Глава 12
— Не беспокойся, — сказала я. — У меня всего лишь один совсем простой вопрос. Известно, что ты подружился с Бренданом. Мне нужно связаться с ним, и хотелось бы знать, не можешь ли ты сказать мне, где он.
Сиглуфьордюр,
— Зачем?
Рождественский сочельник 2008 года
— Счастливого Рождества, командир! — радостно крикнул Томас и вышел на мороз.
— Что ты понимаешь под «зачем»? Это так сложно?
Ари собирался ответить, но услышал, как закрылась дверь; нет смысла произносить рождественские поздравления, которые услышит только он, решил Ари. Он сидел один за компьютером в полицейском участке. На стенах были развешаны красно-белые бумажные гирлянды, а у входа стояла пластиковая рождественская елка, украшенная дешевыми безделушками, — таким было Рождество в полицейском участке.
А может быть, этого и достаточно — участок ведь не место, куда на праздник устремляется весь город. Ари был единственным, кто должен был здесь присутствовать, начиная с полудня в канун Рождества до полудня самого Рождества. Это будет одинокая, но хорошо оплачиваемая смена; сверхурочные работы приветствуются. Он напомнил себе, что при нынешнем состоянии страны он должен быть благодарен за то, что вообще имеет работу.
— Ты говорила, что я должен провести расследование по его поводу. С какой целью? И что? Убийство? Зачем он нужен тебе?
И все же не такого Рождества он ждал, первого Рождества после того, как они с Кристиной решили соединить свою судьбу. Впрочем, иногда ему казалось, что с их будущим не все еще ясно. Он перебрался в другой город, но она ехать с ним не пожелала. То, что она продолжала жить в его маленькой квартирке в Рейкьявике, тоже не было большим утешением. Его квартиру вряд ли можно было считать сейчас домом, как и Сиглуфьордюр — домом Кристины.
Ему хотелось послать письмо ей, позвонить, но что-то останавливало. Она сама должна позвонить ему. Ведь это он сидел сейчас одинокий и забытый в далеком городе, вдали от всех, кого он любил.
— Ты что, его портье? Мне просто нужен его адрес. Повисло молчание.
Окруженный гирляндами.
Снег за окном валил непрерывно. Ари по очереди смотрел то на снег, то в компьютер. Один раз вышел на тротуар, чтобы подышать свежим воздухом — воздух здесь был чище, чем в Рейкьявике, в этом не было никаких сомнений, — и немного расчистил снег перед входом. Ему не очень хотелось в первый день Рождества выходить отсюда через окно, так же как не хотелось просить чьей-то помощи, если бы вдруг поступил вызов.
— Хорошо, — наконец сказала я. — У меня кое-что из его вещей, которые он оставил в квартире, где жил.
Ари вспомнил слова Томаса.
Здесь никогда ничего не происходит.
— Твоей квартире?
Дни, по правде говоря, действительно были однообразными — патрулирование и пустяковые вызовы. Единственный серьезный инцидент был связан с несчастным случаем в море, когда матрос на борту корабля сломал ногу. И Ари получил задание опросить членов экипажа. Он сделал все возможное, чтобы записать подробности аварии, но далось ему это с трудом. Он подозревал, что команда намеренно старалась использовать побольше морских терминов, которые сбили бы с толку парнишку с юга, не имеющего опыта работы на борту корабля. Но Ари не стал идти у них на поводу, прося объяснений.
Он посмотрел в окно, тишина и покой воцарились над городом.
— Любой квартире.
Накануне, в День святого Торлака, он посетил маленькую книжную лавку и купил только что вышедший роман, который был в списке его рождественских желаний. Собственно говоря, этот список существовал только в его голове, и даже Кристина не могла угадать, что в нем было, когда купила ему книгу на прошлое Рождество. Его родители всегда дарили ему на Рождество книгу. Исландская традиция читать новую книгу в канун Рождества и в ранние утренние часы была важна в доме его семьи. Когда родители умерли и в тринадцать лет он остался сиротой, то переехал жить к бабушке. С тех пор он стал покупать себе на Рождество книгу, которую особенно хотел прочитать.
— Каким образом они оказались у тебя?
— Тебе не возбраняется сходить сегодня домой часов в шесть и поужинать, при условии что ты возьмешь с собой телефон, — сказал ему Томас.
— Что происходит? — спросила я. — Какое тебе-то дело до всего этого?
Дома Ари ждали все те же четыре стены и тишина. Поэтому ему не пришлось долго ломать голову, чтобы решить, что никакой необходимости тащиться домой нет. Утром он приготовил традиционный исландский рождественский ужин — копченую свинину, обернул ее фольгой и положил в пакет, добавив две банки рождественского эля, большую белую свечу, новую книгу и взятые в библиотеке музыкальные диски.
В этом году он не получил никаких рождественских подарков, даже от Кристины. Он попытался думать о чем-то другом, но его мысли все время возвращались к Кристине, и он чувствовал необъяснимую жгучую обиду. По правде говоря, он тоже не послал ей подарка. Он знал, что совершил ошибку, бросив ее одну, не обсудив с ней свою работу, но гордость не позволяла ему это признать. Они не разговаривали с тех пор, как он сказал ей, что не сможет приехать в Рейкьявик на Рождество. Ему было стыдно, что он ее подвел, и он боялся, что она все еще злится на него. В глубине души он надеялся, что она сделает первый шаг, свяжется с ним и скажет, что все будет хорошо.
— Не знаю, что происходит с тобой, Миранда, но думаю, что ты должна бросить это и отойти в сторону.
Весь день он ждал почты, надеясь, что она пришлет ему небольшой подарок или рождественскую открытку. Наконец в почтовый ящик что-то бросили, единственную рождественскую открытку. Ари нетерпеливо разорвал конверт, сердце его стучало.
— Мне нужен его адрес.
Черт!
Это была открытка от друга детства. Ничего от Кристины. Он попытался подавить разочарование и порадоваться тому, что его старый друг вспомнил о нем.
— Ну а я не собираюсь давать его тебе.
Время от времени он брал в руку телефон, внутренний голос нашептывал ему, что надо забыть о ссоре, позвонить ей и пожелать счастливого Рождества. Но он боялся ее холодного ответа. Лучше не звонить, чтобы не быть разочарованным.
* * *
Опять пауза.
Томас поправлял галстук перед зеркалом. Глаза у него были уставшими и грустными.
Он не понимал, почему его жена хотела переехать на юг.
— Я передам ему, чтобы он позвонил тебе. Если буду говорить с ним.
Совершенно не понимал. Он что-то сделал не так?
Они были женаты уже тридцать лет. Осенью она стала намекать, что хочет уехать из Сиглуфьордюра. Перебраться на юг, поступить в университет и снова начать учиться. Она сказала, что он мог бы присоединиться к ней в Рейкьявике, если бы захотел. Для него это было безальтернативно — он не хотел уезжать из Сиглуфьордюра и не хотел бросать свою работу. Надеялся, что она передумает, но это было маловероятным.
— Спасибо.
— Разводиться, что ли? Ты хочешь развода?
— Нет… Я хочу, чтобы ты поехал со мной. — Ее тон ясно давал понять, что у него не было решающего голоса в этом вопросе. — Мне нужны перемены.
— И больше не звони мне.
А ему не нужны перемены.
Они обсудили это с мальчишкой, с их Томми, вообще-то, он не такой уж и мальчишка. Взрослый парень, пятнадцать лет, с осени будет учиться в гимназии в Акюрейри. Их старший давно уехал, десять лет назад, — к ним, на север, заезжал редко.
Я положила телефонную трубку. Все идет не слишком удачно.
Она согласилась подождать до весны, потом поедет в Рейкьявик.
Нужны перемены.
Он понял, что она никогда не вернется.
Томми уедет в школу — и он останется один.
Он попробовал сосредоточиться, стоя у зеркала, галстук был слишком коротким. Снял его, попробовал надеть еще раз.
Чертов галстук.
ГЛАВА 35
Она подарила его на Рождество в прошлом году.
Она никогда не вернется.
* * *
Часы показывали пять с небольшим, когда в полицейском участке зазвонил телефон. Ари вздрогнул.
Почему телефоны звонят всегда в то время, когда принимаешь ванну? Я решила не подходить к телефону вообще, но он продолжал звонить настойчиво до тех пор, пока я не завернулась в слишком маленькое полотенце и не направилась в гостиную, когда он как раз и замолчал. Я выругалась и вернулась в ванную, где с радостью снова шагнула в теплую пенистую воду и погрузилась в нее. И в этот момент телефон зазвонил снова. На этот раз я добралась до него значительно быстрее, оставляя за собой мокрые следы.
В комнате до этого момента царила полная тишина, никаких звуков, кроме гудения компьютера и тиканья часов на стене. Им стала овладевать клаустрофобия, она становилась все больше по мере того, как усиливался снегопад за окном. Словно боги погоды пытались построить вокруг здания стену, через которую он никогда не смог бы пробраться. Ари видел, как все вокруг тускнеет, и внезапно обнаружил, что ему тяжело дышать. Это чувство быстро прошло. Он с надеждой подумал, не Кристина ли это, когда услышал звонок телефона, нарушивший тишину.
— Алло?
Посмотрел на свой мобильник. Дисплей был черным. Значит, звонил не его личный, а служебный телефон, лежавший на столе.
Здесь никогда ничего не происходит.
Возникла короткая пауза, во время которой я безошибочно определила, кто был на другом конце провода. Я вздрогнула и более плотно завернулась в полотенце.
Ари подошел к столу.
— Полиция.
— Мирри?
Тишина.
Услышав этот голос, уже от того, что было произнесено это одно-единственное слово, я почувствовала знакомое тошнотворное отвращение. Словно неожиданно воздух стал удушливым и грязным, и невозможно стало дышать. На лбу выступил пот, я вытерла его уголком полотенца.
Но было ясно, что кто-то там есть. Ари посмотрел на номер, который высветился на дисплее. Звонок с мобильного.
— Алло?
— Да.
— …он…
— Это я.
Тихий шепот, невозможно определить возраст и пол говорившего.
Ари охватило беспокойство. Он не мог сказать, объяснялось это телефонным звонком или снегом за окном.
— Что тебе нужно?
Кончится когда-нибудь этот снег?
— Алло? — повторил он, приложив все усилия, чтобы голос был громким и авторитетным.
— Что мне нужно?
— …мне кажется, он хочет убить меня…
Ари почувствовал в голосе страх. Страх и отчаяние. Или не так? Может, это его собственный ужас, его собственная боязнь закрытого пространства и одиночества мерещится ему в голосе позвонившего?
— Подожди-ка…
— Что?.. Что вы говорите?
Связь прервалась. Он решил перезвонить. Ответа не было. Проверил по базе номер, тот был ни за кем не зарегистрирован, просто сим-карта, которую кто-то купил в магазине, может быть, в Сиглуфьордюре, а может, и в любом другом месте.
— Что тебе нужно, думаю я.
Ари не знал, что надо делать в этой ситуации. Подождал. Еще раз перезвонил.
На этот раз ему ответили.
— Я не…
Тот же самый свистящий шепот.
— Простите… Мне не следовало… Простите.
— Или что у тебя есть для меня?
Связь прервалась.
Ари в растерянности посмотрел в окно.
Я сжала трубку и не отвечала.
Чертова темнота.
«Звони мне, если что», — сказал Томас перед уходом, в его голосе были слышны угрызения совести из-за того, что он оставлял новичка одного на Рождество в полицейском участке.
— Мне только что позвонил Роб, — продолжал он. — Я слышал, что ты разыскиваешь меня.
Половина шестого. Томас, вероятно, еще не успел переодеться к торжеству. Этот человек спокойно относился к жизни и никогда не спешил, в том числе и во время рождественских праздников.
Что-то вроде стона вырвалось у меня.
Черт побери! Ари взял мобильник и позвонил Томасу.
— Алло? — прогрохотал в трубке знакомый бас.
— Ты хочешь видеть меня?
— Томас? Это Ари… Прости, что звоню тебе в такой момент…
— Привет, привет! — ответил Томас, в голосе его была печаль. — Рождество начнется не раньше, чем ты к нему подготовишься, а мы все еще заворачиваем подарки. Хуже то, что пастор начинает службу ровно в шесть, и мы успеем только к середине. — Он невесело засмеялся.
— Нет.
— Нам поступил странный звонок, и я не знаю, что делать, — сказал Ари. — Звонивший, он или она, прошептал, что ему угрожает опасность или что-то вроде того… Потом, когда я перезвонил, оказалось, что это ошибка…
— Ты хочешь отдать мне что-то? То, что я оставил. Хотелось бы мне знать, что это может быть.
— Не ломай себе голову из-за ерунды, — произнес Томас совсем по-другому, усталым голосом. — Мы постоянно принимаем такие звонки, нас любят разыгрывать — это чья-то шутка… Детишки благословенные. — Он помедлил и потом продолжил: — А затем он — или она — сказал, что пошутил, когда ты отзвонился, так?
— Так, ничего.
— Да… Да, вроде того.
— Тогда не беспокойся об этом. Это проклятие — дежурить на Рождество. Есть люди, у которых нет совести. Что ж, Преподобный, разве тебе не о чем больше подумать? Над проповедью там или трактатом… — И он снова натянуто засмеялся.
— Должно быть, это важно, если ты так беспокоишься. М-м-м, Мирри?
Ари тоже попытался улыбнуться, чтобы избавиться от неприятного впечатления, которое оставил у него шепот по телефону.
— Ну да… Мой привет семье.
— Книга, — пролепетала я.
— Передам.
— И счастливого Рождества! — добавил Ари, но Томас уже отсоединился.
— Книга? Какая это может быть книга? — Он подождал ответа, но так как я не отвечала, сказал: — Может быть, книга просто предлог? Ты просто не можешь отстать от меня, да?
Ари взял книгу, которую купил накануне, несмотря на обещание, которое он дал себе, не трогать ее до ужина. Он старался растягивать свои маленькие удовольствия, чтобы держать скуку под контролем. Ари прочитал несколько страниц, но понял, что смысл ускользает от него. Не в силах сосредоточиться, он встал и вышел наружу, на снег, и стал смотреть на горы. Чтобы пробиться через них, человек проложил сквозь них тоннели и сделал еще больше в борьбе с природой, соорудив мощные преграды на пути снежных лавин, настолько грандиозные, что казалось, их строили тролли, а не люди. Но победить снег и тьму было невозможно. Ари поднял лицо к небу и закрыл глаза, позволяя легким снежинкам оседать на его коже, одной за другой. Изнутри раздался звук телефона, и на этот раз не было сомнений, что он исходил от его собственного мобильника, а не от рабочего. Текстовое сообщение.
Кристина?!
На какое-то мгновение все погрузилось в туман.
Он стер с лица снег и в мокрых ботинках, из-за которых чуть не поскользнулся, бросился к столу. Старый, из светлого дерева, стол, вероятно, был самым элегантным предметом мебели в этом безрадостном полицейском участке. Его телефон лежал на столе; мигающий красный огонек означал, что его ждет сообщение. Этот крошечный огонек был сейчас более желанным, чем любая рождественская иллюминация.
— Перестань паясничать, — сказала я. — Это я. Рядом никого нет. Ты знаешь, что мне известно о тебе. Ты знаешь, и я знаю, что ты знаешь… Каждый час, каждый день я думаю о том, что ты сделал с Троем и Лаурой и Кэрри, и если ты думаешь…
Ари мгновенно забыл все телефонные разговоры, шепчущий голос, свои страхи и неуверенность. Он схватил мобильник и открыл сообщение.
— Тихо, — сказал он успокаивающим тоном. — Тебе нужна помощь. Роб тоже так думает. Он очень озабочен твоим поведением. Он говорит, что, по его мнению, существует термин для того, что происходит с тобой. Для твоего синдрома.
Первой реакцией было разочарование. Не Кристина…
Номер был незнакомый. Ари с удивлением прочитал:
— Синдрома? Я просто хотела послать тебе эту чертову книгу!
«Счастливого Рождества! Желаю получить удовольствие от дежурства!»
— Книгу, — сказал он. — Конечно. Ту, название которой ты никак не можешь запомнить?
Под поздравлением стояла подпись отправителя: Угла.
Угла?
— Дай мне свой адрес и потом катись куда угодно.
Угла не забыла послать ему рождественское послание, в то время как Кристина этого не сделала. Его раздражение из-за Кристины — ее непримиримости — постепенно уступило место восторгу от послания Углы, и мысль о ней вызвала у него улыбку.
— Я так не думаю.
Она, вероятно, была сейчас дома с родителями, готовилась к Рождеству и все же вспомнила о нем. Он послал ей ответное письмо с благодарностью и тоже пожелал счастливого Рождества. Когда он снова открыл книгу, то неожиданно обнаружил, что ему стало легче сосредоточиться.
Можно было услышать, как он улыбается.
— Господи! — сказала я, захлебываясь от ярости. — Послушай…
* * *
Но говорила напрасно, на другом конце никто не отвечал. Брендан просто положил трубку. Я уставилась на телефонную трубку у меня в руке, затем грохнула ее на телефонный аппарат.
Церковные колокола возвестили наступление праздника, и звон эхом разнесся по городу. Ари отложил книгу, достал свечу из сумки, поставил ее у окна и поднес спичку к фитильку. Затем отодвинул груды бумаг, чтобы освободить место для еды, и налил в стакан рождественского эля. Его мысли обратились к матери, которая на Рождество всегда готовила копченую свинину и включала одну и ту же музыку на старой пластинке, прежде чем о Рождестве возвещали колокола, которые звучали по радио в начале общенациональной трансляции рождественской мессы.
Ари вынул компакт-диск из сумки и поставил его в старый, но исправный плеер, который был в участке. Прибавил громкость прежде, чем заиграла музыка. Он точно знал, что хотел услышать: ларго из «Зимы» Вивальди.
Снова забралась в остывшую ванну. Пустила горячую воду и, зажав нос, скользнула в нее. Слушала шум воды в трубах и биение собственного сердца. Страшно разозлилась и готова была разорваться на части.
Наступило Рождество.
Вынырнула, чтобы вдохнуть воздух, с мыслью, которая заставила меня выскочить из ванны и побежать обратно к телефону, оставаясь совершенно голой, скользя ногами по полу, низко пригибаясь, проходя мимо окна, чтобы никто не смог увидеть меня. Набрала 1471 и ждала, чтобы робот назвал мне номер телефона, с которого мне звонили. Забыла взять ручку и бумагу, поэтому пришлось держать цифры в голове и нараспев повторять их, пока я рылась в ящиках в поисках ручки и бумаги. Бегло записала их па случайной игральной карте, которая мне попалась, ином снова набрала 1471, просто для того, чтобы проверить их.
Глава 13
Мобильник в кармане ее плаща… почему она не воспользовалась им? Почему потихоньку не позвонила в полицию? Нужно было набрать три цифры… Черт! Но думать об этом было слишком поздно, телефон уже звонил — в кармане плаща, невероятно громко.
Это был номер 7852. Где же это могло быть? Где-то на юге Лондона, возможно. Это был не тот код, по которому я звонила часто, совершенно точно. Прошмыгнула на четвереньках под окном, затем пошла в спальню, вытащив по пути пробку из ванны. Надела хлопчатобумажные брюки с пузырями на коленях и свободную кофту и начала листать адресную книгу в поисках этих четырех цифр, пытаясь выяснить, в какой части Лондона находился сейчас Брендан. Должен же быть более рациональный способ найти их… Нашла телефонный справочник и, водя пальцем вниз по цифрам и строчкам имен, стала искать код района. Перед глазами уже все расплывалось от прилагаемых усилий, но все же я нашла то, что искала: Брекли.
Он решительно отдернул острое лезвие от ее шеи, задев кожу, она непроизвольно схватилась рукой за рану и поняла, что там лишь царапина.
Он вынул телефон из кармана, посмотрел на него и показал ей дисплей. От мужа, который хотел поговорить с ней перед посадкой в самолет.
Что же теперь? Не могла же я бродить по Брекли в поисках Брендана… Может быть, позвонить по этому номеру телефона и… ну и что же тогда? Еще раз поговорить с Бренданом? Нет, так поступить я не могла; даже простая мысль об этом заставила меня вздрогнуть. Налила себе большой бокал красного вина и затем повернулась к своему микрокомпьютеру типа лэптоп. Две минуты, две программы поиска, и передо мной уже название «Крэбтриз», кафе в Брекли. Похвалила себя за свою настойчивость и выпила глоток красного вина, которое оказалось довольно кислым. Посмотрела на часы: 7.35.
Она попросила передать ей телефон — сказала, что муж станет беспокоиться, если она не ответит.
Сейчас мне уже известно, что это кафе. Можно рискнуть и набрать номер. Я звонила и звонила, а когда была уже готова положить трубку, кто-то ответил:
Она прекрасно знала, что это неправда, — муж звонил ей по мобильнику, а не по их стационарному телефону, потому что прекрасно знал, что если она ляжет спать, то на мобильном телефоне отключит звук.
Мужчина помедлил, пытаясь понять, говорит ли она правду. Мобильник продолжал звонить, казалось, каждый звонок был громче предыдущего.
— Да?
Затем он посмотрел на нее и неторопливо сунул телефон в карман своей кожаной куртки.
— Это «Крэбтриз»?
Снова спросил про код на сейфе и получил тот же ответ.
— Да. Это платный телефон. Нужен кто-нибудь?
Он стоял неподвижно, не сводя с нее глаз, и вопросов не задавал.
— О, вы можете назвать мне время работы кафе?
Глава 14
— Что?
Сиглуфьордюр, четверг,
— Время, когда кафе открыто.
8 января 2009 года
— Точно не знаю, раньше здесь никогда не был. Оно только что открылось, я и подумал: зайду-ка я… С восьми утра до девяти вечера — вот что написано на объявлении у входа.
Угла сидела на старом кухонном стуле с изношенной желтой обивкой. Затем она медленно поднялась и молча посмотрела прямо в глаза мужчине, который стоял рядом. В его густых черных волосах еще не было седины, хотя на вид ему было лет сорок. Угле казалось, что в выражении его лица есть что-то странное; глаза у него всегда были немного прищуренные и как бы говорили в одно и то же время: «Иди сюда!» и «Не подходи ко мне!». Угла немного приблизилась к нему, он притянул ее к себе и страстно поцеловал.
— Хорошо, спасибо.
Ульвюр, режиссер спектакля, захлопал, и звук аплодисментов прокатился по залу.
— Впрочем, это и не бар.
— Прекрасно. Я думаю, что к субботе мы будем готовы.
— Нет?
Было уже поздно, а репетиция шла с пяти часов.
— Посмотрим, что получится, — тихо, но твердо сказал на балконе Хрольвюр, руководитель «Актерского содружества», который сидел там вместе с Пальми, автором пьесы, наблюдая за репетицией. — Посмотрим, что получится, — повторил Хрольвюр.
— Здесь не подают спиртные напитки, только капуччино, выпечку, кондитерские изделия и травяные чаи со вкусом соломы.
Угла и Карл все еще стояли на сцене в ожидании дальнейших указаний режиссера. Замечание Хрольвюра, казалось, его обескуражило.
— Спасибо.
Репетиция проходила в театре на Адальгата, там же, где будет показан спектакль. В фойе на стене висели старые плакаты, черно-белые афиши первых спектаклей «Актерского содружества», начиная с момента его основания — середины прошлого столетия.
— И вегетарианские блюда. Растительные.
От главного входа можно было через коридор войти в зрительный зал, где располагалась сцена, по левую сторону от нее шла лестница на балкон. В зале рядами стояли стулья, все было готово к субботнему спектаклю.
* * *
— Ты оказал мне очень большую помощь…
Карл быстро спустился со сцены. Он постоял, ожидая, когда режиссер объявит о конце репетиции. Не стоило обижать его накануне премьеры. Ульвюр, бесспорно, наслаждался тем, что он главный, что спектакль — его детище. Единственным человеком, который не высоко ценил его авторитет, был руководитель «Актерского содружества», сидевший во время всех репетиций на балконе, наблюдая за происходящим и бросая короткие критичные замечания.
— Люцерна. Всегда считал, что только коровы едят люцерну.
Если Ульвюру нравилось руководить, то Карлу — стоять на сцене, ощущая себя звездой, в лучах рампы, под шум аплодисментов, сверху вниз взирая на зрителей. Главная мужская роль в спектакле давала ему все это в избытке.
Карл вынул из кармана мобильник и послал сообщение Линде, которая ждала его дома: «На репетиции, еще около часа. Увидимся вечером». Это было рискованно, но он чувствовал себя лучше всего именно тогда, когда рисковал.
Он и Линда приехали на север полгода тому назад и поселились на Тормодсгата. Сняли квартиру там, где им посоветовали работники больницы, куда Линда устроилась медсестрой.
Я ни на минуту не прекращала думать. Вылила вино в раковину, надела хлопчатобумажную куртку и пошла. До Брекли метро не было, поэтому поехала туда на машине, вечер располагал к этому. Небо было золотое, даже пропыленные дома выглядели более приятно в его отблесках.
Карл не получил ответа от Линды. Она была на дежурстве и в таких случаях обычно не отвечала. С другой стороны, хороший повод отбояриться репетицией, если ей вдруг захочется позвонить ему, а он не ответит. Потом он с улыбкой набрал еще одно сообщение, уже не Линде.
«Крэбтриз» находилось ближе к более дорогой части торгового ряда, между магазином, где продавали свечи и ветряные колокольчики, и бумагой, где продавали хлеб, «выпеченный точно так, как его выпекали римляне». Я проехала мимо кафе, потом нашла место, чтобы припарковать машину, всего в нескольких минутах хода от кафе, на случай если рядом появится Брендан.
— Я думаю, на сегодня хватит, — сказал Ульвюр, как положено в таких случаях, строгим голосом. — Увидимся завтра. Будем работать весь вечер. Чтобы довести все до идеала. — И еще раз повторил с ударением: — До идеала.
Карл поспешно попрощался со всеми и нырнул в темную зимнюю ночь.
Я медленно прошла вдоль здания, подняв воротник куртки, ощущая себя вопиюще заметной — абсурдная и неуклюжая пародия, на взгляд простого обывателя. Я представляла себе, что Брендан сидит около окна и наблюдает, как я прошаркаю мимо. Я бросила несколько беглых взглядов через стекло, но не увидела его. Затем я повернулась вокруг, прошлась еще раз мимо кафе. Оно практически было пустое, казалось, что там нет Брендана.
* * *
Пальми сбежал по лестнице с балкона и встретил Ульвюра, выходившего из зала. Оба они, оказавшись на пенсии, нашли для себя новое приложение сил в деятельности «Актерского содружества». Раньше Пальми был школьным учителем, а Ульвюр работал в системе Министерства иностранных дел.
Я вошла внутрь. Ярко освещенное, воздух насыщен ароматом кофе, ванилина, кондитерских изделий и трав. Я заказала грушевый сок (с намеком на имбирь) и блины, все это взяла с собой в угол. Что же я буду делать, если он войдет именно сейчас? Мне нужно было бы купить большую газету, чтобы спрятаться за ней. Можно было бы вырезать в ней дырочку и смотреть через нее, или что-нибудь в этом роде. Даже поставленная раскрытая книга и то была бы лучше, чем просто так сидеть, выставленной напоказ. Но здесь было тепло и чисто, воздух пропитан ароматными запахами, на какое-то мгновение я позволила себе расслабиться. Я устала так, что не чуяла под собой ног, казалось, никакой сон не смог бы снять эту усталость. Положила голову на руки, сложенные вместе, и смотрела через щелочки между пальцами на улицу. Люди проходили мимо, мужчины и женщины шли куда-то, шагая целеустремленно. Никаких признаков появления Брендана.
— Почему бы нам не посидеть где-нибудь и не обсудить наши дела? — спросил Ульвюр. Он посмотрел на спускавшегося по лестнице Хрольвюра и решил подождать его. — Хрольвюр, может быть, пригласит нас к себе; выпьем немного, заодно и хорошенько поговорим. — Он улыбнулся и перешел на шепот: — Или хорошенько выпьем и немного поговорим!
Через полчаса, проведенных за блином, который я откусывала маленькими кусочками, и грушевым соком, который я пила маленькими глотками, ж расплатилась и спросила молодую женщину за стойкой, в какое время они закрываются.
— К сожалению, я не могу, — печально ответил Пальми. — В этот раз не могу, завтра ко мне приедут гости.
— В девять, — ответила она.
— Гости?
У нее были шелковистые светлые волосы, собранные в пучок и закрученные узлом на макушке, наметившиеся морщинки на переносице, приятная, искренняя, приветливая улыбка. Она взглянула на часы на изящном запястье:
— Да, немолодая дама из Дании по имени Роза. Приедет вместе с сыном, они собираются провести здесь около недели. Я не могу ей отказать.
— Ах вот что… И ты будешь как-то развлекать их все эти дни?
— Осталось еще семь минут до закрытия, рада тебе сообщить.
— Я не думал об этом… Она сказала, что у нее нет особенных дел, просто хочет отдохнуть и получить удовольствие от того, что наконец побывает здесь.
— А в какое время вы открываетесь утром?
— Это родственники?
— В восемь часов.
— Спасибо.
— Нет, но она хорошо знала отца и встречалась с ним в Дании…
— Вот как… И что?..
Знаю, что это смешно, но я вернулась сюда в восемь утра, прихватив с собой газету. Заказала кофе с молоком и бриошь, села, заняв место за вешалкой для пальто так, чтобы Брендан не смог увидеть меня, если он придет. На этот раз за стойкой были две женщины средних лет, мужчина на кухне, расположенной за дверями, открывающимися в обе стороны.
— По правде говоря, понятия не имею. К тому времени, как он переехал в Копенгаген, между ним и моей матерью все было кончено. Я не имею привычки задавать слишком много вопросов, хотя, полагаю, мне следует воспользоваться возможностью и узнать, чем он там занимался, прежде чем заболел туберкулезом. — Пальми сделал паузу, потом продолжил: — Хрольвюр, кстати, тоже был в Копенгагене в это время, но, кажется, не очень много общался с отцом, хотя в свое время здесь, в Сиглуфьордюре, они очень дружили.
— Да, расспроси ее хорошенько, не часто предоставляется такая возможность. Надеюсь, старушка не утонет здесь в снегу.
Просидела в кафе полтора часа, выпив еще две чашки кофе, а потом, пошатываясь от кофеина и утомления, вышла из кафе, села в свой автофургон, чтобы немного посидеть в нем. Позвонила Биллу и сказала, что дня два меня не будет на работе, потом оставила сообщение на автоответчике Дона с извинением за то, что пока не приду, чтобы закончить работу, но и с обещанием закончить ее в скором времени. Не уточнила когда, потому что не знала, когда это будет, и мне не хотелось думать о бесполезности моей затеи. Лондон такой огромный, перенаселенный город, в котором легко спрятаться так, что тебя никогда и никто не сможет найти. Возможно, Брендан просто проходил мимо и заглянул в кафе, но больше никогда не вернется сюда, а я буду прятаться в уголке за раскрытой газетой, с пересохшим ртом и колотящимся сердцем, ожидая, что может произойти что-то. Или он может быть где-то через дорогу, в окне верхнего этажа на лестнице, откуда и смотрит вниз. Возможно, сейчас он идет по улице, и если я не потороплюсь, то пропущу его. Наверное, именно так сходят с ума — сидя в кафе, пригнувшись за газетой, прячась в автофургоне, расхаживая по улицам в районе Лондона, расположенном на расстоянии многих и многих миль от дома.
— Я тоже на это надеюсь.
Пальми похлопал Ульвюра по плечу и распрощался с ним.
Зашла в магазин, в котором продавали свечи и ветряные колокольчики, и провела какое-то время, выбирая и покупая стеклянную салатницу и плавучие свечи в виде водяных лилий, постоянно выглядывая через окно на улицу. Забежала в булочную и купила круглый черный дрожжевой хлеб, который стоил так дорого, что сначала я подумала, что запятая десятичной дроби поставлена не на том месте. Медленно прошлась дальше по улице, потом вернулась обратно. Зашла в книжный магазин и купила путеводитель для пеших прогулок по Лондону и его ближайшим окрестностям. Купила блок линованной бумаги для заметок и ручку в магазине канцелярских товаров, а также немного конфет, чтобы скрасить свое ночное бдение. Снова вернулась в кафе «Крэбтриз», в котором сейчас было полно посетителей.
* * *
Лейвюр Торлакссон, разнорабочий «Актерского содружества», быстро убрал реквизит и поспешил в магазин, едва успев до закрытия. Он был единственным покупателем. Без особого интереса он осмотрел содержимое витрин с холодильными установками. Его внимание привлекла табличка со специальным предложением: «Говяжий фарш по ценам четверга». Звучало заманчиво. И выглядело это более соблазнительно, чем лежавшие рядом жалкие куриные голени и дряблые куриные грудки.
В кафе вернулась та молодая женщина, которая работала прошлым вечером, а также два официанта, похожие на студентов. Она суетилась, обслуживая посетителей, которые пришли в рабочий перерыв на ленч, но узнала меня и кивнула, когда я заказывала суп из белой фасоли и стакан сверкающей воды. Села в свой незаметный уголок и стала листать путеводитель. Ела очень медленно и, после того как съела все, заказала чашку чая. Когда открывалась дверь, нагибалась под стол, будто бы завязывая шнурок, затем выглядывала из-под стола, чтобы проверить, кто вошел. Сразу после двух часов опять вышла на улицу и стала ходить по ней вперед и назад, бесцельно и уже со стертыми ногами, чувствуя себя совершенно несчастной от невыполнимости своей задачи. Сказала себе, что буду здесь только до закрытия, а днем просто загляну.
Лейвюру было за тридцать, и ему очень нравилась его работа в «Актерском содружестве». До премьеры оставалось всего два дня. Театр был прекрасным способом заглушить воспоминания, и Лейвюр был особенно рад тому, что премьера состоится в тот день, когда ему определенно понадобится отвлечься. Пятнадцатого января.
В половине пятого молодая женщина в кафе, мягко говоря, просто удивилась, увидев меня еще раз. Я заказала чайник чая и кусочек торта, сбрызнутого лимонным соком.
Эта дата запечатлелась в его памяти, как и другая — в канун Нового года более двадцати лет назад. Ему было одиннадцать лет. Рождество его привлекало тогда гораздо меньше, чем новогодняя ночь с фейерверками. На тот момент он был достаточно взрослым, чтобы помочь отцу и старшему брату запускать петарды. Он ждал этого дня несколько недель. Его семнадцатилетний брат Арни в тот год руководил подготовкой к Новому году и специально скопил денег, чтобы купить побольше петард, чем обычно. А потом Лейвюр заболел гриппом, и родители категорически отказались выпускать его из дома, чтобы принять участие в празднике, обрекая тем самым наблюдать за фейерверком через окно. А это совсем не одно и то же, что видеть их воочию в темноте зимней ночи. Слишком взрослый, чтобы плакать, Лейвюр, исполненный разочарования и жалости к себе, заперся в своей крошечной спальне в задней части дома и выглядывал из окошка, когда рядом вспыхивали огни фейерверков, но решительно отказывался выходить из своей комнаты, чтобы посмотреть главное торжество, которое проходило перед домом.
В семь вернулась, чтобы заказать лазанью с овощами и зеленый салат, но просто отодвинула салат за тарелку и ушла. Завела автофургон и припарковала его совсем близко перед кафе, съежилась в угасающем свете дня, ожидая, когда оно закроется. Посидела немного, ничего не делая, просто уставясь на очертания зданий на фоне неба. Чувствовала, что я очень далеко от дома. В полном отчаянии и одиночестве. Экспромтом снова позвонила Дону и, когда он ответил, пока не передумала, сказала:
В последующие дни семья Лейвюра не раз вспоминала, как хорошо Арни справился со своей задачей и как здорово все у него получилось, но Лейвюр по-прежнему пытался убедить себя, что уединиться в своей комнате было правильным решением. Конечно, Арни догадывался о подлинных чувствах брата и пытался подбодрить его; пообещал, что в следующем году они будут вместе запускать петарды. Но это была их последняя совместная новогодняя ночь.
— Эта вечеринка с напитками, о которой ты упоминал… ты это имел в виду?
Лейвюр значился в телефонной книге как столяр. Хотя он, вообще говоря, выдавал желаемое за действительное. Правда, он всегда любил мастерить что-то своими руками и всегда хотел стать столяром. Когда ему еще не было десяти, братья решили, что откроют в Сиглуфьордюре большую столярную мастерскую, — в глазах десятилетнего мальчишки идеальное будущее представлялось в виде гаража с молотками, досками, пилами; и он также знал, что у него есть брат, который никогда не бросает слов на ветер.
— Да, — ответил он без колебаний. — Когда? Где?
Но это, как и многие другие обещания, так никогда и не осуществилось.
— Не сейчас. Завтра?
После окончания школы Лейвюр поступил в технический колледж, а затем, вернувшись в Сиглуфьордюр, организовал небольшую мастерскую в своей квартире. В доме имелось два этажа, Лейвюр занимал квартиру на втором. Она была достаточно большой для холостого мужчины — жил он не один, а с лабрадором. Одну комнату Лейвюр отвел под мастерскую, которую сдавал желающим, причем плату брал не такую большую, как его конкуренты, приехавшие с юга, но заказчиков все равно было мало. Хотя тут было спокойнее, чем в больших мастерских, и люди сами ремесленничали, вместо того чтобы обращаться к профессиональным столярам. Лейвюр не сдавался, в свободное время он и сам работал в мастерской. Так хотел его брат.
— Прекрасно.
Кроме того, после возвращения в Сиглуфьордюр Лейвюр устроился на заправку, где получал твердую зарплату. Ему никогда не приходило в голову остаться в Акюрейри, где он мог бы найти работу получше, потому что ему не хотелось расставаться с родителями. В то же время ему не очень нравилось жить вместе с ними, хотя они и настаивали на этом, но он не поддавался.
В его голосе прозвучало неподдельное удовольствие, и ощущение его теплоты оставалось со мной даже после того, как я уже попрощалась с ним. Немного солнца во мраке.
А они боялись потерять и второго сына.
Маленькая квартирка на Тормодсгата стала его домом, и он чувствовал себя там очень комфортно. Работа с деревом доставляла ему удовольствие, именно в это время он ощущал себя счастливым — в другом мире, в своем собственном мире, где ничто не могло его побеспокоить. Театр стал для него находкой, давая ему возможность раскрыть свои таланты, хотя работа там не оплачивалась. За участие в любительских постановках никому не платили, насколько он знал, но это было престижным.
С годами его изделия становились все лучше и вызывали все больше похвал, и в конце концов он стал создавать декорации уже для каждой постановки в театре — ему был дан карт-бланш в пределах, установленных Хрольвюром и Ульвюром. Эта колоритная парочка всегда добивалась своего и знала, чего хочет. Лейвюр не имел привычки вступать с кем-либо в споры, оставлял это для других.
Должно быть, я задремала, потому что резко очнулась и увидела, что стало темнеть, толпы людей на улицах поредели, хотя около бара, находящегося дальше у дороги, и собралась кучка людей. Было уже около девяти, я оцепенела, была раздражена, меня мучила жажда. Повернула ключ зажигания, включила фары, переключила сцепление на задний ход, сняла тормоза, взглянула в зеркало заднего вида и замерла.
Время от времени Лейвюр выходил на сцену в качестве актера. В их маленьком «Актерском содружестве» каждый вносил свою лепту в спектакль, и исполнители второстепенных ролей должны были помогать исполнителям главных. Лейвюру выпадали порой совсем крошечные роли в несколько слов, которые он повторял, пока они не начинали отскакивать от зубов. При этом он всегда испытывал страх, оказываясь на сцене, но раз уж ты состоишь в «Актерском содружестве», с этим ничего не поделаешь.
Если я смогла увидеть его в зеркало, мог ли он увидеть меня? Нет, безусловно, нет. В зеркале было отражение только полоски лица, два глаза. Выключила зажигание, фары и опустилась ниже на сиденье. Через несколько секунд он прошел мимо моего автофургона. Он был на расстоянии двух футов от меня. В темноте затаила дыхание. Он остановился у входной двери кафе «Крэбтриз», где молодая женщина переворачивала табличку с надписью «Открыто» на другую сторону, где было написано «Закрыто». Когда она увидела Брендана, засияла от радости, подняла руку, приветствуя его, а потом открыла ему дверь. Я немного выпрямилась на сиденье и наблюдала, как он обнял ее, она прильнула к нему, а он поцеловал ее в глаза, потом в губы.
Однако главной частью его театральной деятельности была работа за занавесом.
Его день начинался с выгуливания собаки. По окончании работы на автозаправке он шел в плавательный бассейн. Не для того чтобы поплавать, это он оставлял другим, а чтобы позаниматься со штангой. В тренажерном зале он привык встречаться с некоторыми завсегдатаями, хотя не все они так строго придерживались установленного распорядка, как он. Там бывали парни из футбольной команды, моложе его, конечно, а также его соседи с первого этажа, Карл — артист из «Актерского содружества» — и Линда. Это было очень хорошее место, где можно было забыть о неприятностях дня, расслабиться и набраться сил для прогулки с собакой и вечерней работы в мастерской. Он проводил в мастерской каждый вечер независимо от других занятий, мастерил что-то для дома или в подарок.
Да, здесь, в Сиглуфьордюре, ему все нравилось. Кроме того дня, 15 января 1986 года. Он навсегда остался в его памяти.
Говорят, время лечит, но Лейвюр сомневался в справедливости этих слов. Боль утраты осталась в его душе до сих пор. И он все еще не мог простить убийцу своего брата. Он — или она, — вероятно, жил сейчас своей жизнью, не вспоминая о прошлом. Возможно, этот человек даже не знал Арни и его совсем не заботило, что или кого оставил этот мальчишка после себя.
Она была очень красивая, новая герлфренд Брендана. И очень молоденькая, не более двадцати одного или двух лет. Он вскружил ей голову. Я наблюдала, как она запустила свои руки ему в густые волосы и притянула его лицо снова к себе; я закрыла глаза и громко застонала. Что бы ни говорил Дон, что бы ни подсказывал мне здравый смысл, я не могла оставить это так, но не сейчас, когда я видела паутинку морщинок на ее переносице и ее сияющие глаза.
Арни, несомненно, пожелал бы, чтобы его семья продолжала жить как прежде, сняв с безрассудного водителя всякую ответственность. Именно таким был Арни — простодушный паренек, всегда готовый прощать.
А Лейвюр никогда и ничего не прощал.
Женщина взяла свое пальто и закрыла дверь. Она помахала рукой, прощаясь с кем-то, кто еще оставался в кафе, затем они с Бренданом, держась за руки, пошли по дороге, по которой он пришел сюда, в обратном направлении. Я подождала, пока они почти скрылись из виду, затем вышла из автофургона и последовала за ними, молясь, чтобы он не обернулся и не увидел меня, тайком следующую за ними на расстоянии. Они остановились перед дверью между магазином по продаже велосипедов и бакалейно-гастрономическим магазином, работающим круглосуточно, разделились, пока девушка копалась в кармане, доставая ключ. Ее квартира, очевидно, подумала я. Это естественно. Брендан был кукушкой в гнездах других людей. Она открыла дверь, и они исчезли внутри.
* * *
Линда Кристенсен отпросилась с работы пораньше, сказала, что плохо себя чувствует.
Дверь закрылась, спустя несколько минут в окне на верхнем этаже загорелся свет. В течение какого-то мгновения я видела, как Брендан стоял у окна при включенном свете. Он закрыл занавески.
Она радовалась, что в последние дни шел легкий снег. Было холодно, но темнота угнетала еще больше.
— Я ухожу, — крикнула она дежурной медсестре.
Линда безупречно говорила по-исландски, она родилась в Исландии, но долго жила в Дании. Датский акцент, который был у нее в первый год после переезда в Исландию, теперь совершенно исчез. Тем не менее все считали ее больше датчанкой, чем исландкой, и она чувствовала себя чужой тут. Может быть, со временем это изменится.
Линда надела пальто и вышла на улицу.
* * *