Флешка легко вошла в боковой разъем. Он нажал на кнопку, и машина ожила… Нервное напряжение малийца росло, флешка мигала: программа была запущена. Он хорошо разбирался в компьютерах и понимал, что толстяк сказал правду: эта флешка легко обошла этап введения пароля и обманула антивирус. Ничего удивительного — в Интернете полно умельцев-хакеров. Самая трудная задача — получить доступ к нужному компьютеру, тут-то и вступает в игру «человеческий фактор». Быстрее… Он посмотрел на часы. Толстяк сказал, что флешка перестанет мигать, когда дело будет сделано. На экране висела заставка — банальный пейзаж. Если сейчас кто-нибудь войдет, сразу заметит, что он включил компьютер, на что не имел никакого права. Канте стер пот со лба рукавом. Его лихорадило, он был в ужасе. Быстрее, да быстрее же! Ужасный человек сказал — не дольше трех минут: программа работала уже две с половиной.
Внезапно дверь кабинета распахнулась… Дрисса вздрогнул и едва не подскочил на месте, как будто у его ног взорвалась петарда.
— Что ты делаешь?
Он застыл от ужаса и молча смотрел на стоявшую на пороге Айшу. Эта молодая нахалка вечно над ним издевалась и задирала его. Она переводила взгляд с экрана компьютера на лицо Дриссы, ее глаза блестели от возбуждения и любопытства.
— Уходи, — сказал он.
— Что ты делаешь, Дрисса?
— Убирайся!
Айша взглянула на него с суровым неодобрением и закрыла дверь. Все, хватит! Он больше никогда не станет делать ничего подобного! Плевать на последствия, он ни за что больше не ввяжется в противозаконное дело. Дрисса дал себе молчаливый обет и попытался успокоить бешено колотящееся сердце. Флешка перестала мигать, он вытащил ее, положил в карман и выключил компьютер.
Лицо малийца было мокрым от испарины. Он подошел к окнам, раздвинул шторы и попрыскал стекла голубым спреем. Ему нравился свежий аромат этого средства. Небо над крышами окрасилось в розовый, серый и бледно-оранжевый цвета, на востоке вставало солнце… Сегодня вечером он вернет флешку толстяку, и все будет кончено. Но прежде чем это сделать, он себя обезопасит, чтобы этот отвратительный человек оставил его в покое. На сей раз он не будет наивным лопухом…
— Майор Сервас?
Будильник наверняка звонил, но он его не услышал, потому что заснул в четыре утра и ему снились кошмары. Содержания снов он не помнил, но от них осталось липкое, как жвачка, ощущение тревоги. Он заморгал, ослепленный светом дня, разогревшего все вокруг, в том числе телефон.
— Гмм, да…
— Комиссар Сантос, ГИНП.
Сервас сел на кровати. Генеральная инспекция национальной полиции, полиция для полицейских, «охотники за головами»… Тип со стоянки. Простыни были мятыми и влажными — он метался во сне.
— На вас поступила жалоба, — сообщил Сантос, которого большинство сыщиков называли между собой Сан Антонио, хотя внешне он больше напоминал знаменитого помощника литературного комиссара. — Некий Флоран Маттера, проживающий в доме «два бэ» по бульвару Арколь, заявил, что вчера вечером вы напали на него на подземной стоянке Капитолия. Он сообщил, что человек, соответствующий вашему описанию, ударил его, но потом извинился и уехал на «Джипе Чероки». Ему удалось зафиксировать номер машины. Вашей машины… Вы отрицаете этот факт, майор?
Сервас ответил не раздумывая:
— Нет.
Собеседник Серваса вздохнул.
— Нам придется заслушать ваши показания.
— Когда?
— Сегодня утром.
— Слушайте, Сантос… я сейчас веду очень сложное и важное расследование.
— Разве не все расследования одинаково важны? — вкрадчиво поинтересовался Сантос. — Скажите, майор, вы хорошо понимаете, в чем вас обвиняют? Вы совершили тяжкий проступок. Времена, когда полицейские вели себя как бандиты, миновали, и я…
— Ладно, я все понял, скоро буду у вас.
— Привет, Сервас.
— Привет.
— Здравствуй, Мартен.
— Здравствуй.
— Добрый день, Сервас.
— Добрый…
Кажется, этим утром все решили выразить ему симпатию. Как будто он подцепил рак. Выйдя из лифта, Сервас свернул в коридор, ведший к Управлению уголовных расследований. 8.16 утра. С кирпичных стен на него смотрели ставшие родными детские лица, вверху и внизу — одно слово на двух языках, французском и английском: «РАЗЫСКИВАЮТСЯ».
— Привет, Мартен.
— Привет…
Обычно он их не замечал — привык, но сегодня — поди знай почему! — увидел новыми глазами всех этих исчезнувших и так и не найденных детей. Даты… При виде дат у него защемило сердце, как в самый первый раз: 1991… 1995… 1986… Господь милосердный! Как это выдерживают родители?
— Добрый день, Мартен.
— Угу…
Похоже, все уже в курсе. Подобная информация распространяется со скоростью осколков от взорвавшейся гранаты. Сервас поспешил укрыться в своем кабинете. На столе лежала записка:
«Тебя ждет директор».
Почерк Пюжоля. Ладно. Сходим. Майор не стал вешать куртку и направился к кабинету начальства, в другой конец коридора. Когда он проходил мимо распахнутых настежь дверей, в комнатах стихали разговоры. У Серваса было одно-единственное желание — стать невидимкой, чтобы скрыться от чужих взглядов. Он миновал противопожарную дверь, маленькую комнату ожидания с кожаными диванчиками, кивнул секретаршам и постучал.
— Войдите!
Увидев Серваса, директор поднялся. Выражение лица у него было неласковое. Напротив него сидел толстяк в галстуке — этакий чинуша, играющий за «хороших ребят». Он не встал — только обернулся и посмотрел на Серваса маленькими желтыми, как мускатные виноградины, глазками.
— Привет, Сантос, — сказал Сервас.
Ответом его не удостоили.
— Позволь спросить, Мартен: ты подтверждаешь рассказ комиссара Сантоса?
Сыщик кивнул. Стелен удрученно покачал головой. Комиссар Сантос вздернул брови и посмотрел на дивизионного комиссара с таким видом, как будто хотел спросить: «Ну, и что теперь?»
— Я… — начал было Сервас, но Стелен жестом остановил его.
— Я поговорил с комиссаром Сантосом. Он согласен… отложить слушания по твоему делу… до окончания расследования.
Сыщик удивленно взглянул на собеседников. Что-то произошло… Другого объяснения нет. Сан Антонио мог пойти на подобную сделку только при форс-мажорных обстоятельствах, и он, Сервас, часть уравнения. «Марго!» Сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз.
— Есть новости, — сказал Стелен, подтверждая догадку Серваса.
Майор ждал продолжения, содрогаясь от животного ужаса. Кондиционер так и не починили, и в комнату через открытое окно вливался шум бульвара.
— Помнишь Элвиса Эльмаза, ты допрашивал его в больнице?
Сервас кивнул.
— Сегодня ночью на него напали, он в тяжелейшем состоянии, скорее всего, не выживет.
— Как это случилось?
— Кто-то привязал его к стулу, обложил сырым мясом и отдал на съедение собакам.
Мартен взглянул на Стелена и попытался представить себе жестокую сцену, но его затошнило, и он отказался от этой идеи.
— Эльмаз в больнице, — продолжил Стелен. — Собаки вырвали ему половину лица, искусали до костей руки и ноги во многих местах, он потерял чудовищное количество крови. Его держат в кислородной палатке, в послеожоговой реанимации. Говорят, зрелище просто ужасающее… Шансов, что несчастный выкарабкается, очень мало, в середине ночи он впал в кому. Если албанец все-таки придет в себя, жизнью он будет обязан соседу, который живет метрах в пятистах от него. Этот человек проснулся среди ночи, когда мимо на полной скорости проехала машина, а потом зашлись отчаянным лаем собаки. В «Скорой», прежде чем жертва потеряла сознание, кое-что случилось…
«Ну наконец-то… Что случилось?» — хотелось заорать Сервасу.
Стелен взял со стола прозрачный пакет для улик.
— Он дал понять одному из санитаров, что ему нужен листок бумаги. Говорить несчастный не мог — только писать; был так возбужден, что ему в конце концов дали блокнот и ручку… — Стелен протянул пакетик Сервасу: — Смотри сам.
Майор открыл блокнот и увидел написанную неверной, дрожащей рукой фразу:
«Сервас искал прошлое».
Теперь он понимал, почему Сантос согласился — в виде исключения — перенести разбирательство, и почувствовал одновременно облегчение и нетерпеливое любопытство.
— Ты покопался в его прошлом? — поинтересовался Стелен.
Сервас покачал головой, собираясь с мыслями.
— Алиби Элвиса казалось надежным, и мы не стали разрабатывать этот след.
— Значит, в записке орфографическая ошибка, — сделал вывод Стелен.
— «Сервас, покопайтесь в прошлом», — согласился сыщик. — О чьем прошлом он говорит? О своем?
— Скорее всего.
Мозг Серваса работал лихорадочно быстро, на полных оборотах.
— Возможно, мы поторопились. Видимо, следовало убедиться, что Клер Дьемар и Элвис Эльмаз не были знакомы.
— Вы занимаетесь делом всего четыре дня, Мартен, и сделали все необходимое.
Сервас понял, что последнее замечание адресовалось в первую очередь Сантосу.
— И еще одно, — сказал Стелен. — Парижу нужны результаты. Больше всего они хотят отмазать Лаказа, пока о деле не прознала пресса. Сегодня утром надавили на Управление по борьбе с распространением наркотиков. Хайзенберг — их информатор, они назвали нам имя. В кои-то веки не пришлось уговаривать коллег… Думаешь, это что-то даст?
Майор кивнул.
— В Марсаке не так много дилеров. Возможно, именно он продал дозу тому, кто накачал Юго.
Из кабинета Стелена Сервас вышел мокрый, как мышь. Было десять утра, но воздух уже успел разогреться. Сыщик пребывал в сомнениях: нужно разрабатывать две новые версии. С какой начать? Исследование богатого прошлого Констандена Эльмаза рискует отнять массу времени, но фраза, которую албанец написал перед тем, как впасть в кому, не давала Сервасу покоя.
Человек при смерти, знает, что вряд ли выйдет из больницы живым, но тратит последние силы на то, чтобы отправить послание. Значит, считает его крайне важным. Он хотел сказать: тот, кого вы ищете, там.
Послание адресовано ему, Сервасу.
Элвис Эльмаз знал, кто убил Клер.
Тот самый человек — или люди, — который скормил его собакам…
В коридоре стояла группа сотрудников, и Сервас догадался, что разговор идет о футболе. Он постарался обойти коллег стороной, но обрывки разговора все-таки услышал:
— Проклятая жара! Можно подумать, мы тоже в Южной Африке! — посетовал кто-то.
В ответ раздались смешки.
— Жалко, что не в «Pezula Resort»!
[40] — подхватил другой. — И вообще, там сейчас зима.
Сервас сознательно игнорировал околофутбольные сплетни, слухи и разговоры, не читал бесчисленных статей в газетах и журналах и не смотрел телерепортажей с чемпионата мира, но даже он знал, что французская команда живет в самом роскошном отеле и что расходы на транспорт и проживание превысили миллион евро. Сыщик находил эту сумму неоправданно высокой и даже неприличной. Думал так не он один: вмешаться сочли нужным министр и госсекретарь.
— Как ты думаешь, Мартен, Франция завтра выиграет у Мексики?
Всем сотрудникам было прекрасно известно, что Сервас питает отвращение не только к телетрансляциям спортивных мероприятий, но и к спорту вообще. Он заметил насмешливые улыбки коллег.
— Очень надеюсь, что нет, — бросил он на ходу. — Тогда мы хоть сможем поговорить о чем-нибудь другом.
Раздались сдавленные смешки — перспектива была нерадостной.
Марго шла по коридорам, чувствуя на себе многозначительные, липкие, как смола, взгляды соучеников. Она слышала их перешептывания и догадывалась, что они перемигиваются у нее за спиной, подталкивая друг друга локтями. Слава богу, учебный год скоро закончится. Мэрилин Мэнсон пел ей в уши: «Я хочу исчезнуть». О да, дружок, я тоже хочу. Мы с тобой понимаем друг друга, Брайан Хью…
[41]
Она спрашивала себя, что им известно на самом деле. Каково соотношение слухов и утечек? Кто проболтался? Уж точно не отец, не Венсан и не Самира. Давид или Сара? Марго издалека заметила приклеенную к дверце шкафчика записку, и ее снова затошнило. Вот оно что… Она как наяву услышала язвительные реплики и злые смешки «товарищей»: «Видел бумажку на ящике? Клево!» Дерьмо! Банда ублюдков! Иногда этот чертов пресловутый Армагеддон казался ей хорошим выходом.
Подойдя ближе, она поняла, что на дверце висит не записка, а рисунок. Кто-то переиначил знаменитый рекрутский плакат американской армии — дядя Сэм указывает пальцем на зрителя со словами «I WANT YOU», заменив голову дяди Сэма размытым изображением Юлиана Гиртмана.
Проклятые дебилы! Им что, совсем нечем заняться?
Марго сорвала листок, скомкала его и бросила на пол. Открыла дверцу. И увидела внутри еще одну записку… Она узнала почерк. Элиас, маленький придурок, кто тебе разрешил лезть в мой шкафчик и — главное — как ты это сделал? На листке была всего одна фраза:
«Думаю, я нашел Круг».
Сервас безуспешно искал аспирин. Он перешел в кабинет Самиры и Венсана и выдвинул ящик лейтенанта. Парацетамол, ибупрофен, кодеин, трамадол… М-да… Венсан и его волшебные молекулы… Над дверью этой комнаты следовало бы повесить большой светящийся крест, а рядом поставить терминал для приема полисов обязательного социального страхования.
Сыщик вернулся к себе с шипучей таблеткой и стаканом воды — и сразу увидел мигающую красную лампочку на телефоне. Он набрал незнакомый номер и услышал в трубке женский голос:
— Сюзанна Лаказ.
Сервас нахмурился.
— Здравствуйте, мадам Лаказ, вы мне звонили?
— Да…
Ее голос стал еще слабее. И звучал напряженно. Он напомнил майору растянутую до предела, готовую вот-вот порваться резинку. Мартен не знал, что сказать, но она не оставила ему времени на раздумья.
— Я хотела поговорить с вами о муже.
Напряжение в ее голосе достигло предела, как у человека, готовящегося совершить поступок, чреватый тяжкими последствиями. У Серваса участился пульс.
— Слушаю вас.
— Он солгал вам в тот вечер… о своем алиби.
Майор нервно сглотнул.
Она продолжила не сразу — собиралась с силами.
— Мужа не было дома, когда убили ту женщину. И мне неизвестно, где и с кем он проводил время. Если понадобится, я повторю это под присягой. Надеюсь, вы найдете убийцу. До свидания, майор.
Сыщик медленно выдохнул. Проклятье! Нужно сделать несколько звонков. Он представил, какое лицо будет у прокурора Оша, и почувствовал, что жизнь налаживается.
31
Хайзенберг
Сервас любил это чувство близящейся развязки, когда все разрозненные фрагменты дела начинают складываться в общее целое. Барабанный бой в груди. Легкое дыхание. Цокот копыт. Гул победы. Нога на педали акселератора, жаркое марево воздуха миражом колышется на горизонте, под бледно-молочным небом.
Сыщик вспомнил о Сантосе и предстоящей разборке с Генеральной инспекцией. Он знал, что, если быстро раскроет дело, ГИНП вынуждена будет пойти на уступки. Но что будет, если он посадит под замок медиалюбимца, будущего герольда правящей партии, «неприкасаемого»? Что, если они захотят заставить его заплатить за такую дерзость? Конечно, захотят, еще бы им не захотеть! А он взял и поднес им свою голову на подносе, напав на парковке на честного гражданина… Впрочем, сейчас это его совсем не волновало. Главенствовало возбуждение охотника, почуявшего, что лиса попалась в силок.
«Лиса» выглядела неважно. Во время их последний встречи Лаказ проявил бойцовские качества, сегодня же он напоминал нокаутированного боксера. Выглядел потухшим. Он послал собеседнику свою знаменитую улыбку, больше похожую на гримасу: смеялся только рот, глаза — нет. Он выслушал Серваса совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице при известии о предательстве жены.
— Если я правильно помню, майор, — сказал депутат, — вы тоже учились в Марсаке? Язык и античные цивилизации, так? Это были мои любимые предметы. Как и театр. — Лаказ играл с ножом для разрезания бумаги, пробуя острие указательным пальцем. — Вы наверняка помните, что такое hybris…
Сервас не ответил ни «да», ни «нет» и не шелохнулся, молча глядя на Лаказа. Еще одна история о схватке альфа-самцов — у кого больше, чья струя длиннее… На сей раз Лаказ знал, что проиграл, и просто пытался «спасти лицо».
— Любой, кто хотел возвыситься на непомерную высоту, навлекал на себя ревность и гнев богов. Кажется, боги сделали мою жену орудием своей мести… Женщины воистину непредсказуемы.
В этом Сервас был согласен с Лаказом, но показывать этого не стал.
— Ваша жена сказала правду? — строго спросил он.
Они снова встретились в ультрасовременном доме в богатом квартале, выстроенном в сердце леса. Так пожелал депутат, когда майор позвонил в мэрию. Госпожа Лаказ поздороваться не вышла… Солнце проникало в комнату через жалюзи, освещая черные стены, завешанные фотографиями «во славу» хозяина здешних мест.
— Да.
— Вы убили Клер Дьемар?
— Полагаю, я должен напомнить, что вы не можете вести расследование без ордера, а чтобы получить этот ордер, меня должны лишить депутатской неприкосновенности. Кроме того, мне следует немедленно вызвать адвоката, но я отвечу на ваш вопрос: нет, майор, я ее не убивал; я любил Клер, а Клер любила меня.
— Юго Бохановски изложил мне иную версию: по его мнению, Клер собиралась расстаться с вами.
— Неужели? И почему же?
— Клер и Юго были любовниками.
— Вы это серьезно? — искренне удивился депутат.
Майор кивнул. Лаказ нахмурил лоб, на его лице отразилось сомнение.
— Мальчишка выдумывает… Клер никогда мне о нем не рассказывала. А ведь мы строили планы на будущее…
— В прошлый раз вы сами признали, что Клер не хотела, чтобы вы уходили от жены.
— Вы правы. Она не была до конца уверена в собственных желаниях. И не хотела ни о чем слышать, пока Сюзанна в таком… состоянии.
— То есть пока она… жива?
Глаза политика потемнели.
— Скажите честно, Лаказ, вы в последнее время следили за Клер? У вас были сомнения на ее счет?
— Нет.
— Вы знали о ее связи с Юго Бохановски?
— Нет.
— Вы были вместе в пятницу вечером?
— Нет.
Три твердых «нет», три уверенных ответа.
— Где вы были в пятницу вечером?
Вместо ответа — улыбка и непроницаемый взгляд.
— Этого… я не могу вам сказать.
Политик произнес эти слова с улыбкой, в которой была невероятная ирония, словно он внезапно осознал комизм ситуации — и всю ее безнадежность. Сервас вздохнул.
— Черт вас побери, Лаказ! Я буду вынужден обратиться к следователю, и, если вы откажетесь сотрудничать, он наверняка потребует лишить вас депутатской неприкосновенности. Вы губите себя и свою карьеру!
— Ошибаетесь, майор. Вот если я отвечу на ваш вопрос, на моей карьере можно будет поставить крест. Я оказался между молотом и наковальней.
Эсперандье слушал один из лучших, по его мнению, ро́ковых альбомов 2009 года — «West Ryder Pauper Lunatic Asylum» Kaсабьяна, вещь под названием «Fast Fuse». Кто-то постучал в стекло с пассажирской стороны. Венсан убавил звук и открыл дверь.
— Нужно кое-кого повидать, — сказал Сервас, садясь в машину.
— А Марго?
— У входа стоит фургон жандармерии, — Мартен кивнул на синюю машину, стоящую у обочины, на дальнем конце дубовой аллеи, перед лугом, — Самира охраняет тылы, Марго в курсе. Я знаю Гиртмана. Он рисковать не станет — не захочет вернуться в камеру.
— И куда же мы направляемся?
— Езжай.
Они въехали в город, Сервас по-штурмански коротко давал указания своему лейтенанту. После разговора с Лаказом энтузиазма у него поубавилось; он не понимал, почему депутат так упорно отказывается говорить, где был в тот вечер. Что-то тут нечисто. У Лаказа есть веские причины хранить молчание. Убийцы себя так не ведут.
Впрочем, нельзя исключать и другой вариант: Лаказ искушен в этой игре, он политик, то есть лицедей и профессиональный лжец.
— Нам сюда, — сказал Сервас.
Университетский кампус стоял на одном из нависающих над городом холмов. Пять корпусов. Совершенно одинаковых. Они въехали на территорию через невысокие ворота, на которых висела табличка «Университетский городок Филиппа-Исидора Пико де Лаперуза», и припарковались под деревьями. Лужайки между зданиями были пустынны: учебный год на факультете естественных наук закончился, и большинство студентов разъехались. Все вокруг казалось заброшенным. Внешне длинное пятиэтажное здание с рядами широких окон выглядело очень авантажно, но, войдя в холл, они поняли, что красивый фасад — не более чем декорация. На стенах висели плакаты: «Мы платим за жилье — мы требуем положенных удобств», «К чертям тараканов!». Лифта не было. Они пошли по лестнице и убедились в справедливости требований: пластиковые натяжные потолки отклеивались, желтая краска на стенах облупилась, на двери душа висела табличка «Не работает». Сервас заметил на полу парочку резвых тараканов. Коллеги из наркоотдела назвали им номер комнаты. 211. Они остановились перед дверью. Внутри орала музыка. Эсперандье постучал и спросил, придав голосу «молодое звучание»:
— Хайзенберг, чувак, ты дома?
Обитатель комнаты вырубил музыку, и они секунд тридцать гадали, ушел Хайзенберг через окно или нет. Потом дверь распахнулась: на пороге стояла тощая девица в майке и шортах. Крашеные белые волосы с черными корнями торчали в разные стороны. Руки у нее были такие худые, что под загорелой кожей проглядывали кости и вены. Она моргала мутными, какого-то неопределенного цвета глазами, пытаясь разглядеть лица незваных гостей.
— Хайзенберга нет? — спросил Венсан.
— Кто вы такие?
— Сюрприз! — весело провозгласил лейтенант, показал удостоверение и отодвинул блондинку, чтобы войти.
Стены были завешаны фотографиями, постерами, афишами и проспектами. Эсперандье узнал Курта Кобейна, Боба Марли и Джимми Хендрикса, идолов молодого поколения, одержимого свободой и увлекающегося наркотиками — тот еще парадокс… Он сразу опознал пропитавший комнату запах: ТГК, тетрагидроканнабинол, в просторечье — гашиш.
— Так что, Хайзенберга нет?
— А зачем?
— Тебя это точно не касается, — ответил Венсан. — Ты его подружка?
Она одарила их ненавидящим взглядом.
— Вам-то что?
— Отвечай на вопрос.
— Отвалите.
— Только после того, как поговорим с ним.
— Вы не из отдела. — Она не спрашивала — утверждала.
— Нет, из уголовного розыска.
— Позвоните им, они скажут, что Хайзенберга трогать нельзя.
— Откуда тебе знать? Он что, твой дружок?
Девушка не ответила, только посмотрела нехорошим взглядом, а потом объявила:
— Я сваливаю.
Блондинка шагнула к двери, Эсперандье схватил ее за запястье, она ощерилась и до крови расцарапала ему предплечье.
— Черт! Мерзавка меня располосовала!
Венсан схватил девушку за другую руку и сильно сжал. Она отбивалась, как разъяренная тигрица.
— Отпусти, грязный легавый! Убери от меня свои мерзкие грабли, ублюдок!
— Успокойтесь! И заткнитесь, если не хотите, чтобы мы вас «закрыли»!
— Я ничего не знаю! Не имеете права так обращаться с женщиной! Отпустите, дерьмаки!
Она шипела и плевалась, как взбесившееся животное. И в тот момент, когда Сервас собрался помочь лейтенанту, со всего размаха ударилась головой об стену.
— Вы меня ударили! — заорала она. — У меня кровь! На помощь! Насилуют!
Эсперандье попытался закрыть ей рот ладонью, чтобы вопли не взбудоражили немногих оставшихся обитателей здания. Она тут же его укусила. Он дернулся, как от удара электротоком, и размахнулся, собираясь влепить ей оплеуху, но Сервас удержал его руку.
— Нет.
Майор отпер дверь, и девушка немного успокоилась. Ее глубоко посаженные глазки метали молнии, она понимала, что попала в ловушку. Лоб у нее кровоточил, на запястьях остались следы от захвата Эсперандье.
— Мы хотим просто поговорить с Хайзенбергом, — спокойно сказал Сервас.
Девушка присела на край кровати, откинула назад голову и начала промокать кровь на лбу полой майки, выставив напоказ крошечную грудь в лиловом лифчике.
— Что вы хотите ему сказать?
— У нас есть вопросы.
— Я — Хайзенберг.
Сервас и Эсперандье переглянулись. На мгновение им обоим пришла в голову мысль, что девица их морочит, но Сервас понял, что это не так. Наркополицейские не сказали, что Хайзенберг — женщина; они наверняка здорово веселились, представляя, какие лица будут у коллег-соперников, когда они «познакомятся» со строптивым осведомителем.
— Сажайте, я все равно не стану отвечать. У меня договор. Это даже где-то записано.
— Мы о нем и слыхом не слыхивали.
— Да вы что? Мне очень жаль, но это работает именно так, парни. Я беседую только с людьми из наркоотдела. Вы не имеете права так со мной обращаться!
— Вынужден тебя огорчить: правила изменились. Звони куратору, если хочешь. Давай. Пусть он подтвердит… Нам нужны ответы, у тебя больше нет иммунитета, так что одно из двух: либо отвечаешь, либо отправляешься за решетку.
Девушка сверлила сыщиков злыми зелеными глазами, пытаясь понять, не блефуют ли они.
— Звони куратору, кому сказано! — Сервас решил надавить.
Она сдалась.
— Что вам нужно?
— Задать несколько вопросов.
— Каких еще вопросов?
— А вот каких: Поль Лаказ — твой клиент?
— Что-о-о?
— Поль Ла…
— Цыпленочек, я знаю, кто такой Поль Лаказ. Вы что, издеваетесь? Думаете, такой, как он, стал бы рисковать, заправляясь у меня? Вы совсем охренели?
— Кто у тебя покупает? Студенты?
— Не только. Шантрапа из Марсака, элегантные богачки с уродливыми рожами, даже рабочие: в наше время кокаин демократизировался — как гольф.
— Ты небось хорошо успеваешь по социологии, да? — съязвил Эсперандье.
Она даже взглядом его не удостоила.
— Как у тебя все устроено? — спросил майор. — Где ты держишь товар?
Она объяснила, что ей помогает «кормилица», так полицейские называют человека, который соглашается брать на хранение товар. Как правило, на такой риск идут нарики в обмен на несколько доз. «Кормилица» Хайзенберга наркоманкой не была: восьмидесятитрехлетняя дама жила одна в собственном доме, и дилерша раз в неделю забегала к ней поболтать.
— У тебя есть список клиентов? — продолжил допрос Сервас.
— Что? — Она вытаращила глаза от изумления. — Нет, конечно!
— Знаешь Марсакский лицей?
Она взглянула на него с подозрением.
— Ну-у…
— Среди твоих клиентов есть лицеисты?
Она кивнула, и Сервас угадал вызов в ее взгляде.
— Угу.
— Что? Не слышу…
— Не только лицеисты…
Мартен ощутил холодок возбуждения.
— Преподаватель? С какого факультета?
Она даже не пыталась скрыть торжествующую улыбку.
— Вот именно, преподаватель. Из Марсака. Из лицея для избранных. Не ожидали?
Сервас смотрел ей в глаза, прикидывая, не блефует ли она.
— Имя! — потребовал он.
— Ну уж нет. Я не стукачка!
— Да что ты! А как же договор с наркоотделом?
— Это совсем другое! — оскорбилась дилерша.
— Знаешь Юго Бохановски?
Она кивнула.
— Давида Жембо?
Тот же ответ.
— Назови имя преподавателя. — Мартен гнул свою линию.
— Не могу, дружок.
— Все, с меня довольно… Ты отнимаешь у меня время… В наркоотделе на тебя есть дело — толстое, как том Талмуда. На сей раз судья не будет таким снисходительным: стоит нам позвонить — и он тебя упечет на… в общем, не на один день.
— Ладно, будьте вы прокляты! Ван Акер.
— Что ты сказала?
— Франсис ван Акер. Так его зовут. Уж не знаю, что он преподает в лицее. Тип с бородкой, воображает, что он — пуп земли.
Сервас молча смотрел на девушку. Франсис… Как ему раньше не пришло в голову?
Их четверо в машине. Они едут очень быстро. Слишком быстро. Ночь. Дорога петляет по лесу, стекла опущены. Ветер ерошит им волосы. Марианна сидит рядом с ним на заднем сиденье, он вдыхает клубничный аромат ее шампуня. Фредди Меркьюри спрашивает, кто хочет жить вечно, а Стинг интересуется, любят ли русские детей. За рулем Франсис.
Четвертый — это наверняка Джимми, а может, Луи, Сервас уже не помнит. Они с Франсисом болтают ни о чем, смеются, переругиваются. Они пьют пиво, они выглядят радостными, бессмертными и хмельными. Франсис слишком разогнался. Как всегда. Но на сей раз они взяли его машину. В свободной руке, как по волшебству, появляется косячок; он протягивает его Джимми, и тот, глупо хихикнув, затягивается дымом. Сервас чувствует, как напряжена Марианна. На ней митенки со стразами — она не надевает их только летом, — теплые пальцы переплетаются с пальцами Мартена, их руки подобны звеньям цепи, которую никто не сможет разорвать. Сервас наслаждается этими мгновениями счастья, сидя в полумраке салона на заднем сиденье: они — он и она — единое целое, и неважно, что Франсис так гонит, а в машине холодно. Свет фар выхватывает из темноты стволы деревьев, лента дороги стремительно разматывается, в салоне пахнет травой и ароматами ночи. Из радиоприемника несется голос Питера Гэбриела, он заливается соловьем о Кувалде. Внезапно Марианна прижимается губами к уху Серваса и шепчет:
— Если нам суждено умереть сегодня вечером, хочу, чтобы ты знал: никогда прежде я не была так счастлива.
Он чувствует то же самое и думает, что их сердца бьются в унисон и что такого счастья, как в эти дни, наполненные любовью Марианны, чувством дружбы, беззаботностью и благословенным ощущением молодости, ему больше испытать не доведется. Потом он случайно ловит в зеркале взгляд Франсиса. Дымок от косячка скручивается в тонкий жгут у него перед глазами. В глазах Франсиса — зависть, ревность и неприкрытая ненависть. Мгновение спустя он подмигивает, улыбается, и Мартену кажется, что ему все почудилось.
Сервас заглушил двигатель в центре города. Всю вторую половину дня сыщик размышлял. Он никак не мог абстрагироваться от того, что сказала о Франсисе Марианна. Она утверждает, что бог не наделил их друга никакими талантами и что он всегда завидовал дару Серваса. Мартен как наяву увидел их тогдашнего преподавателя литературы: этот элегантный седовласый человек всегда носил рубашки в тонкую полоску, шелковые шейные платки и шелковый носовой платок в кармашке пиджака. Они с Сервасом часто и подолгу разговаривали после занятий и даже на переменах, а Франсис зубоскалил и утверждал, что старый профессор ищет общества Мартена вовсе не из-за интеллектуального родства душ.
Мартену ни разу не пришла в голову мысль, что ван Акером движет зависть: Франсис всегда находился в центре внимания окружающих, у него был свой узкий круг почитателей, так что завидовать, по логике вещей, должен был Мартен.
Слова Марианны звучали у него в мозгу: «Твой лучший друг, альтер эго, брат… он хотел одного — отнять у тебя то, чем ты больше всего дорожил…» Да, Сервас ненавидел Франсиса за то, что тот отбил у него любимую женщину, но все равно считал их дружбу… священной. Видимо, ван Акер чувствовал то же самое, иначе не сказал бы пять дней назад: «Ты был моим старшим братом, моим Симором… В тот день, когда ты пошел работать в полицию, мой брат покончил с собой — так я это ощутил». Что это, ложь? Неужто Франсис ван Акер и впрямь так завидовал тем, кто талантливее, одареннее или красивее его, что жаждал отомстить? Возможно ли, что его саркастический ум скрывал глубинный комплекс неполноценности? Что он манипулировал Марианной и соблазнил ее только ради того, чтобы потрафить своему чувству ущербности, зная, как она уязвима? Гипотеза слишком абсурдна, чтобы рассматривать ее всерьез.
Марианна… Почему она не звонит? Ждет, что он первым наберет номер? Боится, что Сервас истолкует ее звонок как попытку манипулирования, ведь он может вытащить Юго из тюрьмы? Или дело в чем-то другом? Мартен не находил себе места от беспокойства. Он хотел как можно скорее увидеть Марианну, ему было плохо без нее: это чувство было сродни ломке… Сервас не забыл, чего ему стоило излечиться от Марианны, но уже раз десять готов был набрать ее номер и десять раз останавливал себя. Почему? Одному богу известно… А как вписывается в общую картину Элвис? На него покушались, он на грани жизни и смерти, но собирает последние силы и просит Серваса покопаться в его прошлом. И, наконец, Лаказ. Он играет в молчанку и не желает говорить, где находился в пятницу вечером. У депутата был мотив и не было алиби… Лаказа уже четыре часа допрашивали — как свидетеля — в кабинете судьи, но господин депутат хранит самоубийственное молчание… Элвис, Лаказ, Франсис, Гиртман: персонажи этой драмы водили вокруг него хоровод, как будто играли в жмурки. Он стоял в центре, с повязкой на глазах и вытянутыми вперед руками, и должен был определить убийцу на ощупь.
Сервас вылез из джипа, запер дверь и пошел по маленькой улочке, застроенной внушительными буржуазными домами, стоящими в садах. Вдоль тротуаров было припарковано много машин. Одно место Сервас нашел, но его не устраивало соседство с уличным фонарем.
Он вернулся в центр города, отыскал магазин рыболовных принадлежностей и успел войти в него до закрытия. Старик-продавец бросил на сыщика задумчивый взгляд, услышав, что ему требуется удилище — неважно, с катушкой или без, но достаточно жесткое и длинное. В конце концов Мартен покинул магазин с телескопической удочкой из фиброволокна, собирающейся из шести частей и достигающей четырех метров в длину.
Майор вернулся на место, неся удочку на плече, прошел вдоль тротуара, косясь вправо и влево, остановился под фонарем и ударил — дважды, коротко и сильно. Лампа разбилась со второй попытки. Операция заняла не больше трех секунд, после чего Сервас удалился — как ни в чем не бывало.
Через пять минут джип был припаркован на нужном месте; оставалось молиться, чтобы никто ничего не заметил. Темнота медленно обволакивала улицу, в домах стали зажигаться окна.
Франсис ван Акер жил в большом доме в форме буквы «Т», выстроенном в начале прошлого века. Сервас угадывал его очертания сквозь сосны и густую листву ивы. Дом ван Акера стоял на небольшом пригорке и подавлял соседние строения своей массивностью. В тройном эркере второго этажа, на правой стороне дома, горел свет. Эркеры нависали над зимним садом в стиле барона Османа — с колоннами, сводчатыми элементами и зубчатой резьбой из кованого железа.