ничего лучшего, как после длительного бегства выбежать

на нашу пригородную

гору и укрыться в верхней пещере.

Правда, дело происходило ночью, а город был погашен ввиду всеобщей

маскировки (вот что значит хорошая маскировка, а некоторые в те времена

недооценивали ее), так что ночью летчики могли и не заметить, куда их

загнали, а утром было поздно.

На рассвете к пещере подошли бойцы истребительного батальона,

состоявшего из выбракованных, непригодных для армии абхазских крестьян со

своим командиром, русским лейтенантом -- фронтовиком.

Пытались было сунуться в пещеру -- летчики стреляют. Лейтенант,

дождавшись открытия городских учреждений, послал туда человека за

переводчиком. Пришел переводчик с рупором, вроде тех, что употребляют

физруки на общешкольных зарядках и на стадионе (уж не в нашей ли школе он его прихватил?!).

Говорят, этот рупор, может быть, потому, что на нем было несколько

латок, сразу же не понравился бойцам истребительного батальона. Говорят, при

виде этого рупора некоторые высказались, правда по-абхазски, что городские

власти могли и поновей кричалку прислать по этому случаю.

Так или иначе, переводчик подошел к краю пещеры и, осторожно высунув

рупор, прокричал в глубину, чтобы немцы сдавались по-хорошему, а то их

возьмут по-плохому. Несколько раз он повторял свое предложение, но немцы ничего не отвечали.

Немцы молчали, но бойцы истребительного батальона, услышав звуки языка,

никак не похожего ни на абхазский, ни на грузинский, ни на армянский, ни на

турецкий, ни на греческий, ни даже на русский, стали хохотать, уверяя друг

друга, что на такой тарабарщине двуногое существо говорить никак не может и не должно.

Бойцы истребительного батальона до того развеселились, что стали мешать

переводчику, и лейтенант вынужден был на них прикрикнуть. Бойцы слегка

притихли, но зато свои насмешки перенесли на самого переводчика и его трубу.

Сначала они ему предлагали, чтобы он свою кричалку закинул немцам, а то им

нечем ему отвечать, а себе притащил бы другую, если эта не единственная

кричалка на весь город. Главное, говорили они ему, перекинуть ее через

верхнюю площадку, а там она сама вниз покатится.

Толмач продолжал кричать немцам, стараясь не обращать внимание на

насмешки. Немцы продолжали молчать, а бойцы истребительного батальона вовсе

распалились, уверяя, что если он вкричится в одно место во-он того ослика,

что пасется на склоне, то оттуда он найдет якобы больше отзвука, и притом понятного на всех языках.

То ли от волнения, то ли с отчаянья, стараясь доказать, что немцы

все-таки будут ему отвечать, толмач, крича им в очередной раз, слишком

сильно высунулся, правда за счет своего рупора, а не за счет своей головы.

И вдруг из пещеры раздался выстрел. Рупор выпал из рук переводчика, и

сам он свалился, схватившись руками за рот. Бойцы истребительного батальона

подскочили к нему, решив, что пуля, пробив рупор, рикошетом влетела ему в

рот, потому что все видели, что хоть он и сильно высунулся, а все же не за счет головы, а за счет рупора.

Но, слава богу, все обошлось. Не успели они подойти, как он вскочил на

ноги и только попросил достать ему рупор, который выкатился на такое место,

что его можно было еще раз прострелить из пещеры. Один из бойцов осторожно

поддел его дулом вытянутой винтовки и вернул в безопасное пространство.

Бойцы истребительного батальона убедились, что рупор был пробит насквозь.

Каждый из них счел своим долгом всунуть палец в выходное отверстие и

подивиться силе немецкой пули. Некоторые нюхали его,

уверяя, что оно чем-то

пахнет.

Переводчик окончательно пришел в себя и снова стал кричать в свой

рупор, чтобы немцы сдавались по-хорошему, но на этот раз звук его голоса,

наверное из-за дыр в рупоре, вырывался неубедительно, с какими-то

позористыми ответвлениями. Так что тут не только бойцы истребительного

батальона стали хохотать, но и сам лейтенант не выдержал и сурово улыбнулся.

К довершению всего ослик хироманта, что пасся тут же на склоне, неожиданно

закричал своим тоскливым голосом, и получилось, что он-то как раз и отвечает

на призыв переводчика, хотя, скорее всего, он кричал

сам по себе, по своим

надобностям.

Переводчику велели отдохнуть, и лейтенант стал советоваться, как быть

дальше. Некоторые бойцы истребительного батальона предлагали взять пещеру

приступом, кстати, пустив вперед этого ослика, что даром здесь пасется,

чтобы немцы отвлекли на него свой огонь.

Другие предлагали, пока ветер дует с моря, развести у выхода из пещеры

большой костер, и немцы, в конце концов задыхаясь от дыма, будут прыгать из

пещеры прямо в огонь, откуда их останется только

выкатывать, как печеные

каштаны.

Лейтенант оба эти предложения отверг. Он полагал, что немцев могут

убить во время штурма, тем более ему не хотелось брать

в плен каких-то там

обгорелых, подпорченных немцев.

-- За целый год, -- сказал он, -- один самолет сбили, и я вам этих немцев не дам испортить.

-- Как хочешь, -- сказали бойцы истребительного батальона, -- нам на этих немцах не пахать.

Они опять расположились на лужайке под пещерой и развели костер,

замаскировав его к вечеру плащ-палаткой. Так они просидели до утра,

вспоминая всякие деревенские истории. Временами кто-нибудь из них оглядывался на пещеру, приговаривая, что если уж немцы выскочат из нее, то

никак не может случиться, чтобы хоть один из них этого не заметил.

-- Такого и быть не может, -- услышав эти слова, заключал один из

остальных бойцов, окончательно успокаивая и без того спокойного товарища.

На следующее утро бойцы опять запросили лобовой атаки, ссылаясь на то,

что немецкие летчики, по слухам, едят шоколад, и на нем они могут

продержаться до самых холодов. Лейтенант заколебался.

Бойцы стали искать глазами ослика, которого они собирались пустить

вперед, но его нигде на склоне не оказалось. Тогда кто-то вспомнил, что

возле ослика все время сидел один из волчат хироманта, которого они прозвали

немым, хотя он не был немым, а только молчал, как и весь выводок.

Лейтенант пошел договариваться с хиромантом насчет ослика и тут

неожиданно получил от него встречное предложение. Лейтенанту оно показалось дельным, и он согласился.

Оказывается, пещера хироманта через один из коридоров узким лазом

соединялась с верхней пещерой, о чем никто, кроме него, не знал. Вернее, и

он не знал, да один из его волчат рассказал ему об этом. И именно тот, что

все время торчал поблизости от бойцов истребительного батальона, -- не то

пас ослика, не то слушал, о чем они говорят, покамест бойцы не перестали на

него обращать внимание, приняв его за

глухонемого, не понимающего

по-абхазски.

Оказывается, он давно обнаружил этот лаз и использовал его для своих

надобностей. Он сознался, что лаз ведет в самую глубину верхней пещеры, где протекает подземный ручей.

План хироманта был прост и разумен: проникнуть в глубину верхней пещеры, перекрыть ручей, вернуться назад и ждать, пока вода поднимется до

уровня верхней площадки и немцы всплывут вместе с ней. А если у них в голове

еще что-нибудь кумекает, то они сдадутся гораздо раньше.

Чтобы избежать возможной провокации, лейтенант пустил на это дело

самого хироманта, на что тот не очень охотно согласился,

думая ограничиться

подачей идеи. Но все же пошел.

Ждали его обратно около трех часов и уже было заподозрили, что он там

стакнулся с немцами и, может быть, захочет вывести их через свою пещеру, так

что лейтенант с двумя бойцами спустился в нижнюю пещеру и стерег выход из

лаза, освещая его электрическим фонариком.

Говорят, когда хиромант выполз из дыры, весь измазанный мокрой глиной,

лейтенант не стал его тормошить, а дал выйти из пещеры на свет божий.

Хиромант постоял возле своей пещеры, утирая одной рукой мокрую бороду и

сослепу поводя головой. Говорят, он так с минуту постоял, окруженный бойцами

истребительного батальона и собственным многочисленным выводком во главе с

тринадцатилетним рыжиком, который молча, как и

все, дожидался отца,

постругивая палочку сапожным ножом.

-- Змееныш! -- неожиданно закричал хиромант и, с безумным проворством

подхватив полено, валявшееся у ног, ринулся за одним из своих волчат, а

именно за тем, который рассказывал ему про лаз.

Тот молча побежал от отца, и теперь было видно, что и отец поводил

головой, готовясь к прыжку, и рыжик хоть и не сдвинулся с места до того, как

отец ринулся на него, но ждал этого и был готов.

Очевидцы говорили, что их никогда не охватывала такая жуть, как в эти

минуты, когда хиромант бежал за сыном по лужайке, карабкался за ним по

склону над пещерой, пытался его достать, когда тот пробегал мимо остальных

рыжеголовых, молча, одними глазами следивших за происходящим.

Жуть эта подымалась, как они позже сообразили, даже не столько от вида

разъяренного, измазанного глиной рыжебородого, с поленом в руке догоняющего

сына, и даже не оттого, что оба они при этом молчали, и только слышалось,

как с присвистом и клокотаньем дышит отец, а маленький покряхтывает и злобно

оглядывается, ни на мгновенье не сдаваясь, а только стараясь соразмерить

расстояние и сохранить силы. Она, эта жуть, исходила от остальных волчат, от

этой молчаливой стаи, в которой одни жевали свою жвачку, а другие просто

зыркали глазами, самый старший, так тот и вовсе, кажется, не смотрел, а

только постругивал свою палочку и помалкивал, как и все.

И вдруг, когда отец пробегал мимо него (значит, все-таки следил!), он

неожиданно бросился ему под ноги, и тот,

перекувырнувшись через него,

полетел на землю и выпустил из рук полено.

А этот встал как ни в чем не бывало и, даже не отряхнувшись, снова

принялся за свою палочку и только подальше отпихнул ногой полено.

Как только хиромант рухнул, волчонок, что бежал от него, говорят,

остановился и даже приблизился на несколько шагов, а именно те, которые

успел пробежать по инерции, и, тяжело дыша, злобно продолжал смотреть на

него, как бы предлагая продолжить всю эту игру, если у него хватит пороха.

Хиромант в это время катался по лужайке, кусая траву и стараясь врыться головой в землю.

Тут лейтенант подбежал к нему и, опустившись на колени, стал нежно

гладить его по спине, приговаривая:

-- Чудак-человек, сначала доложи, а потом наказывай! Как выяснилось потом, ярость хироманта была вызвана тем, что он у ручья

на дне верхней пещеры обнаружил следы от костра и целый кощеев холм куриных костей.

Успокоившись, хиромант доложил, что хорошо заделал выход подземного

ручья и теперь немцам капут, только надо подождать, чтобы вода поднялась.

Вода подымалась медленно, если она вообще подымалась, так что ждать

пришлось до следующего утра. А в первые часы было много сомнений насчет

того, что хиромант сумел как следует заделать выход подземного ручья. К тому

же вода могла просочиться и в других местах.

Ночью один из бойцов истребительного батальона, сидевший вместе с

другими у замаскированного плащ-палаткой костра, вдруг догадался, что можно

проверить, подымается ли вода в пещере, забрасывая туда камни. Бойцы

обрадовались этому открытию и стали собирать камни и забрасывать их в

пещеру. В этом деле, говорят, выбракованные крестьяне оказались ловчее

самого лейтенанта. Кидать надо было так, чтобы камень, не задевая свода

пещеры, имел достаточно высокую траекторию, чтобы, минуя площадку, проваливаться за обрыв.

И вот, говорят, туча этих самых камней чуть ли не всю ночь летела в

пещеру, и после падения некоторых из них иногда казалось, что слышится

чмокающий звук, а иногда ничего не казалось. Один раз они услышали не то

ругань, не то стон одного из немцев, в которого, видно, попал камень. Тут

бойцы истребительного батальона дружно зааплодировали, но, разумеется, не

тому, что в немца попал камень, они а него и не целились, а тому, что немцы

или хотя бы один из них жив и подает голос.

Неизвестно, чем бы кончилось это швырянье камнями, может, они

дошвырялись бы до того, что просто захоронили бы немцев в этих камнях или

даже искусственно подняли бы уровень воды в запруженном ручье, если бы среди

ночи не появился взволнованный хиромант.

Он сказал, что из лаза полилась вода, что она залила огонь под

самогонным аппаратом и что ему едва удалось предотвратить взрыв котла. Но

теперь все в порядке, добавил он, так что вода в пещере

будет подыматься еще

быстрей, уверил он лейтенанта

-- Я ему заткнул глотку, -- напоследок.

-- И успел промочить свою, -- ответил ему лейтенант с упреком и послал бойцов проверить состояние лаза.

Все оказалось правдой, а на рассвете наконец из пещеры полилась вода.

Сначала она стекала вниз по камням, как первая по соломинке, а потом пошла

ручьем. Первая струя была встречена громом аплодисментов

и свадебной песней

бойцов истребительного батальона.

Потом один из бойцов отделился от остальных и подошел к ручью. Он снял

винтовку, осторожно прислонил ее к одному из больших камней, между которыми

пробегал новоявленный ручей, снял кружку с пояса, ополоснул ее, набрал воды,

сказав несколько непонятных слов, стал медленно пить.

Лейтенант очень удивился всей этой процедуре, и когда спросил, что все

это означает, один из бойцов истребительного батальона, лучше других

говоривший по-русски, улыбаясь его наивности, объяснил, что это он пьет

кровь побежденного врага, что раз уж он выпил эту кровь, немцам ничего не остается, как сложить оружие.

Лейтенант махнул рукой и послал человека в учреждение за переводчиком.

Боец истребительного батальона все еще дегустировал символическую кровь

врага, а остальные внимательно следили за ним, когда неизвестно откуда

выползший один из рыжих волчат стащил его винтовку и

поволок ее вверх по

склону.

Он уже метров пятьдесят прокарабкался, когда, неспешно допив кровь

врага, боец истребительного батальона стал озираться в поисках своего оружия.

-- Сдается мне, -- сказал ему один из бойцов, кивая на гору, -- что

этот глухой с твоей винтовкой карабкается...

-- Хайт! Его глухую мать! -- вскричал оскорбленный дегустатор крови и с

быстротой оленя помчался вверх. Он бежал, сверкая своей кружкой, которую то

ли по забывчивости, то ли решив, что в этих гиблых местах вообще ничего

нельзя оставлять без присмотра, захватил с собой. Бойцы истребительного

батальона заулюлюкали, засвистели, и было непонятно, своего товарища они

взбадривают или рыжика. Скорее всего, и того и другого. Бегать от абхазца по

горам -- бесполезное дело, тем более рыжик карабкался под тяжестью винтовки,

а боец был налегке, если не считать его кружки.

Расстояние быстро сокращалось, но, видно, гнев бойца переливался через

край, потому что он метров за десять от рыжика не удержался и швырнул в него

кружкой. Кружка просверкнула мимо, но рыжик выпустил добычу и уже дальше помчался налегке.

Боец, добравшись до винтовки, не стал его преследовать, а помчался за

своей кружкой, которая, звякая и подпрыгивая по каменистому склону,

покатилась в обратном направлении, что и спасло рыжика от хорошей взбучки.

Кстати, кружку свою этот злосчастный боец так и не смог поймать, хоть и

мчался за ней до самой полянки. Говорят, на каждый отскок ее от крутого

каменистого склона он, продолжая бежать, отвечал угрозами обесчестить эти

самые камни, не смущаясь ни их суровыми формами, ни их почтенным

геологическим возрастом. Надо сказать, что по части подобных выражений

абхазский язык, пожалуй, побогаче русского (тоже небедный!), хотя и значительно уступает турецкому.

Короче говоря, кружка эта, может ошалевшая от своего символического

употребления, даже пыталась перепрыгнуть полянку, на которой стояли

остальные бойцы, но тут один из них изловчился и сбил ее своей шапкой.

Хозяин, наконец добравшись до нее, снова принялся пить воду, но уже не

придавая этому никакого символического значения, а главное, не выпуская из

левой руки спасенную винтовку. Говорят, он выпил несколько кружек и, каждый

раз зачерпнув из ручья, внимательно следил, не

протекает ли, бормоча при

этом:

-- Моя бедная... цинковая... чуть не загробил, новехонькую...

Напившись, он камнем выправил ее помятые бока и, окончательно

успокоившись, привязал ее к своему поясу. А волчонок, что пытался похитить

ружье, уселся на самой вершине горы и сидел там до тех пор, сияя рыжей

головенкой, пока бойцы вместе с немцами не покинули горы.

Вновь появился толмач со своей трубой, теперь уже аккуратно залатанной

новыми железными латками, что почему-то язвительно отметили бойцы

истребительного батальона. К тому же они стали подшучивать над своим

товарищем, заметив его нежную привязанность к своей кружке, говоря, что ему

было нечего так бояться за свою кружку, что в случае чего толмач привел бы

ее в порядок, вон как свою трубу залатал.

-- Так я ему и доверил ее, -- отвечал боец, пошлепывая по кружке

ладонью, -- я с нею три года пропастушил, а тут пришел в город -- и на тебе.

Лейтенант снова стал торопить толмача, он боялся, как бы немцы не

утонули. Толмач снова стал кричать в свою трубу,

чтобы немцы сдавались

по-хорошему.

И тут из пещеры наконец раздался хриплый голос. Лейтенант и все бойцы очень обрадовались этому голосу.

Лейтенант радостно приказал немцам, чтобы они плыли к выходу. Толмач

передал приказ, и из пещеры снова раздался голос.

-- Он говорит, что они не умеют плавать, -- не вполне уверенно перевел толмач.

-- Тогда как же они держатся? -- удивился лейтенант. Толмач перевел его

удивление. Теперь немцы охотно переговаривались и даже продолжали что-то

говорить, пока толмач оборачивался к лейтенанту.

-- Он говорит, что они держатся на пробковых поясах, -- перевел толмач,

-- потому что летают из Румынии.

-- Ах, из Румынии? -- удивился лейтенант и приказал, чтобы немцы

отдавались течению, что оно их как раз и вытянет к выходу. Но тут немец,

тот, что переговаривался, прохрипел, что они отдаваться течению не намерены,

что они, наоборот, держатся за сталактит и будут держаться, хотя у них вышли из строя электрические обогреватели.

-- А почему второй молчит? -- вдруг спросил лейтенант. По мнению

некоторых позднейших комментаторов, этот вопрос был связан с тем, что он