист бумаги с расплывшимися на нем чернильными строками.
— Великолепная работа.
– Я не помню номер, – почему-то говорит я-1.
Декер осторожно разгладил намокшие фотографии. Это были портретные снимки. Лицо изображенного на них человека показалось лейтенанту знакомым. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы вспомнить имя.
(Гнилая отмазка, конечно).
Уэйд Энтони.
— Я сделал его сам.
– Ну, не упрямьтесь. Такие, как вы, должны быть хорошими девочками и сотрудничать с удовольствием… Я бы взял вас в команду.
— Что за черт?
— Меч, убивающий бессмертных!
Декер посмотрел на исписанный лист бумаги, пытаясь прочесть изрядно подпорченный водой текст. Судя по всему, это был чей-то распорядок дня.
— Это всего лишь одна из его функций. Сконцентрируйтесь на послании.